Текст книги "Перст судьбы"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Восемь ладожан смотрели на шестерых варягов, ожидая их решения. Даже Эльвир, хоть и привык держаться своих, бочком сделал шажок в сторону Селяни, намекая, что сам готов пойти за ним.
Стейн подумал, переводя взгляд с одного на другого. Одни были уверены в своем решении, другие колебались, но против не был никто.
– У нас говорят: только раб мстит сразу, а трус – никогда, – сказал он. – Туда только дороги в один конец шесть переходов. А нас уже ждут в Ладоге. Сейчас самый конец года, через три ночи – йоль. Очень глупо затевать войну в это время, когда вся нечисть входит в силу. Да нас съедят в лесу на полдороге, а этот их колдун только посмеется.
– И что ты предлагаешь? – Селяня посмотрел на него сквозь упавшие волосы.
– Если пленных не убили на месте, то еще пару недель их тоже не убьют. Я предлагаю сейчас вернуться в Ладогу и переждать там хотя бы до Торовой ночи.[33]33
Торова ночь – 12 января, окончание новогодних праздников.
[Закрыть] А потом идти. Может быть, к нашей «стае» захочет присоединиться кто-то еще?
Селяня, хоть и с неохотой, признал его правоту: затевать столь важное дело перед солоноворотом, в самые короткие дни и самые длинные ночи года, было очевидным безрассудством. А тем более когда речь шла о войне, о мести! Сначала следовало хотя бы принести жертвы и обратиться к богам, а когда это лучше сделать, как не во время новогодних праздников? Эти доводы убедили даже Пето, и в конце концов было решено, что он вместе с «волками» отправится в Ладогу и там попросит совета и помощи у старейшин. А если те откажут, то поддержку своей «стаи» Селяня ему твердо пообещал.
Переночевали в вонючей медвежьей избе – остатки ее стен хотя бы защищали от ветра и снегопада, а огонь развели прямо на полу. Наутро «волки» отправились за оленем и уже на третий день были на пути к Ладоге. Сменяясь, ловцы по двое тащили волокушу, а остальные оглашали заснеженный лес радостным подвыванием. Стейн чувствовал себя так, будто с него постепенно спадали зимние чары, и, судя по виду притихших через некоторое время «волков», они разделяли эти чувства. Еще немного – и он снова увидит Ладогу, знакомые лица, женщин… дядю Вестмара… Велемилу… И при мысли о ней где-то внутри прошла такая горячая, томительная, жадная судорога, что он стиснул зубы, чтобы не застонать. Сестры Пето не произвели на него особого впечатления – ему нужно было нечто иное, и он бессознательно томился, не находя в их лицах сходства с той, что ему снилась. Он не знал, можно ли ему будет с ней повидаться, но, словно проснувшись, осознал, как сильно тосковал по ней все это время. Дальше это просто невозможно было бы выносить.
К Ладоге подошли на второй день, еще до сумерек. С пригорка отчетливо виднелись вдоль Волхова столбом стоящие дымы, тянущиеся из окошек. Земляные избы завалило снегом почти по крыши, и иные из них только по дымовому столбу удалось бы различить среди сугробов. От одной к другой в снегу пролегали тропинки.
В ожидании вечера «стая» устроилась в заброшенной избе за мысом, на котором в прежние времена стоял Любошинский городок. Заснеженный белый Волхов со следами санных полозьев лежал между ним и жильем, как граница Того и Этого Света.
Глава 8
Самый короткий день в году тянулся так долго, что Велемила уже не чаяла дождаться его конца. Несколько раз она выходила из дома, поднималась на мыс и смотрела через Волхов на восток, туда, откуда должны были прийти «волки». Она дрожала, обхватив себя за плечи, не столько от холода, сколько от волнения. Уже в третий раз ей предстояло «ходить с волками», и каждый раз ее трясло в ожидании обряда. Мать говорит, что так и должно быть. Что трясет от близости духов, от предчувствия Того света, который в эти дни и ночи подходит совсем близко, так, что оба берега бытия почти сливаются. И ее в свое время так трясло, и Яромилу, и даже бабку Радушу – а уж она была знатная ведунья.
И все же сегодня было что-то не так. Она ждала не просто «волков». Ее колотило от мысли, что сегодня она, наверное, его увидит. Наверное… Жив ли он вообще? Полтора месяца в зимнем лесу – не шутка, это не круги водить под березой. Недаром же парням, кто одну зиму в «волках» отходил, уже жениться можно – значит, добытчик и взрослый муж! Стеня парень сильный и смышленый, но все же он тут чужой – и среди людей, и среди нелюдей найдутся такие, кто пожелает ему зла…
Все дни первозимья походили один на другой. С утра – уход за скотиной, как стемнеет – павечерницы. В последние пару лет, с тех пор как Велемила стала баяльницей, ладожские девушки обосновались в брошенной избе вдовы Родоумихи и в зимние ранние вечера со всех сторон спешили туда по снегу, неся с собой куделю – у кого побольше, у кого поменьше, а у девчонок, младших сестер, которых старшие тащили за собой за руки по узким тропинкам, – совсем маленькие. Собирались девчонки и девушки от шести лет, кому пора начинать учиться рукоделию, до шестнадцати – кому замуж идти.
Когда-то и ее, шестилетнюю Велеську, закутанную матерью в кожухи и платки, Яромила и Дивляна так же таскали за собой на павечерницы, держа за обе руки и хохоча. Они тогда дразнили ее «куделью», потому что она очень напоминала комок взбитого и подготовленного к прядению волокна.
– Говори: Макошь-матушка, научи меня прясть, и ткать, и узоры брать! – наставляли они ее, а потом показывали, как надо взбивать расчесанный и теребленый лен, раскатывать на столе, взбрызгивать водой и сворачивать в куделю, катать, смочив с боков, заправлять концы и подсушивать.
Она росла, росли и ее кудели, стоящие рядком на лавке. Яромила была отличной пряхой, Дивляна тоже была ловка и нить делала тонкую, но часто отвлекалась на болтовню и за старшей сестрой не поспевала. Но и само искусство поначалу казалось Велеське непостижимым – пальцы не слушались, нить выходила кривая и толстая, неровная, в тонких местах рвалась. А Яромила прядет, будто поет – левой рукой вытягивает волокно из кудели, правой крутит веретено, накинув нитку петелькой, скручивает, постепенно отводя руку сколько можно достать, потом сматывает готовую нить на пальцы и навивает на веретено. Хорошая пряха даже по звуку, не глядя, могла определить, хорош ли лен в кудели, много ли в нем кострики осталось – она трещит, когда прядется, а чистый лен только шелестит.
Самая первая выпряденная Велемилой нитка – коротенькая и толстая, «червячок», как говорят, и теперь хранится у Милорады в чуровом куту. Это лучший оберег невесты, уходящей из родительского дома.
А хорошо или плохо умеешь прясть, ведь не скроешь. Когда одна на донце[34]34
Донце – горизонтальная часть прялки, доска, на которой сидят.
[Закрыть] сидишь, то от скучной однообразной работы, да в полутьме при лучине, глаза сами собой закрываются, начинаешь носом клевать… Поэтому пряхи собираются вместе – разговоры и песни сон отгоняют, и на людях лентяйкой или неумехой показаться стыдно, вот и стараются, у кого пряжи будет больше и лучше. Никто не хочет остаться «жабой» – неткахой-непряхой, которую замуж не возьмут.
Постепенно и Велеська перестала «водить червячков», теперь и у нее нить бежит тонкая и ровная, легко перемещаясь с одной стороны кудели на другую. И нет уже на павечерницах старших сестер. У Яромилы сынок Огник, она уже не дева, а Дивляну и вовсе увезли за тридевять земель. И теперь сама Велемила, когда все девки соберутся, кланяется деревянной резной Макоши возле печи и говорит за всех:
– Макошь-матушка, научи меня прясть, и ткать, и узоры брать!
В девичьей избе тоже были свои обычаи и порядки. Прялочный копыл назывался «конем», кудель – «бородой», веретено – «ровненьким», нитка – «долгенькой». Это был особый девичий язык, передаваемый от старшей сестры к младшей; особые слова, «прядильные» песни и игры, в которые играют без парней, делали избу-беседу неким особым местом, святилищем, где не просто прядутся нити, а создаются судьбы грядущего года. Иногда «небесные пряхи» ссорились, не поделив что-то во время игры или выясняя, кто сегодня «осталась жабой», и тогда баяльница, взяв виновную за косу, железной рукой растаскивала ссорящихся по разным углам. Если совсем выгонит – беда: непряху замуж не берут, пропадай как знаешь или ступай в «поигралицы»[35]35
Поигралица – девушка легкого поведения, которая слишком много «играет» с мужчинами и остается без мужа.
[Закрыть] при гостином дворе.
И все же скучно: вечер тянется еле-еле, ровный и бесконечный, словно нитка из кудели. Даже говорить особо не о чем: парней и мужиков в Ладоге почти нет, повидаться не с кем, ничего не случается. «И слава Макоши!» – как говорит мать, если кто-то жалуется на скуку. Да уж! От худого убереги чур, а хорошего что может случиться зимой, когда весь мир завален снегами, так что девке или бабе и не пройти, кроме как по натоптанной тропинке – до хлева, до нужного чулана, до соседней избы, до беседы в самый дальний край! И то под подол задувает… Осенние свадьбы сыграны, женихи и молодые мужья в лесу за куницами гоняются, а длиннокосые «куницы» прядут себе на приданое и то поют, то рассказывают разные байки, то болтают о своих ушедших в лес ясных соколах, серых волках. Мигают лучины, и только солнечные знаки на лопасках прялок напоминают о солнце, укатившемся с неба в темное Кощное.
Но чем короче становился день, чем более приближался Корочун, тем сильнее замечалось оживление. Снова стали на павечерницах вспоминать, как оно было в прошлую зиму, хихикать, обмениваться намеками и попреками, непонятными для непосвященных, а молоденьких девчонок, для кого эта зима первая в девичьей «стае», строго наставлять: смотри, не выходи в Корочун из дома! Которая «волкам» в лапы попала – после не пеняй!
Сегодня павечерницы нет – девки сидят по избам. Только одна баяльница ходит, словно выслеживая подступающий Корочун, загодя одетая в рубаху из разнородных шерстяных лоскутов и накидку из двух сшитых мехом наружу волчьих шкур, с хвостом позади и оскаленной мордой на голове поверх платка.
Вот на том берегу загорелся костер, будто просыпающийся Корочун открыл один глаз. Может быть, это они, Селяня и его «стая». В следующий раз она застала на том берегу уже три костра, потом их стало пять. Вокруг каждого из них грелась пришедшая из лесу «стая», не смея до наступления темноты перейти реку-границу. Сейчас они еще на Том Свете. Только темнота станет Калиновым мостом, проложит «волкам» дорогу сюда. А пока костры горели на том берегу, обложив Ладогу, будто осаждающее вражеское войско, и жутко было видеть эту призрачную рать из Закрадного мира. Надвигалась тьма, лишь желтел среди темно-синих туч западный край неба.
Потом она шла по своим же следам домой. В большой Домагостевой избе сейчас было людно: все невестки собрались с малыми детьми, чтобы пережить страшный вечер под крылом у свекрови. Милорада и Яромила лепили и сажали в печь пироги – готовые уже дожидались в кадке под рушником, – Никаня и Тепляна болтали, держа на коленях шитье, Остряна покачивала маленького Гостяту. На полу возились дети. Огник и Дивуля, старшая дочка Остряны, были почти ровесниками – им кончался третий год, Братоне уже было три с половиной, а Молчана держала на руках годовалую дочку Тепляны, свою внучку. Ложечка внесла в большом глиняном горшке куски жареной свинины, поставила на стол. С тех пор как она стала уже почти невестой молодого варяжского князя, в ней никаких перемен не появилось; она все так же была послушна, молчалива, но часто ходила к тому варяжскому волхву с выбритым лбом, и они вместе пели что-то непонятное. На них уже начали коситься: кто знает, что они там поют, каких навей призывают?
На столе, на подстеленной соломе, стоял под особым рушником большой священный хлеб, тоже называемый корочуном. Милорада пекла его, надев рогатый убор, вывернутый овчиной наружу кожух и рукавицы, чтобы привлечь в наступающий год богатство для дома. Круглый, с плетенкой из полосок теста сверху, пшеничный корочун сиял, будто особое зимнее солнце: в середине в нем была сделана ямка с насыпанными в нее зернами пшеницы, ячменя, ржи, овса, а окружал его пышный жгут из льна. Домочадцы невольно принюхивались к сладкому запаху свежего хлеба, но – увы – пока только души предков могли наслаждаться угощением, а людям придется подождать еще шесть дней: есть корочун можно только начиная с первого дня нового года. В печах сидели еще четыре маленьких хлеба – «корочуновы братья», которые кладут на углы стола, чтобы корочун не оставался на ночь один и не скучал. Говорят, что ночью священный хлеб и его братья разговаривают между собой, и если подслушать их разговор, то узнаешь, какая жизнь будет в новом году, кто умрет, кто замуж выйдет. В детстве Велемила с сестрами не раз пытались подслушать эту беседу, но то ли засыпали, то ли шум за окном мешал – ни разу ничего путного не услышали. Глядя на священные хлебы сейчас, она вдруг подумала: еще, что ли, попытаться? Любопытно все же, выйдет она наконец замуж?
Велемила снова потянулась к заволоке – посмотреть, сильно ли стемнело. И услышала, как скрипнула дверь, потом застучало в сенях – кто-то отряхивал снег. Свои все дома, но собаки не лаяли – стало быть, частый гость, привычный. Или…
Вскочив, девушка метнулась к двери, и как раз в это время раздался тяжелый, многозначительный и размеренный стук.
– Кто там? – вскрикнула она.
Все женщины в избе разом замолчали и застыли кто как был.
– Корочун! – раздался глуховатый, уверенный и веселый голос. – Отворяйте, а не то всех съем – и старух, и молодух, и девок!
Женщины переглянулись, раскрыв рты. Остряна пискнула, крепче прижав к себе ребенка. Все они подумали одно и то же, причем каждая решила, что этого не может быть. Но Велемила уже распахнула дверь. И завизжала, прыгая на месте. Света из избы падало мало, но ей и не требовалось много, чтобы узнать пришедшего. За порогом, обсыпанный снегом, в длинном кожухе, огромный, как медведь, в сдвинутой на затылок шапке, стоял ее старший брат Велем.
Тут же ее словно вихрем отшвырнуло от двери. Сунув младенца Ложечке, Остряна пролетела через избу и бросилась на грудь Велему, что-то неразборчиво причитая, не то плача, не то смеясь. Обладая нравом довольно неуживчивым и недоверчивым, мужа она любила и в роду прижилась даже легче, чем ожидали. Вероятно, благодаря мудрости Милорады, которая в дела женатых сыновей не совалась, а припасы распределяла по числу едоков в доме. А еще благодаря самому Велему, который уважал знатный род, ум и любовь к нему молодой жены, но садиться себе на шею не позволял и не давал Остряне забыть, кто хозяин в доме. Это положение ее устраивало, и они жили ладно и мирно, не считая приступов ревнивой досады, иногда с Остряной приключавшихся. Велем все-таки был статный и сильный, не так чтобы красивый, но привлекательный и общительный молодой мужик, а при его высоком роде и богатстве многие девушки, не говоря уж о молодых вдовах, охотно пошли бы к нему в дом второй женой.
Хоть и был Велем здоровенным, будто бортевая сосна – так о нем говорила старая киевская воеводша Елинь Святославна, – но под натиском Остряны пошатнулся, потом обхватил ее, оторвал от пола и так шагнул через порог, неся жену в руках, и снова поставил перед печью. Тут и остальные женщины, опомнившись, радостно загомонили, окружили его, то отряхивали снег, то пытались стянуть вотолу и кожух, то обнимали, отпихивая одна другую, и целовали его холодную бороду с тающими снежинками. Велем радостно обнимал сразу двух или трех – жену, мать, сестер, невестку, даже Ложечку, которая попалась под руку. Все кричали, причитали, гомонили, так что ни слова было не разобрать.
– Да дайте ж мне хоть нового князя словенского глянуть! – взывал Велем, но гордая Остряна уже протягивала ему рожоное дитя.
Поскольку по пути домой Велем проезжал и Словенск, и Дубовик, где жила замужем самая старшая дочь Домагостя, Доброчеста, главные домашние новости он уже знал. Однако Гостята, еще не знакомый со своим отцом, обнаружив себя во власти чего-то огромного, холодного и пахнущего чужим, принялся орать.
В сенях уже топали и переговаривались челядинцы, вслед за Велемом приведшие сани, перед домом тянулся со льда реки целый обоз, раздавались крики. Велем водил с собой в теплые края дружину из пятидесяти человек, часть из которых брал из Дубовика и там же оставил, часть была из ладожан. Из бывших жителей Вал-города, оставшихся без крова и пожитков, пятеро мужиков и шесть женщин разного возраста с детьми осели у Домагостя: женщины помогали по хозяйству, где хлопот с несколькими гостиными дворами всегда хватало, а мужчины служили гребцами и воями в дальних торговых поездках, в последнее время случавшихся каждый год.
Наконец и Домагость, растолкав женщин, обнял любимого сына.
– Тебя прямо не узнать! – приговаривал он, оглядывая новую одежду Велема – козарский войлочный кафтан, богато отделанный шелком, кожух, крытый какой-то узорной тканью. – Такой большой-набольший стал!
– В Киеве теперь говорят – боярин! – с важностью пояснил Велем. – Большой муж богатый, стало быть.
– Это по-какому же?
– По-саварски. Правда, Тур говорит, что буем-ярым мужика всегда у них на Полянщине звали, вот и вышло сперва «буяр», потом и «бояр». Но у них там и савары, сколько они помнят, водятся, не разберешь. Ну а парни где? Не пришли еще?
– Сегодня должны. Все ушли, кроме отца. Теперь вот ты у нас еще мужик в доме! – Милорада, прослезившись от радости, снова припала к груди Велема. В отличие от Кевы, родившей трех сыновей, у нее Велем был единственным.
– Да я тоже в лес думаю пойти, только не сразу, а чуть погодя, как дома пообживусь немного и дружина отдохнет. Нам теперь куницы да лисицы знаешь, батя, как нужны! Все расскажу, только дайте в рот положить что-нибудь. С утра не евши.
– Да как же ты ехал-то, под самый Корочун! – Милорада, опомнившись от первого удивления, всплеснула руками. Молчана, Ложечка и Яромила уже несли все, что было приготовлено, и расставляли вокруг Велема, будто праздничные требы вокруг идола могучего божества. – Мы уж думали, теперь до весны, как реки вскроются…
– Да меня ледостав на Вечевом Поле застал, возле Свинческа. Я там и думал пристать, меня Веледар обещал приютить по старой дружбе, а глядь – от Станилы люди приехали, к себе зазвал и целый месяц не пускал. Как лед встал, я от него еле вырвался, да тут не сильно разгонишься. На Волхове в каждом жилье по три дня держали – всем все расскажи, всем все покажи, а то и подари чего-нибудь по-родственному! Думал, разденут по дороге до исподки! У нас же везде теперь родня, с самого Станилы начиная! У Вышени седьмицу жил. Не выпускал, хрен бородатый, обидеться грозил. Чего-то ему от меня надо было, а чего – я не понял.
– Чего надо – ты зять его любезный! – Милорада усмехнулась. – Любимого внука отец!
– До сына не давал добраться поскорее. Так чего – с ней не решили? – Велем кивнул отцу на Велемилу в волчьих шкурах, стоявшую возле него с радостным лицом. – Я уж думал, деву дома не застану, что этой осенью все и сладится.
Поняв, о чем он, девушка помрачнела и отвернулась. Обручение с плесковским князем, которое пару лет назад заставляло ее сиять от гордости и счастья, превратилось в позор. Любой признал бы, что она уже взрослая и всем взяла. То, что жених так долго тянул со свадьбой, теперь выглядело почти оскорблением и ей, и всему роду.
– Жених тебя ждет, – с досадой ответил Домагость. – Без тебя никак.
– А я что? – возмутился Велем. – Я, что ли, их вокруг дуба водить стану и снопы стелить? Ну, Вольга, ты у меня дождешься! Как Корочун пройдет, поеду к нему словом перемолвиться!
– Ты с ним раз уж перемолвился, – мрачно буркнула Велемила, намекая на давнюю встречу этих двоих, когда Вольга увез из дома Дивляну.
Велем тоже помрачнел. В тот раз он силой отнял у Вольги свою сестру, теперь, похоже, силой будет навязывать другую. Что за пряха им так криво напряла?
– Дивляна-то как? – спросила Яромила.
– Ничего вроде. Девчонка у нее растет. Аскольд все мальчонку ждет, но пока нет. А может, мне не сказали, но на глаз не заметно.
– Не обижают ее там?
– Не жаловалась. Воеводша старая ей прямо как вторая мать, советом помогает, с внучкой няньчится.
– С чьей внучкой? – не поняла Милорада.
– Со св… сестры своей, Аскольдовой матери! – нашелся Велем. – Она, Елинь Святославна, сестра Аскольдовой матери покойной, княгини Придиславы. А их мать, прежняя княгиня, была Предслава Всеволодовна – по ней и Дивлянину девчонку назвали. Только печаль у них у обеих: Белотур из Киева уехал! Сидят вдвоем, носами шмыгают.
– Это куда? – удивился Домагость. – Что – совсем уехал?
– Совсем! Он женат на дочери радимовского Заберислава, помнишь? И сын у них один, Ратеня, Ратибор, справный отрок, Витошке нашему одногодок. А сын Забериславов, Радим, весной погиб.
– Как – погиб? – охнули женщины, по рассказам Велема хорошо помнившие молодого радимичского княжича.
– По дури! Судьба у него злая, вот и погиб! Охотился, за волком скакал, волк на лед, он за ним. Лед, видать, тонкий был, подтаяла полынья, волк тенью пролетел, а под конем проломилось! Коня водяной утянул, Радима вытащили. На третью ночь помер. Дался ж ему этот волк – будто без кожуха замерзнет!
– Это леший был, а не простой волк, – заметила Яромила. – Богами посланный. И правда, злая судьба у парня.
– Он же глаз еще отроком потерял, – вспомнила Велемила. – А у кого хоть глаз, хоть палец на Той Стороне, тот и сам туда раньше срока уйдет.
– Детки остались у него? – жалостливо спросила Милорада.
– Не было у него деток. А сын он у Заберислава был один, еще три девчонки есть. Да они маленькие, недоросточки еще. А новых уж не родит, сам расплылся, ноги пухнут, он почти не ходит. Вызвал родню, созвал вече, так и так, говорит, хочу землю радимичскую передать внуку моему единственному, сыну дочери. Поставили отрока, а он в их породу удался – вылитая мать и вылитый вуй, только помоложе и собой попригляднее. Они, радимичи, Радима-то не сильно любили, говорили, дурной глаз у княжича. Вече пошумело и согласилось. Нарекли Ратене имя Радимер, и живут они все теперь в Гомье. Белотур при сыне воеводой, жена его всем домом и городом заправляет. Бойкая баба. Тяжело ему с ней, но без нее он бы там не управился. Ее-то радимичи слушаются, будто мать родную.
Пока он все это рассказывал, мать и сестры таки стянули с него вотолу и кожух, усадили за стол и выложили все готовое угощение. От бани Велем отказался – отложил до утра. Милорада послала Молчану и Ложечку покормить дружину, жившую здесь же, при хозяйской семье. Бегло пересказав новости, Велем принялся за еду, торопясь хоть немного отдохнуть перед тем, как придут «волки». Этого он никак не мог пропустить и даже отважился ехать сквозь заснеженные леса в самое опасное время года. В былые зимы он сам несколько лет подряд возглавлял «волчьи стаи» и теперь не мог остаться в стороне, когда другой баяльник поведет «волков» на добычу. Еще будучи полон впечатлений о долгом пути и воспоминаний о далеких краях, он торопился скорее влезть в привычную родную шкуру и почувствовать себя на своем привычном месте.
– Ну, пора! – Домагость выглянул в заволоку и потянулся к шубе. – Пойдем старое солнце провожать.
Как ходила Коледа, Коледа!
– громко запевал баяльник, одетый в волчьи шкуры с мордой на голове, и все прочие «волки» дружно за ним подхватывали:
Коледа, Коледа!
Шли мы лесом темным,
Из леса в перелесочек,
Шли озерами синими,
Реками широкими,
Полями чистыми.
Мы ходили, мы искали
Хотонегова двора.
Эй, хозяин, не зевай,
Поскорее подавай!
Блины да лепешки
Давай нам в окошко!
А кто не даст пирога,
Того поднимем на рога!
Окружив дом, целая ватага «волков» выла, прыгала, гремела палками по стенам, размахивала факелами и старалась производить как можно больше шума. Еще в то время, как ладожане собрались на Дивинце и у подножия провожать умирающее солнце, из-за реки доносился протяжный волчий вой множества глоток, повизгивание, порыкивание и просто вопли, от которых мороз продирал по коже. «Волки» вышли из леса и готовились собирать дань! В этом обычае смешалось сразу много всего: и угощение предков, и откуп от нечисти, особенно сильной в эту пору года, и от волков, в голодное зимнее время опасных для людей и скота, и воспоминание о древних князьях, зимой собиравших настоящую дань с подвластных племен. Правда, по рассказам стариков, когда князь Гостивит собирал дань, обряд «волчьей стаи» тоже существовал, а значит, был гораздо древнее. Святобор же говорил, что сам первый князь Словен ходил в полюдье по образцу древних зимних обрядов, а не наоборот. Так или иначе, но волчий вой из-за реки как нельзя лучше дополнял действа велика-дня, посвященного смерти старого солнца и его очередному возрождению. Сегодня мир опускался на самое дно Кологода, на миг растворялся в смерти, чтобы тут же, оттолкнувшись от дна, снова взмыть вверх, к жизни и яркому свету.
Слыша этот вой, народ торопился по домам, где у каждой хозяйки уже был накрыт обильный праздничный стол. Самое большое пирование ожидалось через шесть дней, в первую ночь нового года, а сегодня угощение готовилось главным образом для богов, предков и «волков». Из каждого окошка им подавали пироги, лепешки, блины, куски мяса, и все это складывалось в мешки. «Волки», месяц не видевшие хлеба, выли и прыгали, не в силах дождаться, когда же пора будет приступить к пиру. Выйдя из леса, все ладожские парни снова собрались вместе под предводительством Селяни и двинулись в обход своих владений, собирая ежегодную дань, предназначенную для Велеса и Белого Князя Волков. Последнего изображал Селяня. Часть собранного угощения действительно уносилась в лес и там оставлялась в глухом месте в дар Лесному Пастуху, который взамен убережет от хищников людей и скотину, изгонит из дома притаившуюся нечисть и закроет дорогу всякому злу.
Рядом с баяльником шла Марена – Лютая Волчица – девушка в волчьих шкурах, с волчьей личиной, закрывающей лицо, с громыхающей колотушкой в руке. Разглядеть и узнать ее под всем этим, да еще в темноте, при мечущемся свете факелов, было невозможно, но Стейн знал, кто это. В общей суете он не мог подойти к ней и сказать хоть слово, даже не надеялся, что она различила его в толпе «волков». Каждый из них тоже соорудил себе берестяную личину, чем страшнее, тем лучше, каждый напялил на себя что-то из добытых шкур, какие подешевле, главное, чтобы мехом наружу. В таком виде и родные матери не разбирали, где чей сын, когда передавали им через отволоченные окошки пироги. Все с нетерпением ждали возжигания священного огня, в котором будут сожжены личины, и начала пира, чтобы наконец найти собственного сына, обнять его и убедиться, что с ним все хорошо.
В прежние годы, как рассказывал Святобор, «волки» приходили на один вечер, собирали подать и уходили, никому не открывая своих лиц, а то и уносили с собой неосторожно попавшихся девушек. Но теперь обычаи стали не так строги, и «волки», собрав дань, поедали ее вместе с родичами и оставались дома дней на шесть, иной раз даже до Велесова дня, завершавшего новогодние праздники. Стейн знал об этом и надеялся, что за несколько дней сумеет повидаться с Велемилой. Но теперь, когда она была так близко, когда он почти не сводил глаз с серой мохнатой шкуры на ее спине, с болтающегося хвоста, все в нем кипело от жгучего нетерпения наконец подойти, содрать с нее эту волчью личину и увидеть лицо, по которому он так соскучился, что, казалось, уже не мог дышать от придавившей грудь тоски. Обрадуется она ему? Или она вообще забыла за это время, что есть на свете Стейн сын Бергфинна, потерявшийся где-то в лесах на Сяси?
После того вечера, когда приехал плесковский князь Вольга, они почти и не виделись. Пока Вольга оставался в Ладоге, Домагость каждый вечер приказывал дочери быть на пиру и угощать жениха, чтобы люди видели, что и князь, и воевода собираются выполнить уговор. А потом «стая» ушла в лес, и они не попрощались даже – так, виделись мельком, и все.
Кто подаст пирога,
Тому полный двор скота,
Девяносто быков,
Полтораста коров!
«Волки» обходили дома, тонули в снегу на узких тропинках, боролись между собой, торопясь проскочить вперед. Важно было не забыть никого – дому, который миновали «волки», не будет удачи, а поди отыщи в снегу все занесенные по самую крышу рыбацкие избенки! Особенно много давали в домах старейшин. Там везде уже было оживленно: много огня, гул голосов, пьяноватые крики. С волчьего обхода начинались длинные новогодние праздники, и сегодня, когда «волки» изгонят нечисть изо всех дворов и со всех соберут дань, на Дивинце загорится пламя в честь возрожденного солнца, начинающего новый годовой круг.
Вот впереди показался двор Творинега, и Стейн вспомнил, как в первый вечер в Ладоге Велемила привела его сюда «воровать кур». И от этого воспоминания еще сильнее захотелось наконец увидеть ее лицо. Сколько надо будет ходить? Они ведь прошли не больше половины населенной полосы вдоль Волхова, составлявшей вик Альдейгью.
– Э, а это еще что такое? – вдруг заорал баяльник и с негодованием показал вперед копьем, на которое опирался. – Это что еще за варяги?
Возле Творинегова двора уже бушевала какая-то «стая». Такие же «волки», ряженные в шкуры и личины, такой же баяльник впереди и даже баяльница! Случалось, что разные «ветки» и «стаи» ходили по отдельности, каждая со своим вожаком, но Марена – Лютая Волчица была только одна, как одна может быть баяльница в Ладоге! А те негодяи деловито стучали палками по углам дома, одни изображали беглых навий, другие гонялись за ними по сугробам и, завалив, пытались загрызть и разорвать, волчица-Марена чертила пламенем факела оберегающие знаки на дверях и окнах дома – все, как делала Селянина «стая»!
– Бей варягов! – заорал вожак и побежал, путаясь в шкуре, на врага.
«Волки» с воем кинулись следом. Завидев их, те завопили еще пуще, и две стаи с дикими воплями столкнулись. И пошла потасовка. «Волки» гонялись друг за другом, норовя надавать тумаков противнику, сорвать с него личину, а самого закопать в снег; в ход шли палки, колотушки, кулаки и даже мешки с добычей. Сцепившиеся «хищники» катались по снегу и рвали друг на друге шкуры; крики, вой и вопли были слышны, наверное, до самого Ильмерь-озера. Хозяева высовывались из дома в жажде поглядеть на невиданное зрелище, но вид дерущихся оборотней в темноте был так страшен, что люди тут же прятались назад. Огненными звездами проносились в темном воздухе брошенные факелы, втыкались в снег и гасли. Две волчицы сцепились перед дверью и охаживали друг друга своими колотушками, стоя по колено в снегу и падая при попытке подойти поближе. Факелы чадили и гасли, а к тому же шкуры и личины на всех были одинаковые, так что «волки» из разных «стай» очень быстро перестали различать, где свои, а где чужие.
– Ко мне, други мои верные, братья мои лесные! – низким знакомым голосом вопил вожак одной из «стай», поставив ногу на тело второго вожака, наполовину зарытое в снег. – Идем дальше!
