Текст книги "Ольга, княгиня зимних волков"

Автор книги: Елизавета Дворецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

И сейчас Зорян беспокоился сразу о двух вещах, хотя вторую не вполне осознавал. О том, как найти дочь Сверкера, и о том, чтобы это оказалась именно та светлокосая румяная красавица, которую он видел в избе княгини. Именно такую он легко мог представить своей женой и княгиней зоричей! Свои будут рады, чужие обзавидуются.

Вот зоричи выбрались наверх обрыва. Вокруг никого не было, только поднявшийся ветер шумел в листве близкой опушки. Вечернее солнце спряталось за тучи, небо потемнело, как не бывает в долгие ясные вечера макушки лета, когда ночь словно не смеет опустить свой черный взор на веселую зеленую землю.

– Эй, смотри! – вдруг крикнул кто-то из кметей за спиной Зоряна.

В голосе слышался испуг. Князь обернулся: кметь показывал вниз, на воду. Зорян наклонился и вытянул шею, пытаясь рассмотреть, что там такое.

Вон плывет венок, еще какие-то пучки травы… вон что-то серо-белое… Рыбина дохлая, что ли? И лишь потом Зорян разглядел, что среди сорванной травы по Днепру плывет берестяная личина русалки. Та самая, с огромными угольными глазищами. Сердце дрогнуло: девушка где-то рядом! Где-то за этими деревьями! Выгоняя из себя русалочий дух, личины бросают в огонь или в воду. Если личина плывет здесь, значит, и снявшая ее не могла далеко уйти. И она в той стороне, выше по реке.

Со стороны луговины послышались крики, потом визг. Кто-то из парней рычал, будто медведь, и явно пытался кого-то покусать. Видно, ошалел от плясок, песен, беготни и тревожного завывания ветра в вершинах.

Соперники тоже не дремали. Зорян взмахнул рукой, призывая своих кметей скрытно рассыпаться вдоль опушки. Заходить в лес не имело смысла – если он разминется с невестой, то и не увидит, где она выйдет из чащи. А так была надежда ее перехватить.

Прячась за ветвями и постоянно вертя головой, чтобы не пропустить свою дичь или ловцов-соперников, Зорян осторожно двинулся по краю леса. Игры кончились: если ему сейчас попадется тот долговязый или еще кто-то из смолянских парней, кулачной потасовкой дело не кончится и поражения он более не потерпит. У него уговор со Сверкером, от которого зависит все его, Зоряна, будущее. С таким тестем он сбросит власть Киева. А потом унаследует Смолянскую землю. Смоляне примут его, поскольку в нем тоже есть кровь Велеборовичей. А объединенные в одних руках земли зоричей и смолян – это сила. Еще посмотрим, не будут ли когда-нибудь сыновья Ингвара киевского платить ему дань, как он платит сейчас!

О боги, только бы ее не упустить! Зорян знал, как упрям Сверкер и как хитроумен в достижении задуманного: если жених не сумеет отыскать невесту, ему ее под утро тайком вручат княжьи люди. Но не хотелось так опозориться с самого начала, показать тебя растяпой перед тестем! Потом всю жизнь смеяться будет!

О чуры, только бы она вышла из лесу где-то здесь! Ведь наверняка же ей отец велел искать Зоряна, как он ищет ее. И она-то знает его в лицо!

 
А где девки шли,
Подолами трясли! —
 

запел где-то в отдалении разухабистый мужской голос.

 
Там и рожь густа,
Умоло-тис-та!
 

Зорян невольно ускорил шаг, опасаясь, что соперники догонят.

Среди стволов мелькнуло что-то белое. Зорян бросился вперед и сразу увидел то самое лицо – округлое, румяное, с бойкими глазами. Девушка с испуганным видом прижалась к березе, держа перед собой большой сверток полотна. Мокрый. При виде чужих парней она пошевелилась, будто норовя убежать, сверток развернулся, и на траву упал длинный рукав русалочьей рубахи.

– Это ты!

У Зоряна камень пал с души. Он метнулся к девушке и схватил за руку. Она смотрела на него вытаращенными голубыми глазами и даже вроде хотела закричать, но почему-то не решилась.

– Тихо! Это же я! – втолковывал он ей. – Помнишь, ты меня видела, ну! У вас на дворе! Помнишь?

Она неуверенно кивнула. По глазам было видно, что она его помнит.

– Да не бойся ты! Я за тобой! Так князь велел. А всем скажем, что случайно тебя увидел на игрищах. Кто же усомнится? – Зорян придвинулся к ней ближе, приобнял округлый теплый стан и наконец улыбнулся. – Красота такая! Я и не знал бы тебя – все равно бы полюбил! Мне как раз такую и нужно. Ну, пойдем!

Он потянул девушку за руку.

– Но я… – начала было она.

– Молчи! – остановил ее Зорян. – Ничего не говори! Я ничего про тебя не знаю, поняла! Ты девка красивая, а я парень холостой. Увидел – полюбил. Знать не знаю, какого ты отца дочь! Вот, и ребята подтвердят!

Он оглянулся на кметей, которые уже все собрались вокруг, тараща глаза на будущую княгиню.

– Не знаю, парни, кто эта девка и чья дочь, какого роду! – объявил им Зорян. – А только вижу, что красоты такой более на свете нет, хочу ее себе в жены. А с родней, какая бы ни была, все потом уладим! Выкуп пришлю и все такое. А сейчас недосуг разговоры разговаривать, не увидел бы кто! Надо до утра подальше уйти. Да брось ты это! Больше не понадобится.

Зорян вынул из рук девушки влажную русалочью сорочку-долгорукавку и швырнул на траву. И потянул невесту за собой – бегом через лес, к берегу и спрятанным лодкам. Сверкер убедится, что ему не раззява какой в родню достался! Пока эти местные песни кричали, он белу лебедь и изловил!

Где-то вдали глухо пророкотал гром…

Это было точно как в сказании. «Шел один парень по лесу и вдруг видит – девка волосы чешет…» Сквозь ветви Равдан видел поляну, будто через оконце в зеленых косяках: трава, березы… и девушка, сидящая на низкой толстой ветке, будто на скамье. На ней была обычная девичья сорочка и белая шушка, отделанная тонкой черной тесьмой, и рядом с белыми, в черных пятнах березовыми стволами она казалась их родной сестрой. Будто только что вышла из-под коры и теперь приводит себя в порядок, перед тем как показаться людям на глаза.

В руке она держала гребень и тщательно расчесывала густую волну светло-русых волос, которые через ее плечо свешивались почти до травы. Кажется, они еще были немного влажны. Равдан опустил взгляд, ожидая увидеть, как с концов этих прядей стекают наземь потоки воды. Но не увидел – уже было сумеречно. Однако и сквозь сумерки он видел самое красивое лицо, какое ему только встречалось в жизни. На сердце повеяло отрадой, будто из темного леса вышел на луг, усыпанный бело-золотыми нивяницами.

И чего тут удивляться? Русалка всегда принимает облик красивой девушки, если благосклонна в человеку… или хочет заманить.

В другой раз и другой парень, наверное, постарался бы уйти так же, как пришел, не показываясь ей на глаза. Но только не Равдан и не сейчас. Он ведь и явился сюда ради того, чтобы встретиться с ней. Ему обещали эту встречу. Бросили вызов. И не для того он мял бока зоричским наглецам, чтобы пройти мимо самой лучшей девки Смолянской земли.

– Иди сюда, не бойся! – Русалка придержала руку с гребнем. – Я щекотать не буду!

Оказывается, глядя на нее, Равдан незаметно для себя делал вперед шаг за шагом, пока не вышел из-под ветвей. Ее чары уже завладели им, но вместо тревоги он ощущал нечто близкое к блаженству. Она была будто белый цветок-нивянка, обрызганный летним дождем. Хотелось пойти к ней поближе, прикоснуться… Доставать нож и чертить обережный круг казалось как-то глупо.

Равдан сделал еще несколько шагов и оказался прямо перед ней.

– Я и не боюсь, – хрипло выговорил он. – Я же тебя искал…

Никогда раньше он не затруднялся беседовать с девками, но сейчас находчивость его покинула. Зато отвага осталась.

– Искал меня? – многозначительно повторила русалка и, опустив гребень на колени, внимательно вгляделась в его лицо. Она не так чтобы удивилась. – А почему?

От ее взгляда кружилась голова. Серые, ясные глаза блестели, как звезды, и затягивали, увлекали куда-то, от чего пробирала дрожь и Равдан забывал, где находится.

– Мать велела! – Он с усилием усмехнулся, пытаясь преодолеть смущение. – Всех по невест на Купалии посылают, и меня тоже. Иди, сказала, приведи девку, которая лучше всех…

Это ему сказала не Уксиня, а русалка на ржаном поле, но он сейчас не помнил: обещания, надежды и предчувствия смешались в голове. Сохранилась лишь твердая убежденность, что он должен был прийти сюда и найти ее.

– А твоя мать… меня знает? Ах да… – Русалка сама как будто что-то вспомнила. – Так это… ты и есть?

– Я и есть… к кому тебя послали, – сказал он, имея в виду ее сестер-русалок.

Ведома осторожно встала со своей березовой скамьи, чтобы лучше видеть его лицо. У нее сильно билось сердце. Этого парня она приметила еще на луговине, когда началась драка. Он сам бросил вызов князю Зоряну с Ловати. И благополучно скинул его в реку. Наблюдая за ними из-под берестяной личины, она еще тогда подумала: если Еглута и правда хочет раздобыть ее, Ведому, в жены сыну, сейчас последняя возможность это устроить. Потому что другой жених уже здесь.

Отец, по своему обычаю, ничего не сказал ей прямо. Лишь намекал, что князю Зоряну давно пора жениться, но Ингвар киевский не позволяет ему найти достойную пару, вот ему и приходится участвовать в игрищах, положась на судьбу и надеясь на милость богов… И так выразительно смотрел на нее, что и последняя дура поняла бы, чего он хочет. Ведома ответила, что, уж конечно, такой удалец без милости богов не останется. Отец, казалось, был доволен ее ответом и позволил идти.

Ведома не могла бы точно сказать, чего хочется ей самой. Раз уж ее хитроумный и предусмотрительный отец решил положиться на богов, то и для нее это – самое подходящее. На Купалиях боги каждому судьбу пошлют, кто их об этом попросит. Не было больше бабки Рагноры, по воле которой «судьба» Ведомы так задержалась.

И только когда Ведома увидела на луговине рядом с Зоряном рослого красивого парня, весьма решительно настроенного, у нее вдруг екнуло сердце от мысли, что боги могут послать ей вовсе не ту судьбу, какую хочет отец! И эта мысль внезапно так ее обрадовала, что она сама удивилась. Всем сердцем она желала победы рослому парню, радуясь, что под русалочьей личиной никто не видит ее лица.

И вот: он прогнал соперника и пошел ее искать.

Все указывало на то, что она не ошибается. По его лицу было видно, что в нем голядская кровь, а по речи слышно, что мать его – голядка. Дети голядок перенимают от матерей иноязычный выговор, даже если с рождения слышат от них только словенскую речь. И мать, которая послала его искать ее, Ведому, – это могла быть только Еглута. Какая еще мать во всей земле смолян вот так отправит своего сына на игрище за княжьей дочерью!

– Ведь твоя мать – Ве… ведунья? – спросила она, не решившись назвать Ведьму-рагану.

– Еще какая.

– А как… тебя зовут?

– Равдан, – ответил он, не успев сообразить, можно ли называть русалке настоящее имя.

Но ничего страшного не случилось: она не захохотала дико, не обернулась уродливой старухой или медведицей. Только кивнула, будто этого и ждала.

Разумеется, он носит голядское имя. Разве он смог бы под своим княжеским, родовым именем якобы истребленных Велеборовичей преспокойно расхаживать под самым носом у могущественного кровного врага!

И чем крепче Ведома утверждалась в этой мысли, тем больше росла в душе гордость за этот, последний отросток ее материнского рода. Парень казался частью ее самой, которая где-то заблудилась, а теперь вернулась. О его существовании она раньше думала с тревогой, видя в нем угрозу своему дому, а теперь ее тянуло предаться ему всей душой и навсегда принять его сторону. Парень был красив, неглуп, судя по глазам, а его удаль она уже видела на лугу. И даже следы драки на лице его не портили.

– У тебя глаз разбит.

Ведома посмотрела на его левый глаз, где виднелось пятно запекшейся крови. Когда глаз был открыт, от пятна был заметен только верхний край, будто приставший лепесток.

– Нет. – Равдан прикоснулся к верхнему веку. – Это всегда. Родимое пятно. Суденица пометила, чтобы не потерять!

– Да ты если и потеряешься, то сам найдешься! – Ведома усмехнулась. – По всему видать, ты парень бойкий!

– А как же!

Им уже приходилось почти кричать: порывы ветра все усиливались, шум листвы сделался таким громким, что было трудно разобрать слова.

– Выпросили! – Ведома указала на небо, где сомкнулись тяжелые дождевые тучи.

– Что?

– Дождя выпросили!

– Что за Купалии без дождя! – прокричал в ответ Равдан. – Было бы сухо – знать, просили плохо!

Сделалось сумрачно, будто вечером пасмурной осени. Оглушительно шелестящая зеленая тьма сомкнулась вокруг пары уже так густо, что становилось страшно. Вот-вот по листьям над головой защелкают первые крупные капли.

Где-то в отдалении в небесах раздалось грозное рычание, будто исполинский медведь выбирался из берлоги. Оба они, стоявшие будто в оцепенении с задранными к небу головами, разом опомнились. Ясно было, что сейчас ливанет как из ведра, ни под каким деревом от такого потока не укрыться. А до жилья было ох как далеко.

– Бежим! – не успев даже подумать, Равдан схватил русалку за руку. Запоздало испугался, но рука ее была как обычная человеческая, мягкая и прохладная. – А то опять косу выжимать!

Мелькнула мысль, что надо снять пояс и набросить на нее, но было некогда, да русалка и так вела себя смирно. Равдан потянул ее за собой, и они пустились бежать через лес. На бегу Ведома даже не могла спросить, куда он ее тащит, – только успевала свободной рукой то отводить от лица ветки, то подбирать подол, то придерживать волосы, чтобы не цеплялись за кусты. Она даже не успела их прибрать, да и гребень выронила!

Со всех ног, будто пытаясь обогнать дождь, они промчались через рощу, потом через молодой кочковатый сосняк. Все окрестные леса Равдан знал прекрасно, да и Ведома неплохо. По ее представлениям, дальше начинались лядины, но никакого жилья она там не знала. Может, у вилькаев есть какое-то тайное убежище, о котором никому и не полагается знать?

Так и оказалось. Продравшись сквозь кустарник и крапиву, они попали на тоненькую тропку – скорее небольшую вмятину в зарослях. Прикрывая лицо рукой от первых дождевых капель и хлещущих стеблей, Ведома увидела бревенчатую стену тогда, когда почти в нее уткнулась. Здесь стояли две или три давно заброшенные избы – одна совсем покосилась, у другой дверь висела полуотворенная.

Прямо над головами раздался оглушительный грохот. Продолжительная бело-золотая молния одела весь небосклон, и сделалось жутко: сейчас огонь прольется вниз! Но сияние погасло, и припустивший со всей силы дождь охладил раскаленное небо.

Порывы ветра несли густые облака водяных брызг сквозь листву, перемешивая воду и зелень. Острый, тревожный запах грозы мешался с духом влажной листвы и будоражил еще сильнее. Между порывами ветра бесчисленные капли летели вниз с тревожным напором, будто торопясь достичь земли, пока никто не помешал.

Равдан и Ведома зачарованно наблюдали за этим, стоя под навесом у двери в избу. Мелкие брызги, разбиваясь о землю, оседали на их одежде и коже; Равдан все еще держал девушку за руку, но оба не замечали этого, не в силах освободиться от чар стихии.

Но вот напор ливня чуть ослабел, сквозь острый запах грозы пробился пряный, насыщенный соками запах цветущей зелени.

– П-пойдем. – Равдан потянул русалку в избу. – Это еще, видать, надолго.

Она последовала за ним. В избе было совсем темно, несмотря на раскрытую настежь дверь и оконце, с которого вовсе пропала заслонка.

– Здесь можно сесть! – объявил Равдан, пошарив по полу где-то возле очага. – Трава сухая.

Сухая трава осталась здесь со времен тайного вече Краяна с родичами, после которого Честомил поведал вилькаям о приближении богатого обоза…

Ведома подошла, осмотрела груду старого сена и тоже села, подтянув ноги. Собрала влажные волосы и стала заплетать косу, жалея о потере гребня.

У нее захватывало дух от этого приключения, которое невесть к чему могло привести. Вот они наконец-то и встретились – два последних отпрыска старинного родового дерева Велеборовичей. Случилось то, чего хотела Ведьма-рагана. Даже, как Ведома подозревала, в глубине сердца желала ее мать. Зато для отца эта встреча была как нож острый. Ведома понимала, что свидание в купальский вечер может привести к важным, трудно предсказуемым и, вероятно, очень тяжелым событиям в земле смолян. Смерть бабки Рагноры и впрямь дала ей свободу, открыла дорогу тому, что при старой колдунье случиться не могло.

Но почему-то на сердце было так радостно, будто последствия могли быть только самые счастливые. Цветок с цветком соплетается, лепесток с лепестком слипается… Разве она могла представить, что ее неведомый лесной родич, сын Еглуты, так хорош собой и удал? Если бы она знала… если бы Еглута догадалась ей его показать, она бы совсем с другими чувствами слушала рассуждения о долге перед материнским родом!

А гроза вновь развернулась во всю мочь: резкий треск разрываемого небесного полотна раздавался прямо над ветхой крышей, сопровождаемый гулким хлопком и острой белой вспышкой, коловшей глаза. Дождь за раскрытой дверью стоял стеной, от него воздух сделался белым, словно все стихии сговорились навек запереть их здесь.

Равдан, сидевший с девушкой плечо к плечу, покосился на нее. По глазам его было видно, что он тоже давно ждал этой встречи и много о ней думал.

– Ну, что? – осведомилась Ведома. – Нравлюсь я тебе?

Она почти не сомневалась в ответе – кому же она не нравилась-то? – и все же сердце замерло.

– Еще как! – Равдан повернулся так, чтобы сидеть к ней лицом, и оперся ладонью о травяную подстилку. – Как обещали, так и дали – самую лучшую девку на свете. Только я раньше не знал, какой она должна быть, а теперь знаю. И ты что же – на самом деле пойдешь со мной? Будешь моей… женой?

Он с трудом выговорил это слово, которое никогда еще раньше даже в мыслях не имело к нему отношения. Чем дольше он смотрел на русалку, тем красивее она ему казалась. Упустить такую никак нельзя!

Даже снова подумал про пояс: хотелось привязать ее к себе покрепче, чтобы не упорхнула.

Ведома помолчала. Что-то в ней хотело ответить «да», но она еще помнила, какое важное решение ей предстоит принять. От этого ее решения зависит судьба земли смолян, а может, и более того.

– А ты не побоишься меня женой назвать?

– Я? – Равдан был изумлен, что его подозревают в подобной трусости. – Побоюсь?

– Ты хоть знаешь, кого в реку метнул?

– В реку? – Казалось, он уже обо всем этом забыл. – А! Шиша какого-то не здешнего.

– Это же был князь зоричей, Зорян с Ловати!

– То-то он гордый такой был! – Равдан осмыслил это известие и ухмыльнулся. – А ну и пусть теперь гребет на свою Ловать! Это я перепела белого поймал, мне и обещали русалку в жены! И никакому князю я свою судьбу не отдам!

– Белый… перепел? – Ведома перестала его понимать.

– Ну да. Во ржах. Мы с братом перепелов ловили и белого поймали. А потом… – Равдан нахмурился. – Невестка моя, младшего брата молодуха, стала помирать. Вздумала рожать прямо на полотье, да… не справилась. А брат и говорит: видать, мы не перепела, а русалку поймали. Поди, просит, поговори с ними. Я и поговорил. А русалки сказали: одну мы забрали у вас, другую дадим. Которая на Купалиях лучше всех, та и будет твоя. И мать мне говорит: иди жену искать, а то некому жать.

– Жать?..

– Ну, косить еще.

Ведома помолчала. Совсем не этого она ожидала. Чтобы Ведьма-рагана посылала сына за ней, Сверкеровой наследницей, потому что некому жать? Да что ей жать-то – крапиву в лесу?

В груди пробежал холодок. Уж не обозналась ли она?

– Расскажи еще… как вы живете? – попросила Ведома. – Все расскажи.

В этой просьбе Равдан не увидел ничего особенного: понятно, что русалка не знает обычаев человеческой жизни. И даже, пожалуй, не умеет работать на сенокосе! И он принялся рассказывать: про род Озеричей, про волок, которым они в последние двенадцать лет уже не владеют, хотя путь пролегает прямо мимо дедовых могил, про отца-старейшину и мать-ведунью, про четверых старших братьев и про вилькаев, которые всегда были ему ближе родных.

Особенно его увлек рассказ о матери. Уксиню почитали, и не зря. Эта женщина была совсем небольшого роста, сухощавая, и трудно было поверить, видя ее рядом с пятерыми рослыми сыновьями, что это она их родила. Травничеству и прочим премудростям она научилась от матери, Рамуни. Та славилась знанием зелий и заговоров, а особенно отличилась в самый тяжелый для рода час.

Род из Лиджи был старинным, многочисленным и считался сильным. Платить дань воеводе Хрингу или князю Станиславу он не желал. Тогда те двое пошли на него войной, и голядь была разбита. Женщин, детей и уцелевших мужчин захватили в плен и погнали к Свинческу. В числе пленных была и только что овдовевшая Рамуня с одиннадцатью детьми. Уксиня, на то время новорожденная девочка, еще лежала у материнской груди. Идти было далеко, и ночь застала Хрингову дружину с добычей в пути. Тогда Рамуня подошла к кому-то из Хринговых хирдманов и сказала:

– Здесь рядом в лесу – дом моих родных, откуда я сама. Мы хотим пойти туда переночевать. А утром вернемся.

Вспоминая впоследствии это происшествие, сами хирдманы не могли объяснить, как вышло, что они совершенно спокойно восприняли это заявление и согласно закивали: хорошо, идите. Их будто околдовали, они точно утратили способность понимать, что происходит, пока женщина с одиннадцатью детьми шла к лесу и исчезала за ветвями.

Хватились ее только утром. Варяги чуть не подрались, пытаясь выяснить, кто же из них отпустил в лес двенадцать пленников и почему остальные не помешали. Сошлись на том, что женщина была колдунья, а значит, от нее еще дешево отделались.

Рамуня не совсем обманула: в известном ей месте неподалеку находились маленькие брошенные выселки возле давно заросшей лядины. И женщина с одиннадцатью детьми полгода жила в двух полуразрушенных избах, питаясь травами, кореньями, ягодами, грибами, орехами, рыбой и мелкой дичью, которую ловили силками ее старшие мальчики – тринадцати, двенадцати, десяти лет. Только перед наступлением зимы, опасаясь не справиться, они ушли еще дальше от Свинческа, к самой дальней родне, куда смолянские князья и воеводы еще не добирались. Там Рамуня вырастила почти всех детей, раздала дочерей замуж, и никогда до самой смерти больше за ней не водилось никакой особой силы. В Лиджу так никто и не вернулся, и сожженное селение скоро заросло травой и бузиной[13]13
  Такая фантастическая история произошла на самом деле и примерно в этих же местах: в Смоленской области, где сейчас территория Белоруссии. Только не в X веке, а во время Великой Отечественной войны.


[Закрыть].

И, как ни удивительно, чем дальше Равдан говорил, тем легче становилось у Ведомы на душе. Ей очень скоро стало ясно, что парень не тот! Это не сын Еглуты! Это сын Краяна из Озеричей и его жены Уксини. Она тоже голядка, вот и все. Мало ли среди смолян таких парней, голядинов по матери?

– И ты… ты не знаешь… Ведьму-рагану? – на всякий случай уточнила она.

– Почему нет? – Равдан повел плечом. – Знаю. Каждый год с ней вижусь. И с прежней, и с новой. С русалками говорить меня Ведьма-рагана выучила. Мой побратим ей сыном приходится.

Вот так вот. Сын Еглуты – его побратим, а не он.

Ведома закусила губу, лихорадочно пытаясь понять, что делать. Не бежать ли отсюда со всех ног?

Но никуда бежать не хотелось. А потом она вдруг расхохоталась.

Затейница-судьба обманула всех! Обманула отца, который хотел выдать дочь за Зоряна ради борьбы с киевскими и волховецкими варягами. Обманула Еглуту, которая хотела видеть ее женой сына ради борьбы со Сверкером. Ей, Ведоме, нужно было сделать выбор. А она не будет его делать! Судьба предложила ей не того, не другого, а третьего! У нее было чувство, будто ее заставляли выбирать между двумя ямами, но в последний миг она вдруг увидела тропку, которая уводила прочь от обеих. И раз уж бабка Рагнора перед смертью советовала ей избегать выбора, то теперь сама судьба прямо в руки дала средство последовать совету.

Равдан уже закончил рассказ и молча наблюдал за лицом задумавшейся русалки. А она так глубоко ушла в свои мысли, что и не заметила, как он замолчал.

– А звать тебя как? – нарушил он тишину. – У тебя вообще имя есть?

Она устремила долгий взгляд ему в глаза.

Гроза тем временем отдалялась: грохот грома перешел в треск, потом в шум, будто сыпалась где-то огромная куча камней, и казалось, что завтра непременно найдешь эту кучу где-то неподалеку. Шум дождя, еще сильного, уже не будоражил, а успокаивал. Тьма сгустилась сильнее, громады зелени за открытой дверью совсем потемнели и стали непроглядны. Уже в отдалении вспыхивали молнии, будто бог за облаками на миг поднимал веки и бросал пламенный взгляд вниз, на землю. И сердце отзывалось радостью на эту вспышку – в этот день, когда оборот колеса ненадолго накладывает тот и этот свет друг на друга, и смертные могут взглянуть в глаза божествам, как равные.

– А как бы ты хотел… меня назвать?

Если она сейчас откроет свое настоящее имя, он сразу поймет, что нашел в лесу не русалку, а княжью дочь. И, может быть, отведет ее к своему побратиму, вождю вилькаев и сыну Еглуты.

Равдан подумал. Ему пришло в голову множество нежных и красивых имен, он не мог выбрать лучший из тех образов, которые вспыхивали в мыслях. Бело-золотая нивянка, розовый шиповник, голубой лен… Он уже не помнил, что лишь на днях необходимость жениться причиняла ему такую досаду. Сейчас казалось, что все последние годы он только и мечтал о ней, русалке с русой косой и строго сложенными алыми губами, которые так хотелось поцеловать. Сквозь тьму в избушке он видел ее лицо лишь мельком, при вспышках молнии, и оттого казалось, что судьба дразнит, показывает счастье и прячет, манит: не сплошай!

– Может, Нивянка… или Малинка… или Перепелка, – усмехнулся он. – Раз уже я перепела ловил, а поймал… тебя. Поймал ведь?

Он взял ее руку и сжал. Ей хотелось сказать «да». Хотелось остаться – потому что рядом с ним она ощущала такую отраду, как никогда в жизни. Покой и одновременно воодушевление, убежденность, что так и должно быть. Глядя ему в глаза, она словно смотрелась в реку, где отражается зелень, солнце, облака… Вдруг показалось, что всю жизнь перед этим она ковыляла на одной ноге, а сейчас вдруг впервые уверенно встала на обе. Даже теперь, когда Ведома узнала, что перед ней вовсе не сын Еглуты, гордое и радостное чувство обретенной судьбы никуда не делось.

Но это сейчас. А что будет завтра?

– Поймать не трудно… Но ты должен понимать… – продолжала Ведома, сквозь тьму пытаясь увидеть его глаза. – Очень может быть, что люди… не захотят со мной знаться.

Не всякий род осмелится принять в невестки княжью дочь, взятую уводом.

– А мне плевать! – Равдан ясно понимал, что уговорить родичей взять в дом русалку будет нелегко, если вообще возможно. – Меня суденица от рождения пометила, у меня все не как у людей! Но я от своей судьбы не отказчик. Пойдешь со мной – я ни за что от тебя не откажусь. Пусть бы хоть все племя смолянское возмутилось! Будешь со мной – мы свою долю найдем, где бы ни была.

За дверью снова блеснула молния, но уже мягко, будто взгляд Перуна, утомленного собственным буйством, сделался сонным. По-прежнему сильный шум дождя убаюкивал. Было ясно, что сегодня отсюда не уйти – почти в темноте, через насыщенный водой густой лес. И казалось, что этот дождь будет идти вечно, встав стеной между избушкой и прочим белым светом.

– Пусть будет Перепелка, – согласилась девушка.

Равдан улыбнулся, наклонился и осторожно поцеловал ее – разбитая губа болела.

Гром рокотал почти беспрерывно, но уже очень далеко…

Все долгие дни, пока вдоль бортов лодьи убегали назад зеленые берега Днепра, постепенно сближаясь, Альдин-Ингвар думал о предстоящем деле. Был он человеком отважным и решительным, но мирным, и прежде чем взяться за меч, готов был перепробовать хоть десять способов уладить раздор без кровопролития. Но сейчас от него требовалось нечто иное. Он действительно не хотел, чтобы Сверкер решился отдать свою дочь второй женой Ингвару киевскому. Если внучка старой Рагноры, правнучка Харальда Прекрасноволосого, очутится в Киеве и попытается если не отнять, то хотя бы поделить мужа с Эльгой, племянницей Вещего… Ингвар и думать не хотел, что из этого может выйти. Даже самыми лучшими рейнскими клинками не стоит бить друг об друга. Так что если Сверкер откажет, он был готов его понять и даже горячо одобрить в душе.

Именно отказ ему и требовался, так что свою задачу он заранее мог считать исполненной. Но исход этого дела к миру привести уже не мог никак. А значит, и ему, Альдин-Ингвару, снова придется воевать под стягом киевского дяди. Возможно, уже грядущей зимой! Браться за весло прямо от брачного стола…

При этой мысли Альдин-Ингвар переводил взгляд на молодую жену, и у него светлело на душе. Встретившись с ним глазами, Деляна не просто улыбалась – все лицо ее озарялось радостью, будто на него упал солнечный луч. Обычно молодухи ревут в три ручья, навек уезжая из родных краев с почти незнакомым суженым. Но Деляна радовалась, будто потерянное дитя, вновь обретшее родную семью. Она была с тем, кого ждала, без преувеличения, всю жизнь. И ей было все равно, куда он ее везет – хоть в Закрадье.

При взгляде на нее в груди Альдин-Ингвара теплом разливалась нежность. Он готов был втайне благодарить судьбу за то, что все сложилось так, как сложилось: что он понапрасну восемь лет ждал первую невесту, что Деляна тоже ждала много лет того, кто так и не смог к ней вернуться… И всю сбереженную и накопленную любовь она теперь обратила на него. Чего бы он не сделал, лишь бы радость никогда больше ее не покинула! И он знал, что важнее всех сокровищ для Деляны одно – чтобы он, ее долгожданный муж, был цел и невредим.

Альдин-Ингвар предпочел бы спрятать свое сокровище под паволокой от жадных и завистливых глаз, но нельзя. Прячут невесту, а молодую – показывают. С последнего ночлега они выехали, одетые в лучшее цветное платье, Деляна надела на голову шелковое покрывало, вышитое серебром, – подарок Эльги.

Помогая жене перебраться с лодьи на причал, Альдин-Ингвар невольно светился от гордости. За последнее время Деляна так расцвела, что ее нежное лицо под шитым покрывалом казалось жемчужиной в драгоценной оправе. Ромейское платье из желтого шелка, накидка из тонкой шерсти легких желто-коричневых оттенков с золотной тесьмой, ожерелье из красных и желтых стеклянных бусин с множеством серебряных подвесок – казалось, в этот теплый летний день сама богиня Солонь спустилась с неба на свинческий причал.

Встречать их сбежались толпы народа, так что по причалу было невозможно пройти и кого-то даже в давке столкнули в воду. Альдин-Ингвар сразу приметил на лицах какое-то нездоровое оживление: жгучее любопытство, недоумение. Недоумения, пожалуй, было больше всего. Это он мог себе объяснить: ведь он уехал отсюда охотником на руку Сверкеровой дочери, а вернулся мужем другой!

Столь знатному гостю Сверкер немедленно прислал приглашение побыть у себя, пока дружина не устроится в гостевом доме, и Альдин-Ингвар об руку с Деляной пошел в городец. На княжьем дворе даже челядь толпилась, почти запрудив проход: кто с живой курицей вверх ногами, бьющей крыльями, кто с ножом, кто с корытцем, кто с кринкой. Видимо, был отдан приказ готовить стол для гостей, но люди не могли одолеть искушения сперва на этих гостей поглазеть. Альдин-Ингвар даже удивился: в прошлый раз, когда он приехал чуть ли не из боя, и то было меньше внимания. Уж не решил ли Сверкер за время его отсутствия принять его в зятья?