Текст книги "Эми и Исабель"

Автор книги: Элизабет Страут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

И тогда снова зазвонил телефон.

Эми смотрела туда, где он стоял на кухонном столе, черная змея снова, шипя, поднимала голову. Эми заплакала и взяла трубку.

– Знаешь что? – сказала Стейси воодушевленно, жуя жвачку и выдувая пузырь. – Я уже на седьмом месяце! Ты можешь поверить, что я беременна?

Глава 11

Родители Стейси пришли в школу без нее и провели все утро в беседах с директором, замдиректора, с завучем и с каждым учителем отдельно. Ситуация обещала разрешиться как нельзя лучше. Эми, уже предупрежденная звонком Стейси, заметила супругов Берроуз в учительской, когда шла в библиотеку, и была удивлена веселой улыбкой на лице миссис Берроуз и воодушевленными кивками взрослых, словно у них был повод для праздника.

Позднее, глядя в окно на уроке английского, она увидела, как супруги покидают школу. Сухопарая миссис Берроуз все еще улыбалась и кивала мужу, когда они шли по парковочной площадке, мистер Берроуз ссутулился, пропуская жену в машину, слегка коснувшись ее спины («Родители были так добры ко мне, – сказала Стейси по телефону, – боже, как они добры»).

Старенькая миссис Вилрайт с румянцем на морщинистых щеках писала на доске: «Вордсворт – красота природы», а Эми наблюдала, как оса ползает по залитому солнцем наружному подоконнику. Вдруг оса стрелой влетела в класс и, воспарив, звучно ударилась о потолок, а потом, медленно кружа, нашла окно и улетела.

– Разве это не прекрасно, – сказала миссис Вилрайт (никто не слушал, это был последний урок перед обедом, и класс на последнем этаже был раскален), – вообразить нарциссы, устало склоняющие головки на камни?

Эми взглянула на нее и отвернулась. Две мысли появились одновременно. Она никогда не станет учителем, как бы мать ни хотела. И после школы она пойдет к мистеру Робертсону и будет умолять его снова стать ей другом, потому что сегодня утром на занятиях он опять не обращал на нее внимания. Она впала в панику, и самое обычное стало казаться невероятным: миссис Вилрайт – ожившим трупом, а одноклассницы (Мэрианн Бамбл написала на соседней парте одними заглавными: «ВОРДСВОРТ ТРАХАЛ СВОЮ СЕСТРУ») – скопищем всевозможных существ. Эми охватил ужас.

Но в Ширли-Фоллс были и счастливые люди. Учительница испанского, мисс Ланьер, например, этажом ниже в учительской широко улыбалась, наливая себе чашку кофе. Или директор Ленни Мандель, который пригласил ее на ужин к своей матери.

– Вы такие прекрасные женщины, – сказал он. – Уверен, вы подружитесь.

А жена Эйвери Кларка Эмма получила этим утром счастливое известие, что их старшенький принят в Гарвард. Она уже позвонила всем и лежала на кровати, раскинув руки и шевеля пальцами ног в колготках. Миссис Эррин, жена дантиста, была счастлива, потому что купила туфли на распродаже и потому что ее муж после встречи со своим бухгалтером тоже был счастлив.

Так что по всему городу в наличии были самые разные варианты счастья, большого и маленького, включая добросердечный смех Дотти Браун и Толстухи Бев, которым они обменивались, сидя в конторе (по поводу свекрови Дотти Браун), – смех женщин, знающих друг друга много лет, понимающих друг друга с полуслова, с полувзгляда. Они обе, отсмеявшись вдоволь и все еще хихикая с искорками в глазах, чувствовали неостывающее тепло человеческой дружбы, уверенность, что каждая из них не одинока.

Она вошла в класс после уроков и увидела у доски Джули Легуинн.

– Эми? – сказал мистер Робертсон. – Хотите со мной поговорить?

Она не ответила, и он сказал:

– Садитесь, мы почти закончили.

Когда Джули Легуинн ушла, равнодушно взглянув на Эми, мистер Робертсон глубоко вздохнул и сел рядом с Эми.

– Ну, – сказал он, откинувшись на спинку стула и скрестив руки, – как дела, Эми Гудроу?

– Отлично.

Они сидели, не говоря ни слова и друг на друга не глядя. Громко тикали большие настенные часы. Из открытого окна донесся вздох школьного автобуса, и ветерок принес запах лилий, которые буйно расцвели у входа в школу.

Наконец мистер Робертсон сказал:

– Пошли, я отвезу тебя домой.

И когда все казалось конченным и то, что изменилось в их отношениях, должно было остаться неизменным, мистер Робертсон остановился на обочине под деревьями.

– Давай пройдемся.

Они шли по слабому воспоминанию о том, что когда-то было дорогой в лесу, глядя на следы колес грузовиков, теперь поросшие сорняками. Пока мистер Робертсон не сказал:

– Я не должен был так целовать тебя, Эми.

– Потому что вы женаты?

Они с мамой уже бывали здесь, когда Эми была маленькой, – собирали дикие травы каждую весну: печеночницу, триллиум, аризему. Однажды они нашли венерин башмачок, о котором Исабель велела никому не рассказывать, чтобы никто не рвал такие редкие цветы.

Мистер Робертсон покачал головой и поддел камешек носком ботинка.

– Нет, мы разошлись. Моя жена вернулась к родителям.

Эми провела руками по платью, она не собиралась сообщать ему, что знает о разводе.

– Нет, – мистер Робертсон зашагал снова, а она за ним, – если кто-то узнает, что мы целовались, нас не поймут.

– Но как они узнают?

Он повернулся, быстро и внимательно взглянул на нее.

– Как узнают? – спросила она снова, глядя на него сквозь завесу волос. – Я никогда никому не скажу.

– Не знаю, – сказал он, – тебе ничто не мешает.

Они остановились. Эми стояла молча. Закричал козодой. Мистер Робертсон скрестил руки и смотрел на юную свою протеже, прищурив глаза.

А потом дождь зарядил на три дня, не переставая, противный дождь, стучащий по крышам домов, по машинам и обочинам. На парковке кругом стояли лужи, вода в них рябила, потревоженная водой, падающей с неба, так что лужи были похожи на пруды с беснующейся рыбой. Поток воды стекал с карниза на крыше школы, собираясь там, где водосточная труба была сломана, и земля под ней больше не зарастала травой, там не было даже грязи, все цвета стерлись, и от газона осталась одна слякоть.

Стейси торопливо вышла из школы, остановилась.

– Вот блин! – сказала она и, дернув Эми за рукав, скомандовала: – Бежим!

И они побежали, поднимая брызги на лужайке и парковке. В туфлях хлюпало, ноги промокли по самую попу, и даже с плеч стекала вода, пока они добежали до машины и бросились на заднее сиденье, повторяя с беспечным смехом: «Ну, блин! О черт, о боже, я вся мокрая!»

Машина – помятый желтый «фольксваген» – принадлежала старшекласснице по имени Джейн Монро, которая разрешала им курить в ней, когда идет дождь. Девочки удобно устроились на сиденье, подальше от капель, просачивающихся внутрь, и закурили. Родители выдавали Стейси деньги «на мелкие расходы»: косметику, украшения – на все, что, как они говорили, «придаст ей уверенности». Она купила два блока сигарет, один держала в школе, один спрятала под кроватью вместе с огромным пакетом шоколадок. И теперь девочки курили, держа в одной руке сигарету, в другой шоколадку, пока дождь барабанил в лобовое стекло.

– Я счастлива, – сказала Эми, и они улыбнулись друг другу.

– Да, – сказала Стейси, – это класс. Если бы в этой машине еще и унитаз стоял, было бы вообще отпад.

– А Джейн точно не против, что мы тут курим и сырость разводим?

Эми порылась в кульке с шоколадками.

– Ей до фени, – сказала Стейси, – она сейчас в грузовичке ее приятеля курит травку.

Стейси стала знаменитостью. Школа, оказавшись в столь неприглядной ситуации, старалась выглядеть современной, просвещенной, продвинутой. Даже учителя, далекие от передовых взглядов, сострадали юному созданию (всего-то пятнадцать лет!), которое, решили они, определенно стало жертвой насилия. Пожилые учительницы (среди них и добрейшая миссис Вилрайт) толковали в учительской о том, что такое случается только с «порядочными девочками», и это подразумевало, в свою очередь, что всякая девочка, способная расчетливо принять меры предосторожности, – явная проститутка.

Но кое-что еще витало в воздухе, вслух об этом не говорилось, но это «кое-что» играло значительную роль в доброжелательной атмосфере школы. Стейси Берроуз жила в Ойстер-Пойнте – респектабельной части города. Она не жила в Бейзине, ее родители не работали ни на фабрике, ни на заправке, ни на ферме. Отец Стейси был профессором в университете, психологом. Ее родители слыли интеллектуалами и жили в доме с мансардой, в качестве доказательства своего статуса. В иных районах города у кого-то, конечно, глаза на лоб полезли, но факт оставался фактом: отец Стейси имел определенный статус, и если они с женой невозмутимо приняли беременность дочери, то никому не хотелось быть заподозренным в ханжестве.

Это отношение распространилось и среди одноклассников. Более того, Стейси стала героиней, избавленной от шепотков и ухмылок. Девочки смотрели на нее доброжелательно, расступаясь, когда она шла по коридору к своему шкафчику, восклицая: «Привет, Стейси, как дела?» Старшеклассницы даже предпочли ее Джейн Монро, пускающей их в свою машину. А одна из самых чванливых девиц – выпускница, чей отец был важной шишкой в конгрегационной церкви, – долго беседовала со Стейси в туалете и призналась, что сделала два аборта в Нью-Йорке и все еще не расплатилась с клиникой.

Стейси блаженствовала. Ее беременность вдруг стала очень заметна, как если бы ее тело, признав новое состояние, наконец расслабилось, ее позвоночник прогнулся, чтобы уравновесить круглый, как баскетбольный мяч, живот, выступающий под мешковатыми свитерами.

Это были отцовские свитера. В жаркие дни Стейси носила отцовские рубашки почти до колен, и тогда она выглядела как невинная молочница в бумазейном халате. Под этими просторными одеяниями, однако, она носила каждый день одни и те же джинсы, не застегивая молнию. Ее родители, щедрые по мелочам, решили, что не будут покупать дочери одежду для беременных. Стейси не считала это странным и, вполне довольная, ходила в дождливые дни с промокшими обшлагами на джинсах. Джинсы были расклешенные, и обтрепанные отвороты волочились по мокрой мостовой.

В машине, положив ноги Стейси себе на колени, Эми отодрала от ее штанины толстую мокрую нитку, слушая, как подруга отчитывалась, кто и как проявлял сегодня свою доброту.

– Кекс Мандель чуть не упал, открывая мне дверь в спортзал, он краснеет каждый раз, когда видит меня. – Стейси сделала паузу, чтобы затянуться. – А как тебе Салли? Кто бы мог подумать?

(Салли – дочь диакона, сделавшая два аборта.) Стейси наклонилась, чтобы выкинуть окурок в окно, а затем откупорила пакет с молоком, которое она теперь пила каждый день в обед.

– Строит из себя девочку-целочку, а сама дает каждому. – Стейси запрокинула голову, глотая молоко, и тихо засмеялась. Молоко потекло по подбородку.

– Не смейся, когда пьешь, попадет в нос.

Стейси кивнула.

– Однажды я жевала тянучку лежа. – Эми подняла руку, предупреждая Стейси, что уже слышала эту историю, и Стейси с глотком молока сказала: – Больно – заебись. Один из тех, кто трахал Салли, был черный, которого она встретила, таскаясь по университету. Я тебе говорила, правда?

Эми кивнула. Это было и вправду удивительно – тайный, бурлящий преступный мир школы. Это могло бы вогнать Эми в депрессию, если бы в ее собственной жизни не было мистера Робертсона, но он был, и пока она не доверила эту тайну Стейси, ее собственная история была похожа на подушку рядом с ней в машине – в мягком и теплом чехле, благоухающем кожей.

– Негритос повез ее на автобусе в Нью-Йорк. Она сказала своим родителям, что была с Дениз, а на обратном пути у нее все жутко болело. Есть там еще тянучки?

Эми заглянула в пакет с конфетами и покачала головой.

Стейси закурила еще одну сигарету и бросила спичку в окно.

– Что бы твоя мать сделала, если бы ты забеременела?

Эми посмотрела на нее.

– Моя мать?

– Да ясно, что не забеременеешь. Но давай просто предположим: что твоя мать сделает? – Стейси растопырила пальцы поверх шарообразного живота и выпустила плоскую струйку дыма через сжатые губы.

– Отправит меня подальше.

– Да? – Стейси подняла бровь.

– Она отошлет меня, – кивнула Эми.

Она не могла объяснить свою уверенность, но знала, что такое преступление может привести к изгнанию.

– Я не думаю, что твоя мать выгонит тебя, – сказала Стейси равнодушно, явно заскучав в ожидании ответа на вопрос о совершенно невероятной беременности Эми Гудроу. – Спать хочется, – прибавила она, закрыв глаза и прислонившись головой к спинке сиденья.

– Мне тоже.

Но, заглушая барабанную дробь дождя, раздался неумолимый школьный звонок.

– Жопа. – Стейси открыла глаза и дважды затянулась, перед тем как выбросить окурок в окно машины.

Они прижались друг к другу, подняли стекла и побежали по промокшей парковке.

– Я тебе говорила, что должна принимать витамины? – заорала Стейси, перекрикивая встречный порыв ветра. Эми покачала головой. – Громадные колеса, – кричала Стейси, – как блядский футбольный мяч.

Она попробовала перепрыгнуть лужу, но потом плюнула и пошла по воде, собирая ее мокрыми обшлагами джинсов.

А после школы Эми снова сидела в машине под дождем, глядя сквозь поток воды, бегущий по лобовому стеклу, как у входа в дом раскачивался под ливнем куст сирени. Недавно посаженные петунии в ящиках на окнах казались навечно прибитыми дождем, лаванда тоже была в жалком состоянии. И только бархатцы стояли невозмутимо, уверенно указывая дорогу к дому желтыми рядами.

– «Грусть, как бесконечный дождь, в душу мне стучит», – продекламировала нараспев Эми.

– Правда? – Мистер Робертсон повернулся спиной к двери автомобиля и посмотрел на Эми.

– Не совсем, – ответила Эми, улыбаясь, и он, прикрыв глаза, смотрел на нее, конечно же зная, что ей не о чем печалиться; они только сейчас оторвали губы друг от друга, это был первый поцелуй после полудня, который начался, как только мистер Робертсон выключил двигатель машины.

– Я бы не хотел, чтобы ты грустила, – сказал мистер Робертсон сонно, веки все еще закрывали глаза, это выражение его лица было хорошо знакомо Эми; она снова глядела на дождь, думая о том, что жизнь без такой любви бессмысленна.

Вчера он изучал кончики ее пальцев, один за другим, пока она рассказывала ему о человеке, который позвонил ей по телефону и сказал, что хочет слизывать мороженое с ее «тела», – так она перефразировала сказанное, потому что не хотела повторять то, другое слово, и мистер Робертсон попросил сразу же сказать ему, если это случится снова.

Она больше не смотрела на дождь, надеясь на продолжение поцелуев, на то, что он снова коснется ее волос. Но он не двигался, он казался сонным, спина его упиралась в двери, пальцы бесцельно гладили руль.

– Расскажи о своей подруге Стейси, – сказал он.

– Что вы хотите знать?

Мистер Робертсон смотрел, как его палец сползал по рулю, и сказал лениво:

– Она предпочитает действовать, а не мечтать, правда?

Эми пожала плечами.

– И кто ее приятель? – спросил мистер Робертсон.

Она рассказала ему, что Пол Биллоус прежде был футбольной звездой, а теперь работает на заправке в Саноко на Фабричном шоссе.

– Он плакал, когда Стейси его бросила, – прибавила она и тут же спохватилась. Это делало Стейси привлекательной и желанной.

– Его сокровищница истощилась, – сказал мистер Робертсон без улыбки, его пальцы перебирали волосы Эми, глаза все еще были полузакрыты.

– Не надо было рассказывать это, – сказала Эми, – и дело не в том, что Стейси просила не говорить…

Но он прервал ее, взяв за руку:

– Я не выдам ваших секретов.

Он обхватил губами ее палец, и она больше не думала ни о Стейси, ни о Поле.

Глава 12

Мисс Давиния Дейбл – учительница математики, чье падение со ступенек погреба привело к появлению у нас мистера Робертсона, уже исцелилась от травмы черепа, провела скучную и раздражавшую ее весну дома взаперти и теперь планировала осенью вернуться в школу. Пришло время этому самому Робертсону сматывать удочки! Но, празднуя день рождения ветреным днем в начале июня, Давиния Дейбл решила прокатиться по дорожке на штуковине, которая на самом деле была огромным трехколесным велосипедом, перевернулась на асфальте и сломала ногу. Ее шестидесятитрехлетний брат, бледный и перепуганный, чувствовал свою вину – именно он подарил ей этот велосипед, у которого было одно огромное колесо впереди и два маленьких сзади. Он надеялся, что сестра летом сможет кататься в город за мелкими покупками, приторочив соломенную корзину к рулю. Положит туда книги из библиотеки или буханку хлеба, например. Но вот она лежит, растянувшись на земле, а туфля ее улетела на клумбу гиацинтов.

Так что Эмме Кларк, жене Эйвери, пришлось навестить ее в больнице. Эмма Кларк была членом комитета при конгрегационной церкви, и настала ее очередь проведывать больных. Она стояла у спинки кровати, грациозно скучая, и обсуждала цветы на окне и больничную еду, стараясь не замечать неприятного запаха, который наполнял больничную палату.

Похоже, Давиния Дейбл лежала в жару, ее лоб блестел, а щеки пылали. Но она не останавливаясь говорила о том, как скучает по школе. Эмма Кларк в какой-то момент решила рассказать ей о девочке – дочери психиатра, которая ходит в школу уже на приличном сроке беременности, и о том, что в школе всем на это наплевать.

Давиния покачала головой. Она уже слышала об этом, но кто в такое поверит? Но речь идет о дочери психиатра – вот что интересно, не правда ли? (Эмма кивнула, она тоже полагала это интересным.) Давиния сказала, что удивлена, насколько все изменилось по сравнению с прежними временами, и она полагает, что это отвратительно.

Эмма Кларк уже устала кивать и была готова спастись бегством.

– О, тогда не могли бы вы позвать медсестру? Я уже справилась, и судно уже можно из-под меня унести, – заявила Давиния, триумфально склонив голову.

По пути домой Эмма Кларк не могла отогнать от себя малоприятные видения. Теперь было очевидно, что на протяжении всей их беседы Давиния Дейбл, лежа на судне, ответственно совершала свои большие дела. Эмма хмурилась навстречу светлому и чистому июньскому дню, раздраженная тем, что Эйвери заставляет ее исполнять церковные обязанности. И она решила, что по возвращении домой выложит начистоту, как ее тошнит от членства в «Солнечном клубе».

Но погода стояла чудесная. «Чудесная погода» – так и говорили друг другу горожане, согласно кивая головами. Небо было огромным и голубым, лужайки, покрытые нежными побегами травы, – полны сил. Из гаражей выкатывались жаровни, и их владельцы ужинали на террасах под летние звуки хлопающих сеток на дверях, звон кубиков льда, пока матери звали детей, выписывающих посреди улицы зигзаги на велосипедах.

Исабель в своем домике под елями слушала квакш из соседнего болотца и наслаждалась длинными вечерами. Копаясь в цветочных ящиках на окне или задумчиво сгибаясь в три погибели над бархатцами у дорожки, ведущей к двери, она часто ловила себя на мыслях о немного искривленных губах Эйвери Кларка и о том, как было бы хорошо с немыслимой нежностью прижаться к ним своими губами. Она была уверена, что Эмма Кларк не целовала своего мужа уже тысячу лет: «Пожилые люди этим не занимаются», – думала она, и вдруг Эми закричала из окна:

– Мам, ты не видела мою голубую блузку? С пуговицами на спине?

«Возможно, – возмущенно думала Исабель, – Эмма носит зубные протезы, и потому у нее ужасный запах изо рта. К тому же она холодна как рыба».

– В корзине для глажки, – ответила она дочери, – и, ради бога, не ори.

Она стояла, поправляя пряди, упавшие на лицо, слушая квакш и принюхиваясь к запаху пыльцы календулы на пальцах. Дар божий – подумала она, воображая нежные губы Эйвери, – все это божие дары.

Но этой ночью ей снился дурной сон. Ей снилась Эми – нагая, на поле, где было полно хиппи. И шла Эми к грязному пруду, где мужчина с длинными сальными волосами обнял ее, смеясь. Во сне Исабель бежала по полю и в бешенстве выкрикивала имя дочери. С криком она пробудилась, обнаружив у кровати Эми в рубашке.

– О, детка… – сказала Исабель, смущенная и все еще испуганная.

– Тебе приснился сон, – сказала Эми, и Исабель видела лицо дочери в свете, идущем из коридора, и ее длинное тело в белой ночнушке, склонившееся над кроватью. – Ты меня напугала.

Исабель села на кровати.

– Мне приснился кошмар.

Эми заботливо принесла из ванной стакан воды.

Исабель подоткнула одеяло под себя, думая, как хорошо, что ее дочка – милый ребенок, а не грязный хиппи из сна. Она помнила, что в миле от нее спит Эйвери Кларк. Но сама заснула с трудом. Не отпускало странное, неприятное чувство, будто непереваренное камнем давит в животе.

И Эми не могла заснуть тоже, но это было в порядке вещей, потому что она, улыбаясь, мечтала о мистере Робертсоне. Теперь они уходили в лес каждый день, оставляя машину под деревьями на старой лесной дороге.

Иногда они шли по тропе, держась за руки, иногда – врозь, но вскоре мистер Робертсон умолкал, они садились, прислонясь к серому обломку скалы, и он целовал ее лицо, а иногда, вдоволь наглядевшись на ее рот, он целовал ее в губы долгим и крепким поцелуем, и они тут же, не раздеваясь, ложились на землю, он сверху, одежда терлась об одежду, они прижимались друг к другу, а Эми, переполненная пением в теле, чувствуя влагу между ног и в корнях своих длинных волос, смотрела на голубые небеса сквозь кружева еловых веток или, качая головой, выхватывала взглядом танцующие головки лютиков.

И это было счастье – гладить приоткрытыми губами его лицо, так что ее локоны смешивались с его черными кудрями, или засовывать тонкие пальцы ему в рот и кончиками касаться десен – о, какое блаженство быть рядом с этим человеком.

Прошло несколько холодных ночей, потеплело, по утрам уже становилось жарко. Следующий день был еще жарче, с духотой. И еще хуже – следующий. А через несколько дней появился запах с реки. Небо было бледное, безразличное. Насекомые вились над мусорными баками в подернутом дымкой воздухе, будто у них не было сил приземлиться. Так началось самое жаркое лето в истории Ширли-Фоллс, но никто об этом еще не знал. Но никто особенно и не думал, разве что, поглядывая на свою одежду, люди говорили: «Эта парилка уже извела». Правда, у них имелись и другие заботы. Дотти Браун, например, лежала на больничной кровати (этажом ниже мисс Дейбл) после удаления матки, уставившись пустым взглядом в подвешенный к потолку телевизор, и была счастлива – в глубине души она боялась, что умрет. Но чувствовала она себя странно. На подносе у кровати стоял обед, теплая банка лимонада, расплавившийся шарик льда с лимонной добавкой и пластиковая тарелка с говяжьим бульоном, который напоминал застоявшееся средство для мытья посуды и от запаха которого бедную Дотти мутило. Она думала, что ее муж мог бы уже и появиться. Доктор сказал, что выпишет ее через несколько дней, как только у нее появится стул.

И Барбара Роули, жена диакона, раздражавшая Исабель в церкви и потом в магазине, теперь сама была раздражена. Ее лучшая подруга, тоже жена диакона Пег Данлап, вступила в отвратительную любовную связь с психиатром Джеральдом Берроузом, и теперь Барбара все чаще вынуждена была выслушивать излияния подруги. А сегодня в полдень эта женщина дошла до того, что сообщила, мол, ее внебрачные любовные занятия гораздо приятней исполнять в жару. «Когда его дочка забеременела, я боялась, что он бросит меня. Но вот поди же… – вздох облегчения. – Наоборот, ну, ты понимаешь, что я имею в виду».

Барбара сказала, что ей надо разморозить курицу, и бросила трубку. Она была безмерно оскорблена. Она понимала, что не бывает идеальных браков, что жизнь вообще не идеальна. Но ей так хотелось идеальной жизни и идеального замужества.

Последний день учебы пришелся на вторник, двадцать пятое июня.

Из-за жары учеников решено было отпустить на каникулы пораньше, и им было сказано, что при желании они могут надеть шорты, поэтому школу охватило праздничное волнение, подростки бегали по коридорам в майках, шортах до колен, многие в бейсбольных кепках или в козырьках от солнца. Ощущение было странное, будто это был выходной и школа открылась только для того, чтобы собрать вместе всех буйных городских подростков. Одни сидели на ступеньках у входа, другие улеглись на лужайке, подставляя лица солнцу, поджаривавшему их с белого неба.

Эми сильно отличалась от остальных, потому что этим утром Исабель не разрешила ей надеть джинсы, обрезанные ниже колен. Только голубые шорты, заказанные по каталогу «Сирс», получили бы ее одобрение, но Эми воспротивилась. Она надела белую блузку и бледно-лиловую юбку и чувствовала себя несчастной, по-дурацки одетой, тогда как все ее соученики ощущали себя свободными более, чем обычно, и даже чересчур. Когда старушка миссис Вилрайт пожелала классу приятного лета, почти никто не ответил. Школьники увлеченно хлопали жевательными резинками и громко переговаривались. Эми подумала, что все сразу помчатся праздновать, как только их отпустят. Что и случилось, когда мистер Робертсон объявил о роспуске, прошептав ей напоследок:

– Увидимся после школы.

Во время ланча она пошла со Стейси в лес на их обычное место. Стейси, нырнув в карман за пачкой сигарет, сказала:

– Черт, как я рада, что год закончился, что за глупая, затраханная школа.

Эми с сигаретой в зубах закручивала косу над вспотевшей шеей.

– Это лучше, чем работать со старыми пердуньями на фабрике. Я выхожу в понедельник.

– Ну, – сказала Стейси, – невезуха.

Но вообще-то планы Эми на лето были ей глубоко безразличны, она откинула голову, затянулась и сказала:

– Папаша опять чокнулся. Одно время он вел себя как человек, а теперь снова чокнулся.

– С чего это?

Воздух был неподвижен и горяч, как печка. Стейси пожала плечами.

– Кто знает, таким уродился. – Она попыталась обмахиваться сигаретной пачкой. – У беременных температура тела повышается на десять градусов. – Свободной рукой она вытерла пот со лба. – Он все время пишет статьи в журналы и всякое такое.

Эми кивнула, хотя понятия не имела, что за журналы и статьи Стейси имеет в виду.

– Надо бы ему написать статью под названием: «Почему я – Старый Хрен. Психиатрические исследования Дж. Берроуза – Тошнилиуса, д. м. н.». – Стейси приподняла волосы, проветривая шею. – Ну и жара – охренеть! Тебе повезло с волосами, они и в жару выглядят нормально. Мои похожи на хвост, привешенный к заднице кобылы.

Эми хотела бы пригласить Стейси к себе домой в какой-нибудь выходной, но чем они будут заниматься в этом глупом домишке? На бархатцы любоваться?

Стейси открыла пакет молока и откинула голову. Глотнула несколько раз и сказала:

– На днях я встретила Мэрианн Бамбл с ее мамашей. Ты видела когда-нибудь ее мать?

Эми покачала головой.

– Вылитая Мэрианн, чудная, добрая. И так же обмахивает лицо ладошкой, как и Мэрианн.

– Как нелепо.

– Ага. Молоко теплое. – Стейси скорчила рожу.

Эми курила, глядя, как Стейси выливает молоко на землю. Белая лужица растекалась ручейками, вьющимися в грязи между листьями, и помалу темнела, просачиваясь в землю. Эми уже скучала по Стейси, казалось, что подруги уже нет рядом.

– Интересно, похожа ли я на мою настоящую мать, – сказала Стейси и затянулась, – потому что если все похожи на матерей, то какой, к чертовой бабушке, смысл в жизни?

Едва Эми оказалась в машине рядом с мистером Робертсоном, все показалось более обыденным, чем всегда, хотя на этот раз уроки закончились раньше и они раньше встретились. Солнце стояло высоко и палило с белых небес.

– Мы будем встречаться летом? – выпалила она, как только они выехали с парковки.

Мистер Робертсон взглянул на нее, ничуть не удивившись.

– Я очень надеюсь на это, – сказал он.

– Ну, я же с понедельника выхожу на эту дурацкую работу.

Он кивнул, притормозив у знака «стоп».

– Мы что-нибудь придумаем, – сказал он, чуть коснувшись ее руки.

Она отвернулась, позволяя ветру из открытого окна забавляться ее волосами, она сжала хвостик в кулаке и водила им, как метелкой, по оконной раме. В первый раз она чувствовала, что они вот-вот поссорятся. Раньше это казалось невозможным.

Да и теперь это было невозможно, она не находила для этого слов, хотя и чувствовала, глядя из окна на проносящийся пейзаж, что страшно раздражена: ведь после всех этих поцелуев в лесу он так ничего и не сказал ни о своей жене, ни о себе в связи с их отношениями («Кроме россказней о его прошлом», – подумала она сердито), ничего о важном, ничего о своих планах и надеждах на их совместное будущее.

После долгого молчания, когда он свернул с Двадцать второго шоссе и остановился под деревьями в рощице недалеко от лесной дороги, Эми спросила:

– Вы себя хорошо чувствуете?

– Прекрасно, – ответил он и, вытащив ключ из зажигания, снова коснулся ее руки.

Но он и в правду выглядел рассеянным и молчал все время, и все шло не так, как обычно. Когда он целовал ее, когда обнимал, она чувствовала, безразлично и просветленно, только уколы еловых иголок под голыми ногами и прерывистое, глубокое дыхание человека, который ритмично двигался на ней.

Они оба вспотели. Обнимая его, она чувствовала, как взмокла на спине его мятая рубашка. Наконец он перекатился на спину и сказал, глядя в небо:

– Я думаю, мы оба понимаем, что это был не самый лучший день.

Она ничего не ответила. Помедлив, он протянул ей руку и помог встать. Они вернулись к машине.

– Тебе надо бы поступить в Бостонский колледж, – сказал он вдруг.

Она ничего не ответила и, стряхнув иголки с ног, села в машину.

Он осмотрел царапину на двери и тоже сел в машину спиной к двери, устроив локоть на рулевом колесе. Другой рукой он провел по внутренней стороне ее руки и улыбнулся, когда заметил, что Эми покрылась гусиной кожей.

– Ты дрожишь, – сказал он, – а ведь жарко.

Он ей почти разонравился. Она закрыла глаза, вздрагивая. Приборная доска в молочном свете казалась пыльной. Собственная кожа казалась Эми липкой и скользкой.

– Эми, – сказал он, – ты ведь знаешь, что всегда будешь любима?

Она взглянула на него. Сегодня она молчала слишком долго, но его глаза, добрые и печальные, заставили ее сказать:

– О боже, это звучит как прощание.

Он прижал к себе ее голову, шепча:

– Нет, нет, нет! – и, гладя ее волосы, добавил: – Мы что-нибудь придумаем, малышка Эми Гудроу.

Она потянулась к нему, готовая снова целоваться, но, казалось, в его намерения поцелуи не входили, он хотел просто смотреть на нее. Так что она села, стыдливо уставившись на свои ладони, лежащие на коленях.

– Эми, – попросил он тихо, – сними блузку.

Она встрепенулась, посмотрев на него изумленно. Он наблюдал за ней через полуопущенные веки. Она медленно расстегивала пуговицы, плоские и сияющие, одна из них сверкнула на тусклом солнце.

Эми наклонилась, снимая помятую блузку: сначала одна рука, потом другая, две сосновые иголки еще торчали в легкой ткани. Он взял блузку и вытащил иголки, а потом аккуратно свернул ее, прежде чем положить на заднее сиденье. Она сидела перед ним в лифчике из «Сирса» – простом белом лифчике с крохотной аппликацией-маргариткой между острых чашек.