Текст книги "Огнедева. Аскольдова невеста"

Автор книги: Елизавета Дворецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Я помню…

И тут с берега прыжками спустился всклокоченный и донельзя взволнованный Велем.

– Вы чего тут застряли? Я уж думал, вас обоих велы в воду утащили! Громолюд отрока прислал – всех зовет к себе на пир и со Станилой говорить! И нас с тобой, и ее, Огнедеву! Идете?

Княжий двор в Свинеческе не мог вместить даже всех воевод и старейшин, поэтому князь Громолюд устраивал пир в полевом стане. Тем не менее Дивляна велела подать дорогую крашеную верхницу с шелковой отделкой, черевьи, продернутые бронзовой проволокой, – их-то будет видно. Велем не пожалел двух дорогих варяжских обручий из чистого серебра и, самолично разогнув пошире, надел их на ноги сестры и снова сжал над щиколотками.

– Что это? К чему? – вопила она, осторожно подрыгивая ногами. – Велько, ты с дерева упал?

– У Огнедевы ноги по колено в серебре, не слыхала, что а, простота чудинская? – рявкнул он. – Все знают! Вот пусть и смотрят! Ноги в серебре? В серебре!

Мужчины тоже надели лучшее платье, и, когда в конце концов поляне и ладожане прибыли к Громолюдову шатру, шествие, окружавшее богиню под паволокой, было нарядно и торжественно – сообразно такому великому событию, как встреча двух враждующих княжеских родов на перекрестке миров.

Стан, где князь Громша принимал воевод, был устроен основательно: большой очаг в длинной яме, над которым можно было повесить сразу несколько больших котлов, был обложен кусками дерна и окружен длинными бревнами, на которых могли усесться сразу многие десятки человек, а сверху покрыт поднятыми на кольях, сшитыми бычьими шкурами, чтобы дождь не заливал огонь и не попадал в пищу. Поблизости стоял просторный шатер самого князя, вмещавший человек десять или больше; сейчас, в хорошую погоду, полог был поднят и закинут наверх, чтобы впустить внутрь побольше света и воздуха. Вокруг раскинулось множество шатров и шалашей собранной дружины, перед княжьим шатром и вокруг очага густо толпились люди – «гостисто народу», как по ладожской привычке сказал Селяня. Многие сидели прямо на земле поодаль – под навесом уж очень дым очага ел глаза. В одном конце длинной очажной ямы пламя облизывало бока трех больших черных котлов, на другом над углями жарилась туша какого-то зверя вроде косули или молодого оленя. Отроки обрезали сверху уже обжаренные куски мяса и на ломтях хлеба подносили гостям князя, сидевшим на бревнах вокруг Воеводы, главы родов, сидели в княжьем шатре, где были навалены во множестве шкуры и разноцветные овчины. Вместо столов им служили положенные наземь разноцветные щиты – то же самое ладожане постоянно видели у варяжских торговых гостей, – иные покрытые вышитыми, из дому принесенными рушниками, по узорам которых местные легко определяли, кто из какого рода. На щитах было подано угощение: хлеб, сыр, сало, кусочки вяленого мяса, печеная рыба. Отроки подливали воеводам в чаши, по большей части рога или простые берестяные туески. Кроме смолян, тут присутствовали и старейшины голядских родов, платившие дань князю Громолюду и обязанные поставлять ему людей в войско. Их легко было отличить по голядским шапкам, украшенным спереди бронзовой проволокой; одни из них свободно общались с соседями, и только несловенский выговор выдавал их иноплеменное происхождение, а другие, не понимающие словенской речи, сидели важно и посматривали вокруг с некоторым пренебрежением.

Дивляна так волновалась, что едва переставляла ноги. Напрасно она уговаривала себя: ей ничего не грозит, кругом свои, Белотур, Велем с братьями, сильная дружина, а злодей Станила даже не увидит ее лица! Но, тем не менее, под паволокой все равно что слепая, оглушенная многоголосием и ощущением великого множества чужих людей вокруг, поначалу она совершенно растерялась.

При ее появлении гул голосов поутих: люди в изумлении разглядывали женщину под паволокой, и многие уже знали, кто она такая. А она даже не знала, какой из голосов, обратившихся к ней с приветствием, принадлежит князю, и на все обращения отвечала учтивым молчаливым кивком. Почетную гостью усадили на что-то низкое и мягкое, похожее на обрубок бревна, покрытый несколькими овчинами, приветствовали, предлагали угощение, но она могла только слегка кивать, не понимая, кто к ней обращается и где он. Хорошо еще, что «богине», существу иномирному, не полагается подавать голос – она бы и не сообразила, что отвечать. Шкуры сползали с неровно обрубленного бревна, и больше всего она боялась завалиться на бок у всех на глазах. Кто-то спрашивал, хочет ли она есть или пить, всем ли она довольна, – ну точь-в-точь как спрашивают ладожскую Лелю, Деву Альдогу, когда она обходит поселение и от имени богини принимает дары! Куда вся бойкость подевалась – Дивляне было беспокойно и неловко. За последнее время она видела, казалось бы, столько чужих людей, что пора бы попривыкнуть; но нет, по мере удаления от Ладоги становилось все тревожнее и тревожнее. Перед ней поставили золоченую чашу с медом, положили свежий хлеб, и она поблагодарила молчаливым кивком, но ни к чему не прикоснулась. Боги лишь принимают дары, но никогда не поедают их на глазах у людей!

Вскоре Дивляна поняла, что ее усадили на самое почетное место – между Громолюдом и Станилой, но она, разобрав по голосам, кто рядом с ней, ощутила себя между двух медведей. Князь Громолюд подал знак к началу пира. Он сидел не на кошме или овчине, как все, а на небольшой скамеечке, украшенной резьбой, и пил из большого рога, окованного узорным серебром козарской работы. На Огнедеву он поглядывал с любопытством, но появление Белотура и Велема с дружиной было для него гораздо важнее. Это был человек лет сорока, среднего роста, но крепкий, с высоким залысым лбом, русой бородой и добродушно прищуренными глазами; впрочем, Белотур знал, что тот просто плохо видит. Внезапное возвращение дочери, которую он уже не чаял увидеть живой, очень его обрадовало, но не отменило главных тревог. Взяв золоченую братину, он, как хозяин, поклонился на все четыре стороны, на каждую плеснул понемногу, потом поднял братину к небесам, прославляя богов.

Далее братина пошла по кругу и каждый из мужчин отпивал глоток, передавая дальше. Отроки стали разносить хлеб и жареных уток, гусей, оленину, запеченную рыбу, сало, репу, кислую капусту в долбленых корытцах, откуда брали горстями кто сколько хотел. Еда была по-походному простая, зато обильная, и приглашенные остались довольны.

После битвы пятилетней давности между Громолюдом и родичами убитого князя Велебрана был заключен мир, поэтому теперь Станила мог сесть с ним за общую трапезу, тем более что они состояли в отдаленном родстве. Но это не значит, что им было нечего делить. И по неприступному виду Станилы было видно, что он ничего не забыл и приехал сюда вовсе не для того, чтобы пить Громолюдов мед. Бронь, как и вчера, он на пир не надел, но вместо нарядных одежд на нем была все та же накидка из бурой медведины, с которой он, видимо, не расставался. Если бы Дивляна могла его разглядеть, то нашла бы, что до приобретения шрама через все лицо он был довольно хорош собой; не так чтобы красавец, но черты лица у него были правильные, а выражение смышленое. Вот именно что – были. Теперь огромный шрам привлекал внимание, не давая рассмотреть все остальное, а лицо хранило замкнутое и настороженное выражение. Лет ему было двадцать с небольшим, но выглядел он на все тридцать. И все замечали, что он то и дело поглядывает на Огнедеву. Видеть можно было только неясную фигуру под покрывалом, иногда край черевика, продернутого бронзовой проволокой, один раз мелькнула рука с несколькими золотыми перстнями… И, хотя смотреть было почти не на что, князь Станила не отводил глаз. Еще по пути сюда он немало слышал об Огнедеве, приехавшей с полуночной стороны и сотворившей по пути немало чудес, и вот ему довелось с ней повстречаться. Он уже знал, что она одолела «молодую Марену», которую он посылал к сторонней голяди и которая вернулась злее медведицы и с раной на плече, и сам мог убедиться, насколько велика сила Огнедевы.

Когда братина два раза обошла полный круг и гости утолили первый голод, князь Громолюд решил, что пришло время для разговора.

– Рад я видеть тебя, Станислав Велебранович, на пиру моем, под кровом моим. У огня моего, преломляющим со мной хлеб и пьющим из братины моей! – начал он. – Так и положено меж нами, ибо одного прадеда мы с тобой правнуки: отец мой, Удача Беривоевич, родился от Вселады Брячимеровны, а сын у Брячимера был Гремиволод-князь, отец Велебрана, твой дед. Братья мы с тобою, Станиславе, и, как братьям, в дружбе и ладу нам жить надлежит. Ты мне, как старшему в роду, дары подносил, я тебя отцовской любовью дарил, да, видно, в досаду то злыдням показалось, корнями нас обвели. [22]22
  Имеется в виду ворожба, порча с помощью корня волшебных трав.


[Закрыть]Слышал я, будто ты дочь мою, за Радимера Забериславича сговоренную, хочешь женой себе взять, а земли мои захватить и племя мое подчинить, данью обложить. Не может быть такого, говорю, не пойдет брат мой меньший против брата старшего, не нарушит родовой закон. Для того и позвал тебя, чтобы снова мы перед богами в дружбе поклялись и наветы отвергли.

– В дружбе хотел клясться, а полки собрал? – насмешливо ответил Станила. Он не собирался уклоняться от разговора или скрывать свои намерения. Наоборот, в присутствии Огнедевы в нем заиграла гордая удаль, захотелось себя показать. – Не солгали тебе люди. Что же ты: братом меня зовешь, а хочешь с брата дань собирать? Это разве по родовому закону? Родовой закон только старшему роду дозволяет дары принимать за разделение требы, а родовичи один другому дары подносят только взаимные.

– Как младший старшему…

– Какой же я тебе младший, коли мы оба от деда Брячимера на равное число колен отстоим?

– Но годами… – Громолюд даже растерялся, видя, что Станила, почти годящийся ему в сыновья, не признает этого очевидного обстоятельства. За прошедшие пять лет щенок вырос, заматерел, обнаглел и теперь скалил зубы по-волчьи.

– Годами молод, да умом стар! – рассмеялся тот, и при его рассеченном шрамом, будто половинчатом лице смех производил такое жуткое впечатление, что у гостей мороз по коже побежал. – Кто богам угоден, тот и старше. А мне боги открыли, что угоден я им и что суждено мне править и кривичами, и березничами, и лупоглавами, и смолянами, и иными племенами. Против богов идти я не смею. Хотел я волю их миром исполнить: взять женой дочь твою, чтобы после тебя с нею земли смолянские получить. А коли не хочешь так, то я на копье возьму. Сам решай: или согласись дочь мне отдать, докончание скрепить и тогда мирно век свой проживешь смолянским князем, или умрешь сейчас же, ибо идущий против воли богов на свете не заживется!

– А меня ты не рано ли похоронил? – От возмущения молодой князь Ольгимонт даже забыл, что ему не годится говорить раньше старших, и вскочил. – У моего отца есть наследник, и без тебя обойдемся!

– В тебе нет крови кривичских и смолянских князей! – Станила смерил его пренебрежительным взглядом, давая понять, что сына Колпиты не считает соперником. – У тебя нет прав на власть над этой землей! Люди, чуры и боги не примут и не признают тебя князем двух племен! Эти права есть только у твоей сестры, внучки князя Удачи, и только ее муж может владеть его землей!

От такой наглости смоляне сперва онемели, потом возмущенно загудели. Они выступили бы и громче, но священный пир перед лицами богов, совместно распитая братина не позволяли немедленно наброситься на бессовестного наглеца.

– Вот ты кем себя считаешь! – в изумлении воскликнул Громолюд. – Богов избранник! Да тебя с Того Света за ноги вытянули! Видно, понравилось, назад туда до срока хочешь!

– Это ты правду сказал, Громолюде! – усмехаясь, ответил Станила. Он знал, что его ухмылка ужасает людей, и вовсю этим пользовался. – Побывал я на Том Свете, с Темной Матерью повидался, на коленях ее сидел, к груди ее припадал. И благословила меня Плачущая на жальниках, отпустила обратно в белый свет и теперь долго назад не позовет. Всех вас я переживу! – Станила вызывающе подался вперед и обвел пристальным взглядом притихших гостей. – Всех! А ваши жизни теперь в руке моей! Кого захочу, того отдам Ночной Волчице! А кто из вас там побывал? Кто из вас назад дорогу знает?

– Видно, ждешь, что сама Недоля на поле выйдет и серпом полки посечет? – возразил ему воевода Путята. – Вон у нас силища какая! Смоляне, да поляне, да ладожане, да радимичи! А у тебя что? Баб-простоволосок выпустишь против нас, что ли?

Гости переглянулись и слегка заухмылялись: все вообразили десяток разлохмаченных баб, выходящих на поле с серпами в качестве оружия.

– Зачем баб? – Станила не смутился. – И полки у меня есть. Вуй Всесвят мой войско собрал немалое, да и вот еще четверо братьев-русов – Торир, Ивар, Акун, Оролв, сыновья Колосвина – со мной в сечу пойдут. А пришли они на четырех кораблях заморских, привели пять сотен дружины боевой.

Собравшиеся загудели. Так вот откуда взялись русы в дружине Станилы, которых уже многие видели!

– Скажу тебе открыто, Громолюде, – продолжал Станила. – Не хотел я на разговоры время терять. Знал ведь, что сын твоей жены стоит на Крутовечь-озере, и думал обрушить на него полки мои, как соколов на стаю серых уточек напускают! Да явилась мне сама вела Рутава. Дева с белыми крыльями лебедиными, красоты несказанной, с волосами огненными, с гребнем золотым предстала передо мной, крыльями повела и в воду бросилась. Истолковали мне знак сей: не должен я на князя Ольгимонта полки напускать, а должен мир предложить. Я волю ее исполнил. Если ты мир отвергаешь – пеняй после на себя.

Все в это время смотрели на него, и никто не заметил, что Огнедева при этих словах ниже опустила голову. Дивляна под покрывалом зажала себе рот рукой, чтобы неуместным всхлипыванием не уронить свое достоинство. Она сперва тоже, как и все, подумала, что Станила действительно видел велу Рутаву, Деву с лебедиными крыльями. Но «огненные волосы», а потом «золотой гребень» навели ее на подозрение, что вовсе не Рутаву он там встретил. Ведь она, Дивляна, видела Станилу на озере и приняла за дивьего мужика. А он видел некую деву с огненными волосами и золоченым гребнем. Судя по его изумленному виду, он был готов к этой встрече так же мало, как Дивляна. Зная, что в озере живет вела, он принял за нее девушку, стоявшую над водой. А уж лебединые крылья ему дорисовало воображение. Красавица тут же кинулась бежать, а ему показалось, что она бросилась в озеро. Ну а за истолкованием дело не стало, это как водится. Волхвы-то на что?

Выходит, это она сама, не ведая о том, помешала Станиле немедленно напасть на них и перебить, не дав объединить силы с Громолюдом! Сжав руки под паволокой, Дивляна горячо поблагодарила богов и чуров за свое намерение прогуляться к озеру и расчесать волосы над водой. А ее еще все бранили! Знали бы они! Ей хотелось немедленно рассказать обо всем Белотуру, Вел ему с братьями, но до конца пира ничего не выйдет. А может, они сами догадались?

Но нет: Велем беседовал с кем-то из старейшин, а Белотур напряженно размышлял, что ему, Полянскому воеводе, теперь делать.

– Я исполняю волю богов, пожелавших мне в руки отдать смолянские земли и тем от вражды с кривичами их избавить, – гордо продолжал Станила. – Мне боги победу сулили. А ты, Громолюде, или подчинись воле их, или умрешь!

– Я слышал другое! – Громолюд тоже встал. При всем его желании уладить дело без кровопролития он не мог стерпеть такого попрания своего достоинства. – Я слышал: кто хочет славы на час, теряет славу на весь свой век! И кто победу здесь одержит, того потом поражение ждать будет и даже имени его не останется! Я один раз вашу рать разбил, отца твоего на колени Марены отправил, да и тебя мало что на ту же краду не положили! Тебе бы сидеть, беречь жизнь, чудом спасенную, а ты сам себе погибели ищешь! Поладили бы мы с тобой – глядишь, уберегли бы оба и земли свои, и роды свои, и сыновей бы оставили, и имена бы родовые правнукам передали! Да нет! Ты и сам погибнешь, и других за собой утащишь, истинный навь! Да я перед тобой не отступлю! С именем Перуна будем биться, и кто одолеет, тот и станет князем смолян и кривичей!

Люди загудели, загомонили.

– Вот это дело! – одобрил Станила. – А то развел болтовню, будто девки за пряжей! Кто одолеет, тому всем владеть! А вы, смоляне, – он оглянулся на старейшин, – признаете меня князем своим, если одолею Громолюда?

– Если одолеешь, стало быть, на то воля богов, – сдержанно ответил за всех Мякша. – Но и ты, коли хочешь нашему князю наследовать, дай обет держать нас за род свой и братьев своих, а не за смердов, с коих три шкуры дважды в год дерут!

– Да будет Темная Мать послухом!

– А коли князь наш одолеет, то пусть и все кривичи днепровские, и прочие, кто давал дань князю Велебрану, его над собой признают, – добавил воевода Путило. – И пусть мужи твои о том князя Всесвята известят.

– На днях принесем жертвы Перуну, чтобы рассудил нас по справедливости, – добавил Громолюд. – И как суждено, пусть так и будет.

– У меня есть право вызвать тебя в поле и желать твоей гибели. Из-за тебя погиб мой отец и нам не была выплачена вира за его смерть. Я возьму ее кровью и буду прав перед богами. Если боги справедливы – они не откажут мне в благословении. Я всего, чего захочу, добьюсь! Спасибо тебе, Громолюде, за угощение. Здоровы будьте и вы, мужи нарочитые. Может, и мне вскоре доведется вас в гости принимать!

Он поклонился и вышел, кивком позвав за собой дружину. Белотур провожал его взглядом, слегка покачивая головой. Все вышло далеко не так плохо, как могло бы. При нынешних отношениях Громолюда и Станилы, пожалуй, только присутствие Огнедевы помешало им и их дружинам устроить побоище прямо на пиру. Для самого киянина было важно, чтобы один из них наконец одолел другого и тем уничтожил источник вечной распри – а все к тому и шло.

Глава 8

Миновало еще несколько дней, рати не двигались, выжидая, пока настанет наиболее благоприятный день для принесения жертв и поединка князей. Дружина обжилась в своем прибрежном стане: пара десятков отроков каждый день ездила на лов, в Днепр закидывали сети. Кунота и Долговица ходили за грибами, приносили в туесках малину, и Велем, раздобыв в ближней веси немного меда и бочонок, сам поставил бражку, чтобы было чего пить по вечерам. Одна только Дивляна скучала, не имея возможности выйти из шатра без паволоки, и лишь на заре, умываясь под ивами, могла взглянуть на белый свет. Всех развлечений ей было – глядеть из тени под пологом, как шевелится жизнь в станах на широком поле, как отроки хлопочут у костра да играют в кости в свободное время. Чаще всего ее взгляд следил за Белотуром; нередко он, будто притянутый этим взглядом, подходил, садился рядом на овчину, заводил с ней долгие разговоры – тогда время шло побыстрее. Но если Белотур уходил из стана по делам, Дивляна отчаянно скучала, дулась и ныла, упрашивая, чтобы ее выпустили в лесок хоть и в паволоке – там, в чаще, где никто не увидит, ведь можно будет снять! Но Белотур и Велем не поддавались на ее уговоры. И оказались правы, в чем Дивляна вскоре убедилась.

Случилось происшествие, на первый взгляд, странное. Среди пленниц, привезенных из поселка старой Норини, была одна молодая вдова, лет двадцати, по имени Снегуле, потерявшая мужа в день битвы Ольгимонта с Жиргой и при дележе добычи доставшаяся в числе других Белотуру. Это живая бойкая женщина в род Норини попала благодаря замужеству, вынесла все невзгоды, достающиеся на долю невестки в доме строгой свекрови, и потому не стала сильно убиваться, лишившись всего этого. Она происходила из голядского рода, который не чурался общения со словенами, и даже могла говорить по-словенски, потому вечера, когда все дела были закончены, проводила за болтовней с Кунотой и Долговицей.

Вечером, уже в темноте, Куноте и Снегуле понадобилось пробежаться до ближайших зарослей, где была вырыта яма, посещаемая дружиной по нужде. От края стана, от ближайшего шатра, кусты и яму отделяло всего-то шагов двадцать-тридцать, но женщинам было страшно идти через кусты опушки в темноте, и Мокрята пошел их провожать. Снегуле, которой уже не терпелось, первой подбежала к яме, двое других еще пробирались по тропинке. И вот когда она едва подобрала подол рубахи, две темные фигуры бросились на нее из кустов – схватили, подняли на руки и поволокли в гущу зарослей. Снегуле дергалась изо всех сил, укусила ладонь, зажавшую ей рот, и завопила во весь голос, мешая голядские слова со словенскими:

– Падеките! Гяльбикит! Помогите, помогите! Люди, на помощь!

Мокрята с криком кинулся на зов сквозь кусты напрямую, Кунота с таким же громким воплем метнулась назад, к кострам. Но, когда отроки с копьями и топорами устремились по тропинке, Мокрята и Снегуле вышли к ним навстречу – целые и невредимые. Женщина была напугана и слегка помята, белое головное покрывало съехало на лицо, и она торопливо поправляла убор, запихивая волосы под полотно.

– Что там такое? – Велем и Стаяня тоже вышли к ним. – Что случилось?

– На нее напали! – возбужденно воскликнул Мокрята, держа женщину за руку и мешая ей поправлять помятую одежду. – Ее хотели умыкнуть! Двое!

– Кто это был?

– Дивьи мужики, – плача и смеясь от испуга и возбуждения, отвечала Снегуле. – Схватили, зажали!

– У них была половина туловища? – криво ухмыляясь, спросил Стояня.

– Ней… – подумав, ответила женщина. – Руки были четыре, не две. Но пахнет… мешкой.

– Мешком? Они были в мешках?

– Да ней! Мешка – медведь. В медведьей шкуре были они! – От пережитого потрясения Снегуле путалась и говорила по-словенски хуже обычного.

– Но почему же тебя отпустили? – первым делом спросил Белотур, когда все вернулись к кострам и там объяснили причину ночных криков.

– Так она вопила, как шишимора! – смеялся Стояня. – Здесь все слышно было!

– Подумаешь – вопила! Двух мужиков, да еще дивьих, одна баба напугала криком? – Белотур в это не верил. – Мокрята где был?

– На тропе. Шагах в десяти.

– И ты один, ну, еще девка с тобой. А их двое, и у них за спиной лес. Унесли бы – и поминай как звали. Как же ты вырвалась? – спросил Белотур у голядки, которая в это время расправляла свой подол и внимательно его разглядывала в свете костра.

– Да я не вырвалась! Эти рипужос [23]23
  Жабы.


[Закрыть]меня наземь бросили!

– Уронили?

– Или уронили. Не знаю. Я знаю, что мне теперь очень надо идти мыться! – Снегуле в негодовании потрясла мокрым подолом. Ведь негодяи набросились на нее, когда шла к яме по небольшому, но важному делу, а от страха и неожиданности… все случилось само собой.

По такому случаю стоявшие вокруг отроки начали смеяться, и женщина удалилась к реке, ругаясь и тоже смеясь над своей незадачей.

– Скажи спасибо дивьим мужикам, что не в яму уронили! – хмыкнул ей вслед Битень. – А то долго отмывалась бы!

– Подите с ней кто-нибудь, а не то водяные умыкнут! – крикнул Велем. Еще трое или четверо отроков пошли вслед за Мокрятой, со смехом обсуждая происшествие.

– Велыпа! Иди сюда! Что там такое! – Дивляна, выглядывая из своего шатра, отчаянно звала кого-нибудь, кто ей разъяснит причину всеобщего переполоха. Крики из чащи она слышала вместе со всеми, но потом общий гомон заглушил для нее объяснение Снегуле.

– Поди сюда, – Белотур позвал Велема и подвел его к шатру Дивляны.

– Что за дурни? – Велем, перестав смеяться, возмутился. – Кабы не ночь, взял бы я парней десяток и пошел бы поискал, что за дивьи мужики наших девок крадут! Сегодня голядку, завтра…

– Вот именно! – подхватил Белотур. – Чего они ее отпустили, если баба была нужна?

– Орала…

– Да хоть оборись! Ты что, маленький? Зажать рот, чтобы по звуку не нашли, и неси в лес, делай что хочешь! Не потому ее бросили, что орала. А потому что орала по-голядски! – Белотур обвел взглядом лица Велема и Дивляны, сидевших перед ним на кошмах.

– Это точно! – поддержал подошедший Гребень.

– Вот и я подумал: на кой леший бабу в дружинном стане воровать? – Битень почесал в бороде. – Поймают – оторвут все под корень, и баб не понадобится! Вон, в Свинеческ поди, там полоном торгуют, купи себе и забавляйся!

– Им была нужна не просто баба. И не голядха. А ты, красавица наша! – Белотур посмотрел на Дивляну. – Видно, ждали, пока ты к яме пойдешь. Видят – на голове что-то белое, решили, твоя паволока. У Куноты коса, у Долговицы повой, убрус только у голядки. А как она заорала, то поняли, что промахнулись. Ну и бросили ее. От неожиданности. Теперь ясно тебе? А говоришь, скучно!

– Это кому же я понадобилась? – удивилась Дивляна, не совсем веря, но испытывая сильное беспокойство.

– Да мало ли кому!

– Станиле! – тут же сказал Велем, и Стояня с Гребнем закивали, выражая согласие. – Больше некому. Я видел, он на пиру об нее все глаза сломал.

– И с разговорами лез, харя ужасная! – поддержал Стояня. – Так и тянуло ему кочан затылком наперед развернуть, чтобы на Тот Свет глядеть было сподручнее.

– Да я ему… – Велем вскочил.

– А не докажешь! – охладил его пыл Белотур и на всякий случай, не вставая, ловко поймал за руку, чтобы не побежал ломать дрова прямо сейчас.

– А я и не собираюсь! Тут не суд под дубом Перуновым!

– Сядь! – Белотур с силой нажал на его плечо. – Тут не дуб Перунов! Тут гораздо хуже! Он уже Громолюда на поле вызвал – тоже хочешь?

– А могу и на поле! Или думаешь, я боюсь? – запальчиво воскликнул донельзя возмущенный Велем.

– Боишься ты или нет – мне все едино. А вот если он тебя на том поле и положит, кто сестру в Киев повезет и будет замуж отдавать?

– Да вон… – Велем хмуро кивнул на Гребня, который тоже был женатым мужчиной невестиного рода и мог отдать ее мужу. Но при мысли, что это важное дело достанется Гребню, Велем заметно поостыл.

– Лучше давайте думать, как ее уберечь, коли такое творится, – внес предложение Селяня, в свои пятнадцать умный и рассудительный не по годам. – Видно, надо, кроме общих дозоров, еще возле ее шатра отроков ставить.

– Поставим и возле шатра. – Белотур кивнул. – Мои с вашими будут в очередь сторожить.

– Может, и к яме ее не пускать больше?

– А как же… – жалобно пискнула Дивляна. – И так по полдня терплю…

– Нужной горшок тебе выделим, девки вынесут!

– Издеваешься? – Дивляна чуть не заплакала. – Хоть и шатер, а все-таки это наш дом, что же, совсем без совести – в доме… Я же не хворая-безногая!

– Чуров тут нет, никто в обиде не будет. А не то очнешься, краса моя, в доме у Станилы – это лучше?

Пока уговорились на этом, выставили двойные дозоры и разошлись спать. Но Белотур считал, что этого недостаточно. Что-то ему подсказывало: в неудавшемся похищении виноват именно князь Станила и его истиной целью действительно была Огнедева. А Станила – человек упрямый и решительный. Если задумал, не отступит – сам признался. Полночи Белотур ворочался, понимая: что-то необходимо предпринять. Уехать сейчас он не мог: этого ему не простят ни Громолюд, ни Радим, а с ними, особенно с родичами жены, приходилось считаться. Что будет – только боги весть. Ограничится ли все поединком двух князей или дело дойдет до всеобщего побоища? Имея на руках невесту брата, он вдвое сильнее не хотел такого исхода. Помешать этому едва ли получится. Уехать нельзя. Спрятать ее куда-нибудь? Но где здесь, в чужой земле, найти надежное место, такое, где ее можно оставить со спокойной душой? Зная, что Станила ее там не найдет и оттуда не достанет? Такого места Белотур на примете не имел. Чуть не до утра он ломал голову, и когда наконец заснул, то в сонных видениях милосердные боги наконец подсказали ему выход…

* * *

Утром, когда Велем поднялся от реки, утираясь после умывания рукавом, Белотур отвел его в сторону.

– Думал я, думал и надумал, – сразу начал он. О чем – Велем и сам догадался, потому что его мысли вращались вокруг того же предмета. – Обманулись дивьи мужики один раз – и хорошо, пусть и дальше обманываются. А мы им поможем. Надо найти девку похожую, и пусть пока с нами будет. Станила ведь лица Дивляны не видел? И вообще никто здесь ее не видел. По волокам слух идет, что Огнедева – красивая, с голубыми глазами и рыжей косой. Если найти другую девку, с голубыми глазами и рыжей косой, – будет случай, сойдет за нее.

– Да где же такую взять? – Велем удивился. – Чтобы и красивую, и с рыжей косой!

– Можно не очень красивую. Под паволокой любая шиши-мора красавицей покажется. Главное, чтобы на словах все совпадало. Глаза голубые, коса рыжая. Словенку, конечно, чтобы говорила чисто. И чтобы никто ее здесь не знал! Я слышал, в Свинеческе полоном торгуют. Пойди-ка туда сегодня да погляди, нет ли на продажу девки подходящей? За ценой не стой, я половину дам. Не понадобится – ну лишняя роба княгине не помешает.

– Ты что же, хочешь дальше чужую девку под паволокой выводить? А Дивлянку куда?

– Может, и выводить. А там видно будет, как все сложится. Но пусть под рукой будет. Пусть первой в кусты ходит: если что, ее и возьмут!

– Ладно, будь по-твоему. – Велем в задумчивости еще раз провел рукавом по мокрым волосам. – Что-то в этом есть. А то Станила, хрен березовый… не доверяю я ему!

Легко сказать – найди такую девку! Похлебав каши, Велем надел хорошую зеленую верхницу, заколол вотолу варяжской серебряной запоной, чтобы было видно, что он не голь какая-нибудь, и, взяв с собой Стояню и Опенка с Осташкой, направился к видневшемуся вдали Свинеческу. Предлог он придумал: все уже знали, что три воеводы по дороге разорили несколько поселков в угодьях старого Тарвиласа и вывезли оттуда десятки пленных. Некоторых лишних он и сам подумывал продать, а теперь мог попытаться обменять нескольких парней на девок – если найдутся подходящие.

Но в Свинеческе, хоть там и проживал известный в округе торговец полоном по имени Синельв, ничего пригодного не нашлось. Только когда раздосадованный Велем уже собрался восвояси, местный кузнец припомнил:

– Проезжал тут еще один, вроде с Лучесы, хотел на Десну перебираться, так он полон вез, я так слышал. Мимо нас ехал, а свояк Туродов их вел через волоки. У него, сказывал, девки были.

– Давно они уехали?

– Да нет, вот сразу, как вы пришли. Он за день до того ушел. Если что, то и догонишь. У него девок много, а отроков на веслах мало, медленно идет.

– А звали его как?

– Варяг был. А звали Турод – как нашего, я потому и запомнил. Только, если что, я ничего не говорил!

Битень тем временем послал пару отроков как бы невзначай прогуляться до урочища, где разбил стан князь Станила, и те приметили, что многие из его ближней дружины носят накидки из медведины. Примерно такие, какие успела нащупать на своих похитителях Снегуле. Это был еще один повод задуматься, и Велем уже без уговоров стал собираться вслед за тем неведомым Туродом – Тороддом, надо думать, – который увез на восток пленниц, как сказали, из земель западных кривичей. Может, хоть одна рыжая найдется? Выбирать было не из кого: свои пленницы – белобрысые голядки, к тому же не говорящие по-словенски. А попробуй он сторговать девушку в одной из окрестных весей или даже, допустим, десятую дочь отдадут по бедности – об этом немедленно всем станет известно, и днем раньше или днем позже кто-нибудь признает поддельную Огнедеву в лицо. Нужна чужая. А когда ты сам тут чужой и никого не знаешь – задача, как в кощуне! Впору идти в лес искать избушку на курьих ножках, чтобы ее страховидная хозяйка тебе дала путеводный клубочек. Да и то – лесная баба свою мудрость скорее для Станилы прибережет, он ей почти что родной внук…