Текст книги "Братья Берджесс"

Автор книги: Элизабет Страут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

8

Дни в Ширли-Фоллс стали короткими. Когда выглядывало солнце, оно не поднималось высоко над горизонтом, а когда городок одеялом накрывали тучи, то к обеду уже наступали сумерки, а к вечеру – непроглядная тьма. Большинство горожан жили в Ширли-Фоллс с самого рождения, они привыкли к темноте в холодное время года. Но это не значит, что она им нравилась. На нее привычно сетовали, встречая соседей в супермаркете или на почте, а затем, как правило, упоминали о приближающейся череде праздников. Кто-то им радовался, кто-то нет. Цены на топливо росли, а праздники требовали расходов.

Что же до сомалийцев, некоторые горожане предпочитали вообще о них не говорить, считая, что с приезжими надо смириться, как смиряешься с зимней непогодой, высокими ценами на бензин и с ребенком, который не оправдал ожиданий. Другие молчать не желали. В местной газете опубликовали письмо одной женщины: «Я наконец поняла, чем мне не нравится их появление в городе. У них другой язык, и он моему уху неприятен. Я люблю наш родной говор, акцент уроженцев Мэна. Теперь он исчезнет. Мне страшно думать о том, как все изменится». (Джим переслал это письмо Бобу по электронной почте с комментарием: «Белая расистка оплакивает родной язык».) А кое-кто радовался тому, как приятно видеть разноцветные одежды сомалийских женщин на унылых серых улицах Ширли-Фоллс: «На днях в библиотеку заходила маленькая девчушка в парандже, ей-богу, хорошенькая, как бесенок…»

Но у городских властей приезжие вызывали гораздо более серьезное чувство, и чувством этим была паника. Последние несколько лет прошли в непрерывных попытках справиться с массой новых проблем. Почти каждый день в муниципалитет приходили сомалийцы, не понимающие английского, неспособные самостоятельно написать заявку на обеспечение жильем и материальную помощь – или хотя бы назвать даты рождения своих детей. «Родился в сезон солнца» – вот и все, чего удавалось добиться с помощью переводчика, которого не так просто было найти. Так этих детей и регистрировали, одного за другим, – вписывали в документы дату «первое января», а год ставили наугад. Были организованы курсы английского языка для взрослых, но поначалу их посещали без особого энтузиазма. Женщины сидели в аудитории с равнодушным видом, а их дети играли в соседней комнате. Социальные работники учили некоторые фразы на сомалийском («суба ванаагсан» – «доброе утро» или «иска варен» – «Как вы?»). Соцработники пытались узнать побольше об этих людях и об их нуждах, они приложили столько усилий – и вдруг это происшествие со свиной головой! Вести о нем прокатились по всему штату, по всей стране и за ее пределы, как будто река вышла из берегов. Ширли-Фоллс выставили оплотом нетерпимости, страха и злобы. Но ведь это неправда!

Местное духовенство – а именно Маргарет Эставер, раввин Голдман, три католических священника и один от конгрегационалистской церкви – поначалу не особенно способствовало разрешению конфликта. Когда стало очевидно, что положение сделалось кризисным, они начали активные действия. Все очень старались. Члены городского совета, мэр и, конечно, начальник полиции Джерри О’Хар – каждый работал в своей сфере, и каждый понимал, что ситуация сложилась очень серьезная. Планировался митинг «Вместе за толерантность», и совещания по связанным с ним вопросам устраивали в любое время дня и ночи. Время было очень напряженным. Мэр пообещал, что через две недели, в первую субботу ноября в Рузвельт-парке будет проведена мирная демонстрация.

А потом произошло то, чего все боялись. Некая группа под названием «Мировая церковь народов», пропагандирующая идею превосходства белой расы, запросила разрешение устроить демонстрацию в тот же день. Сьюзан услышала об этом от Чарли Тиббетса и прошептала в телефонную трубку: «Господи боже мой! Они его убьют!» «Зака никто не собирается убивать, – устало ответил Чарли. – И уж точно не деятели из «Мировой церкви народов», они вообще считают его героем». «Это еще хуже! – заплакала Сьюзан. – Почему власти им разрешают? Почему нельзя просто запретить?»

Потому что это Америка, здесь свобода собраний. Городу разумнее дать разрешение на второй митинг – так его, по крайней мере, можно будет контролировать. Местом проведения назначили площадь перед зданием муниципалитета, расположенную далеко от центра города, а главное – от парка. Чарли заверил Сьюзан, что происходящее уже не имеет никакого отношения к Заку. Ему предъявлено обвинение в мелком хулиганстве, точка. А шумиха скоро уляжется.

Однако шумиха только разгоралась. Что ни день газеты печатали гневные излияния местных либералов или сдержанные рассуждения консерваторов о том, что сомалийцы, как и все прочие люди, которым посчастливилось жить здесь, должны работать, учиться и платить налоги. А потом кто-нибудь писал в ответ, что сомалийцы работают и платят налоги, а наше общество зиждется на свободе исповедовать любую религию, и так далее и тому подобное. Альтернативный митинг, объявленный сторонниками «превосходства белых», еще больше укрепил выступающих за толерантность в том, что они выступают за благое дело; рвение удвоили.

В школы отправились группы активистов, которые объясняли ученикам идею предстоящей демонстрации, рассказывали про Конституцию Соединенных Штатов Америки, пытались изложить историю гражданской войны в Сомали. Прихожан всех местных церквей попросили принять участие. Не ответили только две фундаменталистские церкви, остальные согласились. У людей нарастало чувство обиды: уроженцы штата Мэн не терпели, чтобы кто-то учил их жить. Им претила сама мысль, что Ширли-Фоллс может быть местом, где становятся расистами. К движению в защиту сомалийцев подключились университеты и колледжи, гражданские организации, клубы пенсионеров. Все больше и больше разных людей заявляли, что новые соседи могут жить в городе сколько им заблагорассудится, как до них жили ирландцы и канадские французы.

Отдельный разговор – что писали по этому поводу в Интернете. Глядя в монитор, Джерри О’Хар покрывался холодным потом. Никогда в жизни он не сталкивался с кем-то, кто утверждал, что холокост – прекрасная страница истории человечества, что в Ширли-Фоллс следует поставить печи и сжечь в них сомалийцев. Читая это, Джерри О’Хар думал, что все-таки ничего не понимает в жизни. Он не воевал во Вьетнаме, поскольку в то время был еще ребенком, хотя, конечно же, знал людей, которые там служили, и видел, чем это для них закончилось. Из-за расшатанной психики они не справлялись ни с какой работой. Некоторые теперь жили у реки бок о бок с сомалийцами. Но и сам Джерри О’Хар повидал всякого. Например, детей, которых на всю ночь запирали в собачьей конуре или у которых были шрамы от ожогов – родители намеренно прижимали их маленькие ручки к раскаленной плите. Он видел женщин, которым разъяренные мужья выдирали волосы, пару лет назад видел бомжа-гея, которого облили бензином, подожгли и сбросили в реку. Он видел страшные вещи. Но такого ему еще видеть не приходилось – в Интернете люди спокойно и с полной уверенностью в своей правоте заявляли, что только белая раса имеет право на существование, а всех остальных следует «без колебаний уничтожить как крыс». Джерри не стал делиться прочитанным с женой. Сказал только: «Трусы. Проблема Интернета в том, что там возможна анонимность». Теперь он каждый вечер принимал снотворное. Его обязанность – защищать граждан, а значит, нужно предвидеть непредвиденное. Поэтому Джерри О’Хар подключил к делу полицию штата и полицейские отделения соседних городов. Из хранилища достали пластиковые щиты и дубинки, и начались учения по противодействию массовым беспорядкам.

А Зак Олсон в одно утро вошел в дом через заднюю дверь и начал плакать. «Мама! – сказал он Сьюзан. – Меня уволили! Я пришел, а мне заявили, что я уволен. Я остался без работы». И он наклонился и обнял мать так, будто получил смертный приговор.

«Нет, причину сообщать не обязаны, – объяснил Джим, когда Сьюзан позвонила ему. – Ни один работодатель в здравом уме не сообщит увольняемому причину. Мы с Бобом скоро приедем».

9

Ноябрь принес с собой ветер, задувающий яростными порывами, и в Нью-Йорке стало зябко, но еще не холодно. Хелен работала в саду, сажала луковицы тюльпанов и крокусов. Легкая меланхолия, следовавшая за ней повсюду, несколько заглушила раздражительность. Ближе к вечеру Хелен сметала с крыльца листья, беседовала с проходящими мимо соседями. Среди них были: любезный и педантичный гей, высокий и статный врач с восточным разрезом глаз, чудовищная дама из городского управления с пергидрольными волосами, молодая пара, ожидающая первенца, и, конечно же, Дебора-Которая-Все и Дебора-Которая-Не-Все. Хелен с каждым успевала переброситься словечком. Это ее успокаивало и помогало пережить то самое время дня, когда дети обычно возвращались из школы, и Ларри звякал ключом в решетчатой калитке.

Не пройдет и года, как статный врач скончается от сердечного приступа, педантичный гей потеряет одного из родителей, молодая пара родит ребенка и переедет в менее дорогой район. Ничего этого еще не случилось, как не случились еще перемены, грядущие в жизни Хелен. (Хотя тогда она думала, что самые большие перемены уже произошли. Ларри уехал в колледж, и это изменило ее жизнь сильнее, чем что бы то ни было с тех пор, как появились дети.) Она подметала крыльцо, болтала с соседями, заходила внутрь, отпускала Эну пораньше, и далее весь дом был в ее распоряжении до того момента, как возвращался Джим. Потом эти одинокие часы в ожидании его прихода останутся в ее памяти так же, как предпраздничные вечера, когда дети были еще маленькими. В канун Рождества она любила ненадолго задержаться одна в гостиной, любуясь наряженной елкой с гирляндами и подарками. В эти минуты она чувствовала такой восторг и умиротворение, что на глаза наворачивались слезы. Теперь дети выросли, не будет больше Рождества в кругу семьи. Эмили, вероятно, в этом году даже не приедет домой, а отправится на Рождество к своему бойфренду. Поразительно, как быстро все закончилось…

Но здесь, рядом с Джимом, был ее дом. Отпустив Эну, она обходила свои владения – гостиную с антикварными светильниками, кабинет на втором этаже, где лучи заходящего солнца выразительно подцвечивают красное дерево, спальню со стеклянными дверьми, ведущими на террасу. Древогубец, увивавший перила, был усыпан похожими на орехи оранжевыми ягодами, выглядывающими из лопнувших коробочек. Листья опали, и обнажились побеги, коричневые и очень красивые. Потом она вспомнит, что той осенью Джим иногда приходил домой и встречал ее с особенным теплом. Иногда ни с того ни с сего мог обнять со словами: «Хелли, какая ты хорошая. Я так люблю тебя». И тогда боль от наступившей в доме тишины немного отпускала. Она вновь чувствовала себя прекрасной. И все же порой она видела в глазах Джима неуверенность, которой прежде не замечала. Он мог вдруг сказать: «Хелли, ты ведь никогда не бросишь меня?» Или: «Ты ведь будешь любить меня несмотря ни на что?»

«Ты мой глупенький», – отвечала она в таких случаях, но всякий раз при этом испытывала к нему физическое отвращение и сама ненавидела себя за это. Любящая жена должна любить мужа всегда, Хелен была именно такой. Джим часто говорил о процессе над Уолли Пэкером, пересказывал ей лучшие моменты – как будто она сама при этом не присутствовала. «Я единолично сокрушил окружного прокурора. Размазал его по стенке. Такого он не ожидал». Вообще-то Хелен любила вместе с Джимом предаваться воспоминаниям, однако теперь здесь было что-то другое. Что-то неприятное. Впрочем, это могло ей просто казаться. Дни становились короче, в ее большом доме царила пустота, и все это сбивало Хелен с толку.

– Я подумываю устроиться на работу, – сообщила она как-то за завтраком.

– Хорошая мысль.

Джим не был ошарашен таким предположением, и Хелен это слегка задело.

– Конечно, это будет непросто.

– Почему же?

– Потому что сто лет тому назад, когда я пусть и недолго, но успешно работала бухгалтером, компьютеров у нас еще не было. А теперь получается, что я ничего не умею.

– Ты можешь пойти учиться, – предположил Джим.

Хелен допила кофе, поставила чашку, обвела глазами кухню.

– Может, прогуляемся по парку перед тем, как ты уедешь на работу? Мы никогда не гуляем вместе.

В парке у Хелен полегчало на душе. Она взяла Джима за руку, а другой рукой махала знакомым из окрестных домов, спозаранку выгуливающим собак. Ей тоже махали, а некоторые здоровались. «Ты умеешь к себе расположить, – всегда говорил ей Джим. – Тебе всегда рады». Хелен вспомнила о подругах, которые раньше собирались по средам на кухне у Виктории Каммингс за бокалом вина. Стоило ей войти, как ее встречали хлопаньем в ладоши и радостными возгласами: «О, Хелен, ты пришла!», «Девочки, Хелен сегодня с нами!» Они называли эти встречи заседаниями «Кухонного кабинета». Два часа сплетен и хохота до упаду… А сейчас у бедняжки Виктории такие проблемы с мужем, что она ни разу за всю осень не позвала к себе подруг. Хелен подумала, что вернется с прогулки, немедленно обзвонит всех участниц «Кухонного кабинета» и назначит следующее заседание у себя. Удивительно, как это не пришло ей в голову раньше. Мир пошел на поправку, и подруги озаряли его собственным светом. Надо будет позвать и смешную старушку из спортклуба. Когда она впервые заговорила с Хелен, то призналась, что в ее возрасте занятия происходят так: ложишься на коврик и молишься Богу, чтобы послал силы встать.

За холмом была широкая полоса жухлой травы, росли деревья с темно-коричневыми стволами, блестела стеклянная гладь пруда. Крыши домов вокруг парка отсюда выглядели иначе – старыми и величественными.

– Знаешь, это так похоже на Европу, – сказала Хелен. – Давай поедем весной в Европу. Одни.

Джим кивнул с отсутствующим видом.

– Волнуешься по поводу выходных? – спросила Хелен, вновь превратившись в любящую жену.

– Нет. Все будет хорошо.

Когда они перешагнули порог дома (Хелен только что поздоровалась с пергидрольной дамой из городского управления, спешившей на работу с кейсом наперевес), телефон в спальне разрывался. Ответил Джим. Он поговорил о чем-то спокойным голосом, положил трубку и заорал:

– Черт, черт, черт!

Хелен стояла в гостиной и ждала.

– Придурка выперли с работы, а Сьюзан еще и удивлена! Удивительно, почему сразу его не уволили! Наверняка какой-нибудь журналюга начал шнырять вокруг «Уолмарта», и терпение у руководства лопнуло. Господи, как я не хочу туда ехать!

– Ты еще можешь отказаться.

– Не могу. Все будут говорить, что я бросил сестру в беде.

– Ну и пусть, Джимми. Ты там больше не живешь.

Он не ответил.

Хелен прошла мимо него и стала подниматься по лестнице.

– Делай как знаешь.

Вновь накатило тревожное чувство – как будто у нее что-то отбирают. Тогда она крикнула Джиму сверху:

– Только скажи, что меня любишь.

– Я тебя люблю.

– А теперь еще раз, от чистого сердца.

Она наклонилась через перила. Джим сидел на нижней ступеньке, уронив голову на руки.

– Я тебя люблю, – сказал он.

10

Братья Берджессы ехали по магистрали, когда мягко и неспешно спустились сумерки. Сначала небо еще оставалось голубым, лишь потемнели деревья по обе стороны дороги. Потом заходящее солнце окрасило его в лавандовый и желтый, и горизонт будто раскрылся, позволяя одним глазком заглянуть в райские сады за его гранью. Полупрозрачные облачка порозовели и оставались розовыми до тех пор, пока не наступила почти полная темнота. Братья ехали на арендованной машине, которую вел Джим. Всю дорогу они практически молчали, а те долгие минуты, пока садилось солнце, и вовсе не проронили ни слова.

Боба охватило неописуемое счастье. Чувство было неожиданным, а потому еще более сильным. Мимо скользили темные посадки елей и сосен, тут и там попадались гранитные глыбы. Эти пейзажи он давно позабыл, а теперь вспомнил. Мир был ему старым другом, темнота раскрывала перед ним нежные объятия. Когда Джим заговорил, Боб его слышал, но все равно счел нужным переспросить спокойным тоном:

– Что ты сказал?

– Я сказал, что все это наводит на меня смертную тоску.

Боб подождал немного и уточнил:

– Ты про историю с Заком?

– Про нее тоже. – В голосе Джима звучало отвращение. – Но в первую очередь про эти места. Как же тут уныло.

Некоторое время Боб молча смотрел в окно и наконец проговорил:

– Ничего, ты приободришься, когда приедем к Сьюзан. У нее очень уютно.

Джим бросил на него взгляд.

– Шутишь, что ли?

– Ах да, все время забываю! – спохватился Боб. – Сарказм в нашей семье вправе позволить себе только ты. Смею думать, дом Сьюзан ты найдешь еще более унылым и захочешь повеситься еще до окончания ужина.

Падение с высот счастья было таким внезапным, что у Боба почти закружилась голова. Ему сделалось физически нехорошо. Он закрыл глаза в темноте, а когда открыл их, Джим сидел, положив на руль одну руку, и молча глядел на черную полосу дороги.

Встретил их Зак.

– Дядя Боб, вы вернулись! – пробасил он и хотел было раскрыть навстречу Бобу руки, но тут же уронил их.

Тогда Боб сам сгреб племянника в охапку, чувствуя, какой он тощий и неожиданно теплый.

– Рад видеть тебя, Зак Олсон. Разреши представить тебе почтенного дядюшку Джима.

Зак не сделал к Джиму ни шага, лишь посмотрел на него темными глазами и прошептал:

– Значит, я серьезно вляпался…

– С кем не бывает, – ободрил его Джим. – Ты знаешь человека, кому не случалось бы вляпаться в неприятности? Рад тебя видеть. – Он похлопал Зака по спине.

– Знаю, – промолвил Зак совершенно искренне. – Вам вот не случалось.

– Ну да, – согласился Джим. – Истинная правда. Сьюзан, может, включишь отопление посильнее? Хоть на часок?

– И это первое, что ты хочешь мне сказать? – спросила Сьюзан.

Однако голос ее звучал почти шутливо, и они с Джимом слегка обнялись, прикоснувшись друг к другу плечами. Боба она поприветствовала кивком, и он ответил ей тем же.

Потом они сидели вчетвером на кухне и ели запеченные макароны с сыром. Боб нахваливал еду, подкладывал себе добавки и страстно мечтал выпить. Он так и представлял себе бутылку вина, которую упаковал в дорожную сумку и оставил в машине.

– В общем, Зак, ты сегодня будешь ночевать с нами в гостинице, – сказал он. – И подождешь там завтра, пока мы с Джимом будем на демонстрации.

Зак покосился на мать, та кивнула.

– Я ни разу не ночевал в гостинице.

– Неправда, – возразила Сьюзан. – Ночевал, просто не помнишь.

– У нас смежные комнаты, – продолжил Боб. – Поселишься со мной. Будем смотреть телик хоть до утра, если захочешь. А дядя Джим ляжет пораньше, чтобы не испортить цвет лица.

– Спасибо, Сьюзан, – произнес Джим, отодвигая тарелку. – Очень вкусно.

Они старались вести себя очень вежливо – два брата и сестра, ни разу не севшие вместе за стол с тех пор, как не стало их матери. Но все невысказанное висело в воздухе, и атмосфера была напряженной.

– Завтра обещают хорошую погоду, – вздохнула Сьюзан. – Я-то надеялась на дождь.

– Я тоже, – признался Джим.

– А когда я ночевал в гостинице? – спросил Зак.

– Когда мы ездили в Стербридж-Виллидж с твоими двоюродными сестрами и братом. Ты был еще маленький. – Сьюзан отпила воды из стакана. – Тебе понравилось.

– Ну, нам пора. – Боб хотел добраться до гостиницы прежде, чем закроется бар. Он чувствовал, что ему нужно уже не вино, а виски. – Одевайся, парень. И зубную щетку прихвати.

На лице у Зака отразился испуг, когда в дверях мать вдруг встала на цыпочки и поцеловала его в щеку.

– Мы о нем позаботимся, Сьюз, – заверил ее Джим. – Все будет хорошо. Как только войдем в номер, позвоним тебе.

Они остановились в гостинице у реки. Администратор за стойкой либо не знал, кто они такие, либо ему было все равно. В обеих комнатах стояли две полуторные кровати, стены украшали фотографии старых кирпичных фабрик у реки. Джим, одной рукой стягивая с плеча сумку с вещами, другой взялся за пульт и включил телевизор.

– Ну, Зак, посмотрим, что за дерьмо там показывают.

Он повесил пальто в шкаф и улегся. Зак сел на краешек другой кровати, не вынимая рук из карманов куртки.

– Мой папа встречается с одной женщиной, – сообщил он, помолчав. – Она шведка.

Боб посмотрел на Джима.

– Неужели? – Джим лежал, подложив под голову локоть, и переключал каналы.

Над кроватью висела фотография фабрики, на которой его отец служил начальником цеха.

– Ты с ней знаком? – спросил Боб, оседая в кресло у телефона.

Он намеревался позвонить в лобби и поинтересоваться, не могут ли принести виски в номер. Отсутствие виски в мини-баре привело его в замешательство.

– Как бы я с ней познакомился? – ответил Зак своим честным басом. – Она же в Швеции.

– А, ну да. – Боб снял трубку.

– Не стоит, – сказал Джим, не отрывая глаз от телевизора.

– Что не стоит?

– Звонить вниз и требовать выпивку в номер. Ты ведь именно это задумал? Не надо зря привлекать внимание.

Боб потер ладонью лицо.

– А мама в курсе, что он встречается с этой шведкой? – спросил он.

– Не знаю. – Зак пожал плечами. – Я ей говорить не собираюсь.

– Правильно, – одобрил Боб. – Незачем.

– А кем эта женщина работает? – Джим держал пульт как рычаг переключения передач, поставив его рядом с собой на пол.

– Она медсестра.

Джим переключил канал.

– Хорошая работа. Ты бы снял куртку, дружище. До утра мы никуда не пойдем.

Зак стянул с себя куртку и бросил ее на пол между стеной и кроватью.

– Она там была, – сообщил он.

– Повесь нормально, – велел Джим, указывая пультом на шкаф. – Где «там»?

– В Сомали.

– Да ладно! – удивился Боб. – Правда?

– Я не вру. – Зак повесил куртку, снова уселся на кровать и стал рассматривать свои руки.

– И когда же она была в Сомали? – Джим приподнялся на локте и поглядел на Зака.

– Давно. Когда там был голод.

– Там и сейчас голод. Что она там делала?

Зак пожал плечами.

– Не знаю. Она работала в больнице, когда пакистанцы… или португальцы? Кто там был из страны на букву «П»?

– Пакистанцы.

– Ну вот. Она там работала, когда пакистанцы прибыли охранять еду и всякие вещи, а салями убили нескольких человек.

Джим сел.

– Ради всего святого, Зак, уж тебе-то определенно не стоит называть сомалийцев «салями»! Неужели не ясно?! Ты можешь хотя бы не усложнять нам задачу?!

– Джим, перестань, – одернул его Боб.

Зак покраснел. Он сидел, опустив глаза, и сплетал и расплетал пальцы рук, лежащих на коленях.

– Послушай, Зак. С твоим дядюшкой Джимом есть такая штука: никто по правде не знает, на самом ли деле он такая скотина. Но ведет себя по-скотски он довольно часто. Со всеми, не только с тобой. Я собираюсь пойти вниз промочить горло, не хочешь прогуляться вместе со мной?

– Ты в своем уме?! – вмешался Джим. – Мы ведь говорили. Зак не выходит из комнаты. А у тебя наверняка припасена какая-нибудь выпивка. Доставай и пей.

– Наверное, эта шведка, с которой встречается твой папа, поехала в Сомали с гуманитарной миссией? – Боб сел рядом с Заком и обнял его за плечи. – Думаю, она хорошая женщина. Твоя мама тоже хорошая.

Зак чуть привалился к Бобу, и тот не стал сразу убирать руку с его плеча.

– Ей пришлось вернуться в Швецию. И всем медсестрам, которые там работали, тоже. Потому что к ним в больницу приносили солдат с отрезанными яйцами и выколотыми глазами. И еще какие-то салям… сомалийки порезали одного парня на куски большим ножом. В общем, она испугалась. Они все там перепугались и вернулись домой.

– Это тебе отец сказал? – Джим посмотрел на Боба.

Зак кивнул.

– Значит, вы с ним разговариваете?

– Переписываемся по Интернету. Почти все равно что разговариваем.

Боб встал и звякнул мелочью в карманах.

– И когда же он тебе это рассказал?

– Давно. Когда эти начали переезжать в наш город. Он мне написал, что они с головой не дружат.

– Погоди-ка. – Джим выключил телевизор, поднялся с кровати и встал перед Заком. – Отец написал тебе, что надо бояться сомалийцев? И что они с головой не дружат?

– Не то чтобы надо бояться… – Зак не поднимал глаз.

– Громче!

Зак кинул быстрый взгляд на Джима. Боб заметил, что щеки у бедняги так и пылали.

– Он не сказал, что надо бояться. – Зак пожал плечами, снова глядя в пол. – Только, ну типа, что они могут быть чокнутые.

– Как часто ты связываешься с отцом?

– Не знаю…

– Отвечай на вопрос. Как часто ты связываешься с отцом?

– Прекрати, Джим, – тихо произнес Боб. – Мы не в суде, в конце-то концов.

– Иногда он мне часто пишет, а иногда как будто вообще про меня забывает.

Джим отвернулся и стал расхаживать по комнате.

– Полагаю, швырнув свиную голову в сомалийскую мечеть, ты думал произвести хорошее впечатление на отца.

– Не знаю я, что я думал. – Зак потер глаза. – И это не произвело на него хорошего впечатления.

– Что ж, рад слышать. Я ведь уже хотел сообщить тебе, что твой отец сволочь.

– Он не сволочь, он парню отец! – возмутился Боб. – Хватит, Джим!

– Слушай меня, Зак. Никто тут не собирается отрезать тебе яйца. Сомалийцы, которые поселились у вас, сами сбежали от тамошних зверств. Они мирные. – Джим снова опустился на кровать и включил телевизор. – Здесь тебе ничто не угрожает. Ясно?

Боб порылся в сумке, извлек бутылку вина.

– Это правда, Зак, – подтвердил он.

– Вы теперь расскажете маме? О том, что папа мне написал?

– Ты хочешь знать, объясним ли мы ей причину твоей выходки? – устало спросил Джим. – И что она сделает, если узнает?

– Наорет на меня.

– Сложный вопрос, – промолвил Джим, поразмыслив. – Все-таки она твоя мать. Ее стоило бы поставить в известность.

– Хотя бы не сообщайте ей про папину подружку. Не будете? Ладно?

– Договорились, – заверил его Боб. – Это ей знать совсем не обязательно.

– Давайте пока забудем об этом. Завтра у нас непростой день. – Джим посмотрел на Боба, откупоривающего вино, и спросил Зака: – Твой отец пьет?

– Не знаю. Раньше не пил.

– Ну, будем надеяться, ты не унаследовал генов Неряхи-Боба. – Джим принялся щелкать по каналам.

– Видишь, Зак? Что я тебе говорил? Твой знаменитый дядя. Скотина он или нет, знает только его парикмахер. – Боб нашел на столе бокал, налил себе вина и подмигнул племяннику.

– Стойте-ка. – Зак быстро переводил взгляд с Боба на Джима и обратно. – Вы что, волосы красите? – спросил он Джима.

– Нет. Это фраза из рекламы, которая старше тебя.

– Фух!.. Хорошо. А то это реально тупо, когда мужик красит волосы. – Зак улегся на кровать и положил локоть под голову, так же как Джим.

Утром Боб спустился в ресторан и принес хлопья и кофе. Джим листал газеты, которые Маргарет Эставер прислала Бобу из альянса «Вместе за толерантность».

– Вы только послушайте. Всего двадцать девять процентов американцев считают, что государство должно поддерживать бедных.

– Да, я читал, – ответил Боб. – Поразительно, а?

– И всего тридцать два процента уверены, что успех в жизни определяется силами, неподвластными человеку. В Германии так считают шестьдесят два процента опрошенных.

Джим отложил газету. Зак помолчал и спросил тихим голосом:

– Я не понимаю, это хорошо или плохо?

– Это по-американски, – сказал Джим. – Ешь свои хлопья.

– Значит, хорошо, – сделал вывод Зак.

– Помни, отвечать можно только на звонки со знакомых номеров. – Джим встал. – Одевайся, Неряха.

Ноябрьское солнце сияло невысоко в небе, его косые лучи падали на улицы, еще зеленые лужайки, наполовину просевшие тыквы, тут и там оставшиеся у домов после Хэллоуина, на деревья с голыми ветвями, на старый асфальт, на котором посверкивали мелкие вкрапления слюды. Братья оставили машину в нескольких кварталах от парка и пошли пешком. Свернув за угол, Боб с изумлением обнаружил, что в том же направлении идет целая толпа.

– Откуда столько народу? – спросил он Джима.

Джим не ответил, он молча шел с напряженным лицом. Но на лицах окружающих напряжения не было, а была добродушная серьезность. Некоторые люди несли транспаранты с символом демонстрации – человечками, держащимися за руки. Кто-то предупредил: «В парк с этим не пустят», в ответ прозвучало жизнерадостное: «Мы знаем». Еще один поворот – и впереди раскинулся парк. Не сказать чтобы он был набит битком, однако народу собралось немало. Большая часть столпилась возле эстрады. На прилегающих улицах виднелись фургоны телевидения и толпы с транспарантами. Парк огородили оранжевой лентой, растянутой на передвижных стойках, и вдоль нее через каждые несколько метров дежурили полицейские в синей форме. Они цепким взглядом смотрели по сторонам – следили за порядком, – но при этом видно было, что они спокойны. Вход устроили на Пайн-стрит – организовали там что-то вроде контрольно-пропускного пункта с металлоискателями и столами для досмотра сумок. Братья Берджессы подняли руки, их проверили и впустили.

Внутри ограждения стояли люди в жилетах-пуховиках и джинсах, медленно прохаживались седовласые старики с обширными задами. Сомалийцы кучковались преимущественно возле детской площадки. Мужчины, как заметил Боб, носили западную одежду, у некоторых из-под курток виднелась рабочая спецовка. Зато женщины – в большинстве своем круглолицые, хотя встречались и с тонкими чертами – все как одна были одеты в длинные балахоны до пят, а платки, покрывающие их волосы, напомнили Бобу о монахинях, которых он в детстве встречал в этом самом парке. Хотя на самом деле сомалийки мало походили на монахинь, потому что платки они носили кокетливые и яркие, как будто ветер принес в парк листву с диковинных деревьев – оранжевую, желтую, лиловую.

– Ты не находишь, что человеческий разум всегда ищет аналогии? – спросил Боб Джима. – Что-нибудь знакомое. За что можно зацепиться и сказать: это похоже на то-то. Но тут я не нахожу ничего знакомого. Это не имеет ничего общего ни с французским фестивалем, ни с «Днем Мокси»…

– Заткнись, – тихим голосом перебил его Джим.

На эстраде стояла женщина и что-то говорила в микрофон. Она как раз закончила свою речь, и ей вежливо зааплодировали. Атмосфера была праздничная и в то же время напряженная. Боб отошел в сторону, а Джим направился к эстраде. Как всегда, говорить он планировал без шпаргалки. Маргарет Эставер – это она только что выступала – спустилась с эстрады и затерялась в толпе, и Боб стал искать ее глазами. Раньше ему и в голову не приходило, насколько люди белой расы похожи между собой. Бледная кожа, открытые и удивительно некрасивые лица по сравнению с сомалийцами, которые перестали жаться к детской площадке и понемногу смешались с остальным народом. Тут и там в толпе виднелся балахон. Некоторые привели детей. Мальчики были одеты по-американски: в джинсы, футболки и куртки, которые смотрелись великоватыми. Боб снова подумал о том, как это непривычно: в парке полно людей, но нет ни музыки, ни танцев, ни лотков со сластями, как на фестивалях времен его юности. И как непривычно находиться тут без Пэм. Крепкотелой, пышущей молодостью Пэм, хохочущей во все горло. Теперь Пэм стала тощей, живет в Нью-Йорке и растит двух маленьких ньюйоркцев. (Пэм!)