Текст книги "Номер 23 (СИ)"

Автор книги: Елизавета Мальчикова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Кровь и огонь

Кровь и огонь

Глава восемь.

Кровь и огонь.

– Цела? – Отстранившись, Марк разглядывает каждую черточку моего лица.

Я киваю.

Марк берёт меня за руку, и ведёт к машине, – отвезу домой.

– Марк, что за игры? – Злость уже на него подкатывает судорожно, а он молча тянет меня за собой.

Я вырываю свою руку, заставляя его оглянуться: – чего ты хочешь от меня? Ты пробираешься ко мне в дом по ночам, потому что, что? Ты, то показываешь мне свои лучшие стороны, то самые худшие, будто специально заставляя тебя ненавидеть! – Голос срывается на крик, не в силах сдержать слёзы начинаю всхлипывать, – ты твердишь о доверии, а сам только закрываешься от меня! Хватит меня мучить! Я не вещь!

Проходят мучительные секунды. Глаза щиплет от горячих слёз, а он просто подхватывает меня на плечо и несёт к машине.

– Отпусти! – Выкрикиваю я.

Нет реакции, только широкие шаги по асфальту.

– Ты мерзкий флёр, отпусти меня! – Злость, гнев, раздражение – всё перемешивается во мне горьким комом, и я бью кулаком по широкой спине, дрыгаю ногами в исступлении. Бью снова, желая, чтобы он физически почувствовал мою ярость.

По улице прокатывается короткий звук сигнализации «Хаммера», открывается дверь, я оказываюсь в салоне, колени вдавились в мягкое сиденье.

Я хочу сесть, но руки уверенно тянут мои бёдра на себя.Оглянувшись, наши глаза встречаются. Лицо всё ещё скрыто под балаклавой, голубые глаза смотрят испытующе.– Внутри меня горит дикий огонь, если ты коснёшься языков пламени – превратишься в пепел. – Плечи Марка почти касаются потолка, пальцы тянут за резинку моих спортивных штанов.– Я уже коснулась. – Говорю я, не разрывая зрительного контакта.– Хочешь сгореть вместе со мной? – Рука сжимает ягодицу.– Хочу.На меня обрушивается сильный шлепок, я вскрикиваю и опускаю голову. Не давая опомниться – снова шлепок. Я пытаюсь поймать ртом воздух, но через секунду снова. Ладонь ласково проводит по разгорячённой коже. Награда – пальцы успокаивающе проводят вдоль позвоночника.Все, что я чувствую дальше – лёгкая ткань соскользнула к коленям и горячее прикосновение языка Марка к пульсирующей точке.Губы раскрываются в безвучном«ахе» , тело не произвольно дёргается.Наказание – хлесткий удар по ягодице.– Не шевелись.Язык дотрагивется моей дырочки, спускается ниже, целуя и посасывая клитор.Из груди вырываются сладостные стоны.– Пожалуйста, Марк.Отстранившись, он замер. Секунды становятся мучительными, но я стою не шелохнувшись.Подходит ещё секунда, тело начинает трясти. Не выдержав напряжения, прижимаюсь попой к его твёрдо плоти.– Не шевелись, – повторяет хрипло.Широкая ладонь шлёпает по заднице, сделав небольшую паузу, ударил снова. В этой паузе Марк давал молчаливый выбор – уйти или сгореть без остатка. Каждый вдох давался тяжелее, но я осталась, я хотела разговаривать на его тонком и болезненно – сладостном языке. Одна рука Марка легла мне на затылок, пальцы легко надавили. Большой палец другой вошёл туда, где собралось всё напряжение. Я не посмела пошевелиться, только прикрыла глаза. Надавил, я почувствовала, как вся сжалась. – Рано. Казалось, мир за окном больше не существовал. Всё моё существо сконцентрировалось на пальце внутри меня, на дыхании, на словах Марка. Любовь – это когда ты совсем не понимаешь человека, но всё равно остаёшься. А я люблю. Пытка продолжалась – палец скользнул глубже, без спешки, не грубо, мучительно медленно. Надавил. Не больно, но ощутимо. Резко вышел, снова оставляя на самом краю. Рука, та, что покоилась на затылке, поднялась к волосам. Запустила пальцы в пряди у виска. Потянула мягко, без силы, но кожа головы всё равно загорелась. Всё тело сотрясалось от желания, в логтях нарастало лёгкое покалывание, но я выстою. Награда – плоть вторглась в меня. Горячая, твёрдая. Я застонала. – Хорошая девочка. Марк двигался быстро, жёстко. Я была уже готова разорваться на мириады мелких кусочков, как раздалось басовитое: – кончай. Оргазм настиг бурно, киска конвульсивно сжималась на плоти моего мучителя. Марк тяжело опустился на сиденье, притягивая меня на колени. Обнял, едва раскачивая на руках, как младенца.

Города коснулся багрово – золотистый рассвет. Я открыла глаза, но не позволила себе пошевелиться, боясь разорвать такие тёплые объятия. Марк смотрел прямо перед собой, балаклава снята. Он всю ночь просидел в одной позе, чтобы не нарушить мой сон.

– Как спалось? – Голос мягкий, спокойный.

Вместо ответа я целую его в губы, рукой касаясь сильной скулы. Поцелуй выходит долгий, ласковый.

Отстранившись, заглядываю Марку прямо в глаза: – я хочу узнать тебя.

Марк кивает, улыбка касается его губ: – мне казалось тебе нравиться трахаться в этой тачке.

Я улыбаюсь в ответ: – если хочешь снова отшлёпать меня прямо здесь – своди на свидание.

Марк улыбается шире, чуть опуская плечи. Улыбка лучезарная, озорная, юношеская: – конфеты, цветы, кино и подобная сопливая хрень?

Я киваю.

– Как ты скажешь, моя девочка, как ты скажешь.

«Хаммер» останавливается на пяточке, не придумав, как объясниться с сыном, решаю проскользнуть в дом с заднего двора, однако Ёжик сидит на лестнице. Я замираю, будто это я ребёнок, который пришёл домой слишком поздно.

В руках дымящаяся чашка. Он по – хитрому улыбается: мам, если ты с кем – то встречаешься, можешь не прятаться.

Я молчу, разглядывая свои скальники.

– И отвечая на твой немой вопрос – нет, я его не видел, но зато пару раз заметил тебя, крадущуюся ночью по дому.

– Прости.

Сын делает большой глоток: – тебе не за что извиняться. Папа бы этого хотел.

– Ох, Ёжик. – Слёзы сами катятся по моим щекам, я подхожу к сыну и порывисто обнимаю его, – прости. – Отстраняюсь и смахиваю слёзы.

– Он с твоей работы, да? Менеджер, какой – то, или директор.

Поднимаюсь в свою спальню, по пути взъерошив причёску сына: – я пока не готова об этом говорить.

Быстрым движением Ёжик поправляет свои волосы, улыбаясь во весь рот, кивает.

* * *

Квартира ублюдка на третьем этаже заветшалой хрущёвки, дверь – изъеденная временем, обтянутая дермантином. Внутри – почти нет мебели, линолеум местами выбеленный.

Вешалка у стены, на одном крючке которой куртка Марики, на другом – мужская, заляпанная кровью.

– Кто там ещё?

Я беру его биту, в коридор выходит Марика, увидев меня, сразу заливается слезами: – нет, Марк, ему ведь уже досталось.

Она пытается схватить меня за плечо, но я грубо толкаю девчонку в сторону.

– Нет, Марк. Тоха, беги. Пожалуйста.

– Я не знал. – Увидев меня, ублюдок пытается встать с раскладного дивана, но я толкаю его ногой в грудь. Бита обрушилась ему на плечо, потом снизу, в скулу.

Снова удар – затылок ублюдка с глухим стуком ударился о подлокотник дивана. Кровь брызнула на белые обои в цветочек. Он замычал, красные слюни заляпали диван.

– Я… я не знаю. Он убьёт его. – Эхом прошёлся заикающийся голос Марики.

Бита ударила в рёбра, ублюдок свернулся в позе эмбриона.

– П ро ссс.

Не прощу – бью точно в колено, чтобы на всю жизнь запомнил, и он запомнит.

Ублюдок больше не двигался, я сжимаю рукоять биты до боли в запястье.

Чья – то рука хватает меня за плечо – зелёные глаза обеспокоены, брови сошлись у переносицы.

– Всё, друг, он своё получил. – Мягкий голос выводит меня на поверхность.

Бита падает на пол, накрываю руку друга своей – пальцы в мелких каплях крови.

– Идём, двадцать третий, – Богдан уводит меня в ванную, из крана льётся холодная вода.

Тщательно омываю руки, успокаивающий холодок обдаёт лицо.

Отражение зелёных глаз в заляпанном зеркале не осуждает, не судит, не клеймит: – надеюсь, она того стоила.

Смотрю в глаза, едва заметно кивнув.

Забираю биту и мы выходим. Запах вчерашней еды смешивается с металлическим, свежим.

Тёмный язык любви

Тёмный язык любви

Глава девять.

Тёмный язык любви.

– Думаешь, он заявит? – ловлю взгляд зелёных глаз в зеркале заднего вида.

– Переживаешь, что в грязном деле промелькнёшь?– Я на заднем сиденье чищу анорак от крови.

– Конечно, я переживаю, Марк. У меня нет столько денег, сколько у тебя, чтобы подмазать мусоров в случае чего. Если тренер узнает, меня лишат стипендии, Марк. Вдумайся в это! Я дорожу учёбой.

– Не надо было приезжать.

– Жестоко.

Машина плавно останавливается. Богдан глушит мотор, пальцы опускаются на ручку дверцы. – Не заявит.

Богдан кивает, выходит из машины. Я опускаю стекло: – Я позабочусь об этом.

– Завтра тренировка. Не опаздывай.

* * *

В полной темноте, сквозь шум ветра я могла различить бульканье воды, а через несколько шагов -ровный, низкий гул дизеля.

– Открывай, – шепнул он басовито, и моему взору открылся белый борт огромной яхты. Она тихо покачивалась на вечерней волне, будто убаюкивая. Закат разлился по воде расплавленным золотом. Взгляд выхватил витиеватые синие буквы: «Анастасия».

– Боже мой… – все слова вдруг забылись от детского восторга. Я порывисто обняла Марка.

– Всё самое лучшее для моей маленькой девочки.

– Ты сошёл с ума, – я рассмеялась громко и звонко.

Марк взял меня за руку, и мы поднялись на борт. Высокая фигура двинулась к штурвалу, а я просто стояла на одном месте, вдыхая речной воздух. Едва коснувшись ограждения, меня посетила странная мысль: «Разве это может быть реальностью?» Однако это была реальность. Марк кивнул на миниатюрный стол у диванчика тёплого кофейного цвета: – Чай?

Сейчас он, наконец, выглядел на свой возраст: ветер трепал его чуть волнистые волосы; серёжка в ухе; добрая, почти мальчишеская улыбка. Я кивнула, налила в стеклянный заварочник кипяток, добавила пару кусочков яблока, лимонные дольки. Капельки сока стекали по руке. Взяла салфетку, но Марк перехватил моё запястье. Губы коснулись подушечек пальцев, а потом – горячий язык. Рот приоткрылся сам, но Марк лишь опустил мою руку себе на бедро, добавил в чайник сухие зелёные листики и разлил напиток спокойно, размеренно. Будто только что мои пальцы не были у него во рту. От воды тянуло прохладой. Марк накинул мне на плечи шерстяной плед цвета оливы, хотя знобило по-настоящему не от ветра, а от того, как он смотрел – будто я для него вся жизнь. Марк заглушил двигатель и принёс на плоских идеально белых тарелках пасту с морепродуктами.

– Надеюсь, у тебя нет аллергии.

Я отрицательно покачала головой.

Он кивнул: – Отлично. Ешь.

Яхта дрейфовала, медленно поворачиваясь носом, и каждый поворот выкатывал перед нами новый пейзаж: то одинокого рыбака с тусклым фонарём; то пустой пляж; то просто воду, уходящую к горизонту.

– Ты доверяешь мне? – неожиданно для себя самой спросила я.

Марк ответил: – Да.

– Кто тебя ранил?

– Отец. – Над Марком снова повисла тьма, тёмной пеленой воплотившись в его глазах.

Я пододвинулась к нему, обняла, положила ладонь на щёку. – Ты должен мне рассказать.

– Нет.

Я резко поднялась на ноги и подошла к самому краю, заглядывая за борт. Чёрная вода не отражала ничего, только тьму, плотную и абсолютную, и в ней – моё собственное лицо, бледное пятно, которое и было всем, что отделяло мир от бездны.

– Я должна знать. Мне это просто необходимо, чтобы…

Сильные руки обхватили за талию. Горячие, но короткие поцелуи обрушились на шею, уши, щёки. Резко развернул к себе и поцеловал в губы – страстно, придерживая голову рукой, а после подхватил на руки. Следующее, что я почувствовала – давление ледяной воды. Голова оказалась на поверхности, я хватаю ртом воздух, но не могу произнести ни слова.

– Страх, Настя. Ты его чувствуешь? Вода у тебя в носу и горле шипит, тело начинает покалывать. Понемногу выворачивая душу наизнанку.

Меня начинает колотить, зубы отплясывают дрожь. Хочу пошевелить рукой, но она не слушается. – Всё твоё тело – это проволока, по которой раздаётся гул электрического разряда. Ты это чувствуешь, но столбенеешь. Зачем тебе это, Настя? Я хочу быть с тобой, так и ты просто будь рядом.

Дыхание сбивается, от холода тело бьют конвульсивные судороги. Ломота в икре настолько сурова, что я чувствую только её.

– Марк, я… – шепчу я, и мне самой кажется, будто я беззвучно открываю рот, как рыба.

– Дальше будет очень больно, Настя. Так больно, что всё твоё естество не сможет больше этого терпеть, но тело выдаст судорогу от нового пореза, напоминая, что ты ещё не сдох. Хотела чувствовать то, что чувствовал я? Наслаждайся!

– Не умею… Не умею пла… – От конвульсий я закусила себе щёку. На языке появился металлический привкус. Голова начала кружиться. Перед глазами поплыли белые пятна, губы онемели, а каждый стук сердца отбивал марш в висках.

– Не надо заглядывать в мою темноту. Просто люби меня, Настя!

Пытаюсь из последних сил удержаться на воде, но приходит спасительный ступор, который притупляет все остальные чувства, и я камнем иду на дно.

Марк скидывает вязаное поло и ныряет в воду. Всё, что я чувствую дальше – это сильные мужские руки.

Прихожу в себя в каюте на широкой кровати, полностью голая, под несколькими одеялами. Из иллюминатора просвечивается розово-жёлтый закат.

Марк заходит внутрь: голубые глаза потемнели; торс оголён; в руках джутовая верёвка:– На пол.

Горло ещё горело, поэтому я молча покорилась. Марк двигался, как пантера, окутывая первобытным страхом свою жертву. Верёвка легла на кожу медленно, почти ласково. Джут, натёртый пчелиным воском, пах летним лугом и деревьями. Марк начал с запястий, каждый виток ложился бережно, но страх в душе нарастал всё больше.

– Мне страшно, – сказала я и увидела в отражении зеркала на гардеробе, как Марк поднял голову.

– Отключи это чувство. Будь той, кто залез на высотку без страховки.

Марк опустил голову и зафиксировал узел большим пальцем, и прежде чем затянуть, посмотрел на одну половину моего лица – немой вопрос, готова ли я.

Я кивнула. Я готова.

Двойная верёвка прошла под ключицами, обогнула спину, методично вернулась под руки. Тёплые пальцы стянули узлы в области лопаток, заставляя прогнуться. Однако боли от сжатия я не почувствовала. Я была глиной в руках умелого гончара. Марк замедлился – верёвка прошла под ягодицами, сошлась на животе в узле. В отражении Марк затянул верёвку всей ладонью, чтобы распределить давление, а кожа не собралась в складку.

– Выдыхай.

Я повиновалась.

Застоявший воздух вышел изо рта единым потоком. Стало очень легко. Верёвка коснулась линии обвязки, ушла вверх, к затылку. Я сглотнула и на секунду задержала дыхание.

– Следи за дыханием.

Верёвка образовала ошейник, но не сомкнулась на шее. Я выдохнула со свистом. Марк поднял голову.

Губы пересохли. Я кивнула.

Ошейник из двух витков держит голову прямо, но мне совсем не больно. Марк встал, оглядывая свою жертву с ног до головы: – Сегодня обойдёмся без подвешивания.

Подвешивания? – промелькнуло в голове, и мои глаза расширились.

Марк сел напротив меня, держа в руках конец верёвки. Было странно сидеть перед ним абсолютно нагой, но внезапно пришло ощущение, будто весь мой собственный вес сместился, равномерно распределяясь по узлам, как кровь по венам. Марк наблюдал: как меняется моё дыхание; как медленно опускаются плечи; как разглаживается морщинка на лбу. Воздух внезапно стал эфемерным, покалывание в теле – зыбким. В темноте комнаты существовали только бездонные голубые глаза и моё ровное дыхание. Марк чуть потянул на себя – тело почувствовало, как верёвка прошлась через все узлы, легко коснувшись кожи. В сознании проскользнули его слова:«Я хочу быть с тобой, так и ты просто будь рядом».

Наконец я поняла, что это и есть связь. Не нужно объясняться, кричать, что-то выяснять или доказывать. Достаточно просто быть рядом. Здесь боль и доверие слились в одно целое – тёмный язык любви.

Игра

Игра

Глава десять.

Игра.

Тёплым субботним утром я сидела на трибуне. Ветер играл листьями на площадке у поля. Секции студенческого сектора переполнены, а талисман-медведь активно махал лапами, подставляя то одну сторону, то другую для селфи. По периметру поля искрили рекламные баннеры. Игроки вышли на поле – все как один рослые парни. Капитаны собрались в центре: монетка взлетела. Глаза выхватили взгляд сына. Я кивнула ему. Ёжик кивнул в ответ. Линейные стороны выстроились по обе стороны от мяча, принимающая команда выстроила клин. Рефери поднял руку, продул свисток. Мяч взмыл вверх. Он завис на мгновение в прохладном осеннем воздухе, и все многочисленные головы повернулись туда же. Возвратник поймал его, прижал к рёбрам.

Чей-то пристальный взгляд испепелял спину. Оборачиваться не стала, только выхватила фигуру Ёжика. Два ряда исполинских тел столкнулись друг с другом на одной линии. Возвратник нашёл щель, рванул влево, налетел на корнера.

Взгляд со спины не думал смещаться. Я всё-таки оглянулась – на трибуне уровнем выше сидела девчонка: белые волосы собраны в пучок; слишком яркий макияж; кожанка застёгнута до соблазнительной линии груди.

Стоп, я её видела раньше.

Как на заказ, в памяти всплывает:«Минуя последний этаж, с силой дёргаю дверь подъезда, размазывая по лицу то ли пот, то ли слёзы. Невидящим взглядом проношусь мимо компании молодёжи. – Эй, старушенция, понравилось? – девчонка смеётся дерзко, громко. Хохот подхватывает парень в зелёной балаклаве с рожками. Я не реагирую, прибавляю шаг, но спину разрывает глухая боль. Оглядываюсь – в руках у малолетки бита. Не дав себе отчёта, с размаху бью её кулаком в нос».

Девчонка смотрит на меня в упор. Тот же дерзкий взгляд. Её рука играется собачкой на молнии – верх-вниз, верх-вниз. Самодовольная ухмылка касается тонких губ, она кивает на поле. Я всматриваюсь: исполинские фигуры собрались в один круг; квотербек – номер двадцать третий. Под шлемом не видно волос. Он что-то объясняет команде, бурно жестикулируя. Игроки начали разбегаться. Двадцать третий повернул голову на трибуны. Голубые глаза выдёргивают мой взгляд. Секунда, две – в уголках глаз собрались до жути знакомые морщинки. Центр всучил мяч между ног. Двадцать третий уверенно ловит его.

И тут до меня доходит – Марк. Это Марк. Он не просто ровесник Ёжика, он учится на одном курсе вместе с моим сыном.

Дерьмо!

Воздуха катастрофически не хватает, поле сужается до единственной точки – цифры на форме Марка. Он знал с самого начала, что я мать его сокурсника, или знакомство правда было случайностью? Снова оглянувшись, теперь уже на выход со стадиона. Тело дёрнулось – нет! Нельзя, мой сын в команде. Я должна досмотреть игру.

Двадцать третий заметил давление, без усилий уклонился от мяча. Закрутился и бросил высоко.

А Ёжик знает? Может, это у них дебильная подростковая шутка вроде «уложи в кровать мою мамочку за несколько дней»? Нет, Богдан так бы со мной не поступил.

Мяч взлетел по дуге, описывая круги в воздухе. Воздух… Мне становится трудно дышать. Судорожно расстёгиваю плащ.

Тачдаун! Трибуны превратились в один громкий, единый гул. Крики разрывали ушные перепонки. На ватных ногах заставляю тело подняться. На лице двадцать третьего не выражалось абсолютно ничего, только тихое спокойствие.

Когда игра закончилась, я спустилась к невысокому бортику и обняла сына: – Ты молодец, Ёжик. Богдан снимает шлем. Марк идёт уверенным шагом прямо к нам.Уходи. Зачем ты это делаешь? Уходи!

Шаг, ещё шаг. Мне хочется провалиться сквозь землю.

– Можно?

Меня охватывает неконтролируемая паника, когда плечи Марка равняются с плечами сына, и он по-дружески обнимает его. Голубые глаза разглядывают моё лицо.

– Мам! – голос сына выводит меня из оцепенения.

– Что, Ёжик? Прости, не расслышала.

– Это Марк. Мой друг. Я пообещал ему ужин в нашем доме, если мы надерём задницу кроликам. «Это исключено», – хочу выкрикнуть я, но натягиваю милую улыбку и отвечаю вслух: – Конечно, без проблем.

– Ты какая-то странная.

– Я очень переживала за тебя, Ёжик. Идите переодевайтесь, я жду в машине.

– У Марка «Хаммер», мы доберёмся. Заедем за хорошим вином.

Я киваю и целую сына в щёку: – Есть предпочтения?

Торс Марка чуть наклоняется вперёд, так, чтобы заметила только я: – Стейк. Горячий. Прожарка – медиум рэр. С обильным соком.

Я сглатываю и киваю.

Парни удаляются, а я стою на прохладном ветерке, трясясь, словно в лихорадке.

Трясущимися руками обсушиваю мясо бумажной салфеткой. Ставлю чугунную сковороду на огонь, жду, когда поверхность раскалится. Выливаю подсолнечное масло. Никогда – оливковое, оно горит. Кладу на сковородку одним движением от себя три стейка, чтобы горячее масло не попало на кожу. Открывается входная дверь. Марк снимает свою куртку и остаётся в чёрной водолазке, под которой соблазнительно играют мышцы рук. Я отворачиваюсь. Ёжик убирает в морозилку красное грузинское вино. Две бутылки. Моё любимое.

– Твоё любимое, мам, с синей этикеткой.

Я киваю: – Мойте руки, мясо подходит.

Корочка стала тёмно-золотистой, с подпалинами. Переворачиваю стейки, спрыскиваю листья романо трюфельным соусом и отправляю в глубокую миску. Следом – петрушку и малюсенькие помидорки. На талию ложатся мужские ладони. Я пытаюсь оттолкнуть Марка спиной, но тот лишь целует меня в мочку уха и спокойно садится за стол. Выключаю газ, мясо ложится на тарелки. Ёжик садится рядом с Марком, аккуратно расставляя бокалы. Тарелки опускаются на стол – сначала перед Ёжиком, потом…

Внезапно в голову приходит безбашенная идея:«Подыграю Марку, если ему того хочется, только вот буду играть на своих правилах» .

– Что ж, Марк, расскажи о своей семье.

Длинные пальцы едва нажимают на нож – на разрезе открывается тонкая коричневая кайма, за ней полоса розового, а в центре – сочная, тёплая, красноватая мякоть: – Моя мать сбежала от отца с каким-то рокером, когда мне и года не было.

Я не унимаюсь: – А отец?

Марк медленно отправляет кусочек стейка в рот, тщательно пережёвывая: – Вина?

– Пожалуйста.

Тело Ёжика дёргается, но Марк останавливает его, кладя ладонь на плечо: – Я принесу. Ты сегодня выложился по полной, отдыхай, друг. – Бархатный голос нарочито выделил последнее слово.

Высокая фигура не торопясь идёт к холодильнику, по кухне раздаётся короткий хлоп, и красное вино разливается по бокалам.

– Так что насчёт отца? Он работает в городе?

Голубые глаза темнеют: – Насколько мне известно – нет.

Я делаю добрый глоток вина: – Вахтовик?

– Мам, не наседай.

– Нет, всё хорошо. – Марк откидывается на стуле. – Ублюдок умер, когда мне было тринадцать лет. После – многочисленные приюты, а по достижении совершеннолетия я забрал единственное хорошее, что оставил мой отец – деньги. И вот я здесь живу уже два года.

Понимаю, что зашла за черту, которую Марк так старательно прятал, и замолкаю, пряча досаду и злость на себя в вине: – Извини.

– Ничего страшного. Стейк очень хорош, Анастасия Сергеевна.

Мне становится не по себе от произношения собственного имени, ведь из уст Марка это прозвучало пошловато.

– Да, мам очень холос. – Ёжик икает.

Я не заметила, как сын опустошил целый бокал. – Извините, похоже, мне над… – Тело сына покачивается, и Марк ловит его.

– Пойдём, друг. – Марк уводит его наверх, а я пытаюсь убрать со стола, но пальцы дрожат. Кажется, я поняла, кто мучил Марка.

Выхожу на задний двор, чтобы проветрить голову. За спиной открывается дверь, тёплые ладони ложатся мне на плечи. Я с силой дёргаю плечом и отстраняюсь на шаг: – По-твоему, это игра? Ты играл с самого начала или когда узнал, что Богдан – мой сын?

Марк качает головой: – Не играл и играть не пытаюсь.

– Почему тогда не сказал?

Подушечки пальцев дотрагиваются до моей щеки: – А что бы это поменяло? Настя, я ведь уже говорил – не усложняй.

Разворачиваюсь на пятках и толкаю его в грудь: – Не усложняй? Сын – это всё, что у меня есть. Он – самая уязвимая моя часть! Если бы ты сказал сразу… – Я резко замолкаю.

– То что? – голубые глаза смотрят испытующе, ожидая ответа.

Боясь своего же ответа, я молча выхожу за калитку, быстро двигаюсь по участку, спускаясь вниз по небольшому холмику. Высокая фигура вырастает прямо передо мной, рука с силой хватает за шею: – Отвечай.

– Ничего бы не… – хрипло выдавливаю я.

Пальцы на шее сжимаются сильнее, лёгкое головокружение обволакивает быстро.

– Ну! – голубые глаза стали цвета чёрной тины.

Я бью ногой по его колену. Пальцы расслабляются, и я срываюсь с места. Бегу быстро, стараясь не оглядываться, но до ушей доносится хруст ветки позади. Невольно оглядываюсь и запинаюсь за корягу, падая на сухие листья. Сильная рука разворачивает меня к себе лицом. Марк оказывается надо мной.

– Помо… – ладонь накрывает мой рот, пальцы другой руки касаются шеи, спускаются ниже. Голубые глаза разглядывают меня неспешно, торс наклоняется ниже: – Ты моя. Всегда будешь моей.

Сознание вспомнило тот день:«Вы уверены?» Сделав шаг к нему навстречу, пальцы касаются его тёплой кожи. Невольно я разглядываю сильные мужские руки, закусывая нижнюю губу: – Угу, – как под гипнозом бормочу я. Неожиданно парень обходит меня, будто я крошечная преграда, кладёт пакет в багажник, закрывает его и удаляется, а я всё ещё стою на одном месте, не в силах пошевелиться. Дура! Дура! Дура! Круто развернувшись, я в два шага оказываюсь у водительской двери, быстро сажусь в машину и пытаюсь вставить ключ в зажигание. Из открытого окна доносится: – Милая маечка.

В слезах я мычу, пытаясь произнести его имя, но по лесу лишь гулко прокатывается стук моего собственного сердца.

Деревья стояли плотно друг к другу. Надо было бежать к дому. Слёзы катятся по щекам, смешиваясь с грязью.

Марк чуть ослабил хватку: – Скажи это.

Тело застыло, язык стал ватным. Марк выпрямился, пальцы скользнули под платье: – Говори.

– Стоп.

Марк замер, бросил на меня короткий взгляд, поднялся и бесшумно шагнул в темноту между деревьями, а я ещё долго лежала на сырой земле, не в силах унять слёзы.