Текст книги "Север и Юг. Крэнфорд"

Автор книги: Элизабет Гаскелл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

− Простите, мистер Хиггинс, – сказала Маргарет. – Я мало знаю Баучера. Но единственный раз, когда я его видела, он говорил не о собственных страданиях, а о своей больной жене и своих маленьких детях.

− Верно! Но сам он не сделан из железа. Он оплакивал свои собственные горести. Он не из тех, кто способен терпеть.

− Как он пришел в Союз? – спросила Маргарет невинно. – Вы, кажется, не очень уважаете его, и мало бы выиграли от того, что он с вами.

Хиггинс нахмурил брови. Он молчал минуту или две. Затем ответил достаточно кратко:

− Не мне говорить о Союзе. Они делают то, что делают. Все наши должны держаться вместе. И если кто-то этого не понимает, у Союза имеются средства и способы, как их образумить.

Мистер Хейл видел, что Хиггинс рассержен тем поворотом, который принял разговор, и молчал. Но не Маргарет, хотя и она понимала, что Хиггинс говорит то, что чувствует. Инстинкт говорил ей, что этот вопрос слишком серьезен и требует полной ясности.

− И что за способы и средства у Союза?

Николас взглянул на нее, будто упорно сопротивлялся ее желанию узнать правду. Но спокойное выражение ее лица, терпеливый и доверчивый взгляд, устремленный на него, заставили его ответить.

− Что ж! Если человек не принадлежит Союзу, то тем, кто работает на соседнем станке, дан приказ не разговаривать с ним. Даже если он жалок или болен – все равно. Он – посторонний. Он – никто для нас. Он ходит среди нас, он работает среди нас, но он – никто. Я даже могу оштрафовать тех, кто говорит с ним. Вы попробуйте, мисс, попробуйте прожить год или два среди тех, кто отворачивается от вас, когда вы смотрите на них. Попробуйте работать среди людей, которые точат на вас зуб, и вы знаете, что никто не обрадуется и не проронит в ответ ни слова, если вы скажете, что вы рады. Если у вас на сердце тяжело, вы ничего им не расскажете, потому что они никогда не обратят внимания на ваши вздохи или грустные взгляды (а мужчина, который громко стенает, чтобы народ спрашивал его, что случилось – не мужчина) – просто попробуйте, мисс… по десять часов в течение трехсот дней, и вы поймете, что такое Союз.

− Боже мой! – воскликнула Маргарет, – какая тирания! Нет, Хиггинс, мне совершенно безразлично, злитесь вы или нет. Я знаю, что вы не можете сердиться на меня, но даже если вы рассердились, я должна сказать вам правду: никогда прежде я не слышала о более жестокой пытке. И вы являетесь членом Союза! И вы еще говорите о тирании хозяев!

− Нет, – ответил Хиггинс, – вы можете говорить то, что хотите. Между вами и моей злостью – глухая стена. Вы думаете, я забыл, кто лежит там, и как она любила вас? И это хозяева заставили нас грешить, если Союз – это грех. Не это поколение хозяев, может быть, но их отцы. Их отцы втоптали наших отцов в прах, стерли нас в порошок! Священник! Я слышал, как моя мать читала текст: «Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина». [27]Так и с ними. В те дни мучительного угнетения и возник Союз. Это было необходимо. По мне, это необходимо и сейчас. Это противостояние несправедливости, – прошлой, настоящей или будущей. Оно может быть подобно войне; вместе с ним приходят преступления, но я думаю, большее преступление – оставить все так, как есть. Наш единственный шанс – связать людей вместе. И если некоторые – трусы, а некоторые – дураки, они могут идти с нами и присоединиться к великому маршу, чья сила только в количестве.

− О! – сказал мистер Хейл, вздыхая, – ваш Союз сам по себе был бы прекрасным, величественным… это было бы само христианство… Но он не радеет о пользе для всех… это просто один класс противостоит другому.

− Полагаю, мне пора идти, сэр, – сказал Хиггинс, когда часы пробили десять.

− Домой? – спросила Маргарет очень мягко. Он понял ее и пожал протянутую руку.

− Домой, мисс. Вы можете верить мне, хотя я – один из Союза.

− Я всецело доверяю вам, Николас.

− Постойте! – сказал мистер Хейл, поспешив к книжным полкам. – Мистер Хиггинс! Я уверен, вы присоединитесь к нашей семейной молитве?

Хиггинс с сомнением взглянул на Маргарет. Он встретил серьезный взгляд ее прекрасных глаз. В ее взгляде не было принуждения, только глубокий интерес. Он не ответил, но остался на месте.

Маргарет – сторонница церкви, ее отец – раскольник, Хиггинс – атеист вместе преклонили колени. Это не причинило им вреда.

Глава XXIX
Луч солнца

«Пришедшие на ум желания лишь слабо утешили,

Одно иль два печальных, скромных удовольствия

В бледном холодном свете надежды,

Посеребрившем их хрупкие крылья, тихо пролетели мимо…

Как мотыльки в лунном свете!»

Сэмюэль Тейлор Кольридж

«Юношеская военная песня»

На следующее утро Маргарет получила письмо от Эдит. Письмо было столь же пылким, восторженным и непоследовательным, как и сама писательница. Но Маргарет и сама обладала пылкой натурой, а потому чужая впечатлительность находила в ее душе отклик, – к тому же она привыкла с детства к характеру Эдит, а потому, читая письмо, совсем не замечала недостатков стиля.

Письмо гласило:

«О, Маргарет, тебе стоит уехать из Англии, чтобы увидеть моего мальчика! Он – очаровательный мальчуган, а в своих чепчиках он выглядит просто прелестно, особенно в том самом, что ему прислала ты – добрая, трудолюбивая маленькая леди с золотыми руками! Я уже заставила всех здешних матерей мне завидовать, а теперь я хочу показать его кому-то новому и услышать новые слова восхищения. Наверное, это все причины, а может быть, и нет. Нет, возможно, к этому примешивается любовь кузины. Но я так хочу, чтобы ты приехала сюда, Маргарет! Я уверена, это пойдет на пользу здоровью тети Хейл. Все здесь молоды и здоровы; у нас всегда голубое небо; у нас всегда светит солнце, и оркестр восхитительно играет с утра до ночи; и, возвращаясь к припеву моей песенки, – мой малыш всегда улыбается. Мне постоянно хочется, чтобы ты нарисовала его для меня, Маргарет. Не имеет значения, что он делает, – это самое милое, самое красивое, самое лучшее создание. Я думаю, я люблю его намного больше, чем своего мужа, который становится упрямым и раздражительным, он называет это «я обеспокоен». Но нет, он совсем не такой! Он только что принес новости о таком милом пикнике, который давали офицеры «Хазарда», стоящего на якоре в бухте. Но раз он принес такие замечательные новости, я беру свои слова назад. Разве никто не обжигался, сказав или сделав что-то сгоряча? Ну, я не могу обжечься, потому что поранюсь, и шрам будет уродливым. Но я забираю назад все свои слова как можно быстрее. Космо – просто прелестный ребенок, и совсем не упрямый, и не такой капризный, как муж. Только иногда он тоже бывает беспокойным. Я могу сказать, что без любви… обязанности жены… На чем я остановилась? Я знаю, что хотела сказать что-то особенное. А, вот… Дорогая Маргарет!.. Ты должна приехать и навестить меня. Тете Хейл это пойдет на пользу, как я уже сказала. Пусть доктор пропишет ей поездку. Скажи ему, что дым Милтона причиняет ей вред. Я не сомневаюсь, что так и есть. Три месяца (вы не должны приезжать на меньший срок) в этом прелестном солнечном климате, где виноград настолько привычен, как черника, совсем вылечат ее. Я не прошу дядю…»(Здесь письмо стало более лаконичным и последовательным: мистера Хейла следовало поставить в угол, как непослушного ребенка, за то, что оставил свой приход.) «…потому что, смею сказать, он не одобряет войну, солдат и музыкантов. Во всяком случае, я знаю, что многие Диссентеры – члены Мирного Общества [28] , и я боюсь, что он не захочет приехать. Но если он захочет, дорогая, прошу, скажи, что Космо и я сделаем все возможное, чтобы он почувствовал себя счастливым. И я спрячу красное пальтишко Космо и его меч и заставлю музыкантов играть только серьезные, торжественные пьесы. Или, если они будут играть что-нибудь мирское и суетное, им придется играть в два раза медленнее. Дорогая Маргарет, если он захочет сопровождать тебя и тетю Хейл, мы постараемся доставить ему удовольствие, хотя я боюсь всякого, кто делает что-то для успокоения совести. Надеюсь, ты никогда не боялась. Скажи тете Хейл, чтобы не брала много теплой одежды, хотя боюсь, что когда вы вернетесь обратно, будет уже холодно. Но ты не представляешь, как здесь жарко! Я попыталась надеть свою роскошную индийскую шаль на пикник. Я долго поддерживала себя поговорками – «Гордость ― моя опора» – и тому подобными мыслями, но это было бесполезно. Я выглядела, как мамина собачка Крошка в слоновьей попоне, полузадушенная своим пышным нарядом. Поэтому я расстелила ее, как ковер, чтобы мы могли на ней сидеть. Вот и мой мальчик, Маргарет… если ты не упакуешь свои вещи сразу, как только получишь письмо, чтобы немедленно приехать и посмотреть на него, я подумаю, что ты – потомок царя Ирода!»

Маргарет хотелось хотя бы день пожить жизнью Эдит – без забот, в веселом доме, под солнечными небесами. Если бы желание могло перенести ее туда, – она бы уехала, просто на один день. Она страстно желала вернуть силу, которую могла дать перемена места… пусть всего на несколько часов оказаться в самой гуще той жизни, чтобы снова почувствовать себя молодой. Ей еще нет двадцати, а она вынуждена нести такое тяжелое бремя, что чувствует себя старухой. Это было первое, что она почувствовала. Затем Маргарет перечитала послание подруги и забыла о своих печалях ― письмо с его милой непоследовательностью живо воскресило в ее памяти саму Эдит. Маргарет весело смеялась, когда миссис Хейл вошла в гостиную, опираясь на руку Диксон. Маргарет поспешила поправить подушки. Ее мать выглядела слабее, чем обычно.

− Над чем ты смеялась, Маргарет? – спросила она, когда оправилась от слабости, усевшись на диван.

− Над письмом, которое получила этим утром от Эдит. Я прочту его тебе, мама?

Она прочитала письмо вслух, и временами казалось, что миссис Хейл слушает с интересом. Она поинтересовалась, какое имя дала Эдит своему мальчику, перечислила все возможные имена и все возможные причины, по которым ребенка можно назвать тем или иным именем. В самом разгаре всех этих рассуждений вошел мистер Торнтон ― он принес еще фруктов для миссис Хейл. Он не мог… да, по правде говоря, и не собирался отказывать себе в удовольствии увидеть Маргарет. Он полагал, что имеет право на небольшую награду. Это было твердое намерение человека, обычно благоразумного и сдержанного. Мистер Торнтон вошел в комнату, с первого взгляда заметив, что Маргарет здесь, но после холодного и сдержанного приветствия он, казалось, не позволял себе смотреть на нее. Он остался в гостиной только для того, чтобы преподнести персики миссис Хейл и сказать несколько добрых слов, а когда уходил, степенно прощаясь, его холодный и оскорбленный взгляд встретился с взглядом Маргарет. Она села бледная и молчаливая.

− Ты знаешь, Маргарет, мне действительно начинает нравиться мистер Торнтон.

Маргарет помолчала, а потом выдавила из себя равнодушное:

− Правда?

− Да! Я думаю, он в самом деле совершенствует свои манеры.

Вернув голосу прежнюю силу, Маргарет ответила:

− Он очень добрый и внимательный, без сомнения.

− Удивительно, почему никогда не приходит миссис Торнтон. Она, должно быть, знает, что я больна, раз прислала водяной матрас.

− Полагаю, она знает, как ты себя чувствуешь, от своего сына.

− Все же, мне бы хотелось повидаться с ней. У тебя здесь так мало друзей, Маргарет.

Маргарет понимала, чем обеспокоена миссис Хейл – она желала заручиться добротой женщины по отношению к дочери, которая скоро лишится матери. Но Маргарет не смогла ответить ей.

− Как ты думаешь, – сказала миссис Хейл, помолчав, – ты могла бы пойти и попросить миссис Торнтон навестить меня? Всего один раз, я не хочу причинять беспокойства.

− Я сделаю все, что захочешь, мама… но если… но когда Фредерик приедет…

− Ах, конечно! Мы должны держать двери закрытыми, мы не должны никого впускать. Я даже не знаю, смею ли я желать, чтобы он приехал или нет. Иногда я думаю, что не хочу этого. Иногда я вижу такие ужасные сны о нем.

− О, мама! Мы позаботимся о нем. Я скорее сама буду дежурить у двери, чем допущу, чтобы ему причинили малейший вред. Доверь мне заботу о нем, мама. Я буду оберегать его, как львица оберегает своего львенка.

− Когда от него придет письмо?

− Не раньше, чем через неделю, может и дольше.

− Мы должны отослать Марту заблаговременно. Не нужно, чтобы она была здесь, когда он приедет, чтобы затем пришлось спешно отсылать ее.

− Диксон, конечно, напомнит нам об этом. Я подумала, что если нам понадобится помощь по дому, пока он здесь, мы можем попросить Мэри Хиггинс. Она не сильна в работе, но она – хорошая девочка и приложит все усилия, чтобы хорошо выполнить работу, я уверена. И она бы ночевала у себя дома, и ей не нужно было бы подниматься наверх и знать, кто еще есть в доме.

− Как хочешь. Как захочет Диксон. Но, Маргарет, не употребляй эти ужасные милтонские слова. «Не сильна в работе» – от этого так и веет провинциальностью. Что бы сказала твоя тетя Шоу, если бы услышала, как ты говоришь?

− О, мама! Не пытайся запугать меня тетей Шоу, – ответила Маргарет, смеясь. – Эдит набралась всякого рода армейских словечек от капитана Леннокса, и тетя Шоу никогда не обращала на это внимания.

− Но твои слова – фабричный жаргон.

− Если я живу в промышленном городе, я должна говорить на фабричном языке, когда хочу. Мама, я могу удивить тебя многими словами, которые ты никогда в жизни не слышала. Я даже не уверена, знаешь ли ты, что такое «штрейкбрехер».

− Нет, дитя. Я только знаю, что звучит оно очень вульгарно, и мне не хочется, чтобы ты его употребляла.

− Хорошо, мамочка, не буду. Только тогда вместо него мне придется каждый раз употреблять его толкование.

− Мне не нравится этот Милтон, – ответила миссис Хейл. – Эдит права ― я так больна из-за этого дыма.

Маргарет вздрогнула, услышав слова матери. Ее отец только что вошел в комнату, и она забеспокоилась, чтобы гнетущее впечатление, которое произвели на него последние слова миссис Хейл, не усилилось, не получило никакого подтверждения. Она не знала, слышал ли он, что сказала миссис Хейл или нет. Маргарет поспешно переменила тему разговора, не зная, что за отцом идет мистер Торнтон.

− Мама обвинила меня в том, что я набралась вульгарности после того, как мы приехали в Милтон.

«Вульгарность», о которой говорила Маргарет, относилась только к употреблению местных слов, а само выражение появилось из разговора, который они вели. Но мистер Торнтон нахмурил брови, и Маргарет вдруг поняла, как неверно он может истолковать ее слова. Поэтому, следуя естественному желанию не причинять ненужной боли, она заставила себя выйти вперед и поприветствовать его, продолжая говорить на прежнюю тему, но явно обращаясь к нему.

− Скажите, мистер Торнтон, хотя слово «штрейкбрехер» звучит не очень красиво, разве оно не выразительно? Можно ли обойтись без него, говоря о том, что оно означает? Если употребление местных слов – вульгарно, то в приходе я была очень вульгарна, разве нет, мама?

Маргарет не привыкла навязывать свою тему разговора другим. Но сейчас ей так хотелось, чтобы мистер Торнтон не почувствовал раздражения, случайно услышав ее слова, что еще не договорив, она покраснела от осознания сделанного, тем более, что мистер Торнтон, казалось, едва уловил суть или смысл того, о чем она говорила, и прошел мимо нее сдержанным, чопорным шагом, чтобы поговорить с миссис Хейл.

Увидев мистера Торнтона, Маргарет вспомнила, что миссис Хейл хотела видеть его мать и доверить Маргарет ее заботе. Маргарет, сидя в нестерпимом молчании, сердилась и укоряла себя за то, что ей так тяжело сохранить сердце спокойным, когда мистер Торнтон находится рядом, и мать тихо просит, чтобы миссис Торнтон пришла и навестила ее. Лучше всего будет, если она придет поскорее, – завтра, если это будет возможно. Мистер Торнтон обещал, что его мать на днях посетит миссис Хейл, поговорил немного, а затем собрался уходить. И движения Маргарет, и ее голос, казалось, сразу же освободились от невидимых оков. Он не взглянул на нее, и все же каким-то образом он знал, где она находится, и если случайно его взгляд останавливался на Маргарет, он ненадолго задерживался на ней. Если она говорила, он не уделял внимания ее словам, но его следующая реплика, обращенная к кому-то еще, была предопределена тем, что она сказала. Иногда это был ответ на ее замечание, обращенный к другому собеседнику, как будто не имеющий к ней отношения. Его манеры не были плохими от невежества; это были намеренно плохие манеры, – таким образом он давал понять, что все еще обижен. Позже он сам пожалел об этом. Что же касается Маргарет, то она думала о нем больше, чем раньше, но не с любовью, а с сожалением. Она жалела, что ранила его так глубоко, и хотела бы вернуться к прежней противоречивой дружбе. Она понимала, что в те времена он испытывал к ней уважение, так же как и к остальным членам ее семьи. И сейчас она как будто молча извинялась за свои чересчур жестокие слова, которые были следствием поступков в день бунта.

Но мистер Торнтон сильно обиделся на эти слова. Они звенели в его ушах, и он гордился, что поступил справедливо, проявив доброту к ее родителям. Он ликовал, показывая собственную силу, когда заставлял себя встречаться с ней лицом к лицу, всякий раз придумывая, что могло бы доставить удовольствие ее матери и отцу. Он думал, что ему тяжело будет видеть ту, которая так сильно оскорбила его, но он ошибался. Находиться с ней в одной комнате, ощущать ее присутствие было сладостной мукой. Но, как я уже говорила, он был недостаточно проницателен и беспристрастен, анализируя мотивы своих поступков.

Глава XXX
Наконец дома

«Молчащих птиц начнется перезвон»

Роберт Саутвелл. «Череда времен»

(пер. А.Лукьянова)

«Никогда не прячь свою потаенную боль,

Не позволяй облакам воспоминаний застилать горизонт,

Не склоняй свою голову! Ты вернулся домой!»

Миссис Химанс

Миссис Торнтон пришла в дом Хейлов на следующее утро. Несчастной миссис Хейл стало намного хуже. Неожиданная перемена – этот очевидный шаг к смерти – случилась ночью, и вся семья испугалась, увидев, как побледнело и осунулось ее лицо за двенадцать часов страданий. Миссис Торнтон, которая не видела ее несколько недель, сразу смягчилась. Она пришла только потому, что сын попросил ее об одолжении, но вооружилась горьким чувством оскорбленного достоинства по отношению к семье, воспитавшей Маргарет. Она сомневалась, что миссис Хейл серьезно больна. Она сомневалась, что так уж необходимо немедленно удовлетворять каприз этой леди, жертвуя собственными планами на день. Миссис Торнтон заявила сыну, что желала бы, чтобы Хейлы никогда не приезжали в Милтон, чтобы он никогда не знакомился с ними, чтобы бесполезные языки, вроде латыни и греческого, никогда не были придуманы. Он молча выслушал ее слова, но когда она закончила свою обличительную речь против мертвых языков, он спокойно, коротко и решительно повторил свою просьбу: он хотел бы, чтобы его мать пошла и навестила миссис Хейл в назначенное время – наиболее удобное для больной. Миссис Торнтон неохотно подчинилась желанию своего сына, любя его сильнее за подобное проявление чувств, но в душе по-прежнему считая, что он чрезмерно великодушен, не разрывая отношения с Хейлами.

По мнению миссис Торнтон, великодушие ее сына было сродни слабости. Но презрение к мистеру и миссис Хейл и неприязнь к Маргарет занимали ее мысли лишь до тех пор, пока она не почувствовала всю их ничтожность перед темной тенью крыльев ангела смерти. На кровати лежала миссис Хейл – мать, как и она, но намного моложе ее – и не было надежды, что она когда-нибудь сможет подняться. В этой затемненной комнате свет не отличался от тени, не было никакого движения, даже самого незаметного, – лишь чередование шепота и тишины. Когда миссис Торнтон, сильная и полная жизни, вошла, миссис Хейл лежала неподвижно, хотя по выражению ее лица было понятно, что она понимает, кто перед ней. Но в первую минуту она даже не приоткрыла глаза, – только крупные слезы выступили на ее ресницах. Потом, слабой рукой нащупав на одеяле сильные пальцы миссис Торнтон, миссис Хейл сказала, едва дыша, (миссис Торнтон пришлось наклониться, чтобы услышать):

− Маргарет… у вас есть дочь… моя сестра в Италии. Мое дитя останется без матери… В незнакомом месте… если я умру… вы будете…

И туманный, блуждающий взгляд миссис Хейл, полный глубокой тоски, остановился на лице миссис Торнтон. Какое-то время выражение ее лица не менялось, оно по-прежнему было мрачным и застывшим. Но глаза больной затуманились медленно выступившими слезами, и она, возможно, увидела, как на застывшие черты лица ее гостьи набежала тень. Не мысль о сыне или о живой дочери Фанни взволновала в конце концов сердце миссис Торнтон. А внезапное воспоминание о маленькой дочери, умершей в младенчестве много лет назад, навеянное атмосферой комнаты, словно внезапный солнечный луч расплавило ледяную корку, за которой пряталась нежная и чуткая женщина.

− Вы хотите, чтобы я была другом мисс Хейл, – сказала миссис Торнтон своим размеренным тоном, который не смягчился, как ее сердце, но стал ясным и отчетливым.

Миссис Хейл, не отрывая взгляда от лица миссис Торнтон, сжала руку, лежащую под ее рукой на покрывале. Она не могла говорить. Миссис Торнтон вздохнула:

− Я буду настоящим другом, если обстоятельства потребуют этого. Но не любящим другом. Такой я не смогу быть… – «для нее», хотела она добавить, но смолчала, взглянув на бледное, встревоженное лицо миссис Хейл. – Не в моем характере показывать чувства, даже когда я испытываю их, я не люблю давать советов. Все же, по вашей просьбе, если это вас успокоит, я обещаю вам.

Затем последовала пауза. Миссис Торнтон была слишком порядочной, чтобы обещать то, что не имела намерения выполнить. А выполнить обет из-за великодушия к Маргарет, которую она в этот момент не любила даже больше, чем прежде, было трудно, почти невозможно.

− Я обещаю, – сказала она с важной серьезностью, которая все же наполнила умирающую женщину верой во что-то более неизменное, чем сама жизнь – трепетная, мелькающая, изменчивая жизнь! – Я обещаю, что в любом затруднении, в котором мисс Хейл…

− Зовите ее Маргарет! – задыхаясь, произнесла миссис Хейл.

−…в котором она обратится ко мне за помощью, я сделаю все возможное, чтобы помочь ей, как будто она – моя собственная дочь. Я также обещаю, что если увижу, что она поступает, по моему мнению, неправильно…

− Но Маргарет никогда не поступает неправильно… умышленно неправильно, – взмолилась миссис Хейл.

Миссис Торнтон продолжила, как и прежде, будто не слышала:

− Если я когда-нибудь увижу, что она поступает, как я полагаю, неправильно – в том случае, когда ее поступок не затрагивает меня или мою семью, иначе, возможно, я была бы лично заинтересована – я скажу ей об этом честно и прямо, как бы я поступила с собственной дочерью.

Последовала долгая пауза. Миссис Хейл почувствовала, что это обещание не было полным, и все же для нее этого было достаточно. Оно имело оговорку, которую она не поняла. Но она чувствовала слабость, головокружение и усталость. Миссис Торнтон продумывала все возможные случаи, в которых она обещала действовать. Она испытывала жестокое удовольствие при мысли, что расскажет Маргарет нелестную правду под предлогом выполнения своего долга. Миссис Хейл начала говорить:

− Я благодарю вас. Я молю Господа благословить вас. Я никогда больше не увижу вас в этом мире. Но в своих последних словах я благодарю вас за ваше обещание проявить доброту к моей девочке.

− Не доброту! – резко сказала миссис Торнтон.

Но, произнеся эти слова, она облегчила свою совесть и не сожалела, что они не были услышаны. Она пожала мягкую вялую руку миссис Хейл, поднялась и вышла из дома, не повидав Маргарет.

В то время как миссис Торнтон разговаривала с миссис Хейл, Маргарет и Диксон совещались, как им сохранить приезд Фредерика в полной тайне от всех посторонних. Письмо от него ожидалось со дня на день, и он, несомненно, отправится за ним следом. Марту необходимо отослать отдохнуть. Диксон должна охранять входную дверь, впуская только нескольких посетителей, что всегда приходили в кабинет мистера Хейла – болезнь миссис Хейл была для этого уважительной причиной. Если в помощь Диксон на кухне потребуется Мэри Хиггинс, она будет как можно реже слышать и видеть Фредерика. В крайнем случае, для нее он будет зваться мистер Дикинсон. К счастью, Мэри нелюбопытна и недогадлива.

Они решили, что Марте следует сегодня же поехать навестить мать. Маргарет посчитала, что не стоит делать этого накануне, иначе показалось бы странным, что они отпустили служанку, когда больной хозяйке требуется так много заботы.

Бедная Маргарет! Весь день ей пришлось исполнять роль преданной дочери и делиться силами с отцом, чтобы он не впал в отчаяние. Когда после каждого приступа боли у миссис Хейл наступало кратковременное облегчение, он убеждал себя, что это − начало окончательного выздоровления. И поэтому, когда начинался новый приступ – с каждым разом все тяжелее – мистер Хейл страдал, переживая глубокое разочарование. Днем он сидел в гостиной, не в состоянии выносить одиночество в кабинете или занять себя чем-то. Он положил голову на руки, скрещенные на столе, и Маргарет было больно видеть его таким, и, так как он не разговаривал, ей не хотелось утешать его. Марту отослали. Диксон сидела с миссис Хейл, пока та не заснула. В доме было тихо; опустилась темнота; никто не позаботился зажечь свечи. Маргарет сидела у окна, выходящего на улицу, где горели фонари, но не видела ничего, только слышала тяжелые вздохи отца. Ей не хотелось спускаться за свечой, чтобы не нарушить безмолвную сдержанность своего присутствия − не думая о ней, отец мог бы дать волю более сильным чувствам. И все же она собиралась пойти и присмотреть за огнем в кухне, когда услышала приглушенный звонок в дверь. Настойчивая трель, казалось, заполнила весь дом, хотя сам звук был не слишком громким. Она вскочила, прошла мимо отца, который даже не пошевелился от приглушенного, надоедливого звука, вернулась и нежно поцеловала его. И, тем не менее, он не шелохнулся, не обратил внимания на ее нежное объятие. Она медленно спустилась вниз, подошла в темноте к двери. Диксон накинула бы цепочку на дверь, прежде чем открыть, но Маргарет забыла об осторожности, занятая своими мыслями. Высокий мужчина стоял перед ней − она видела лишь темный силуэт на фоне освещенной улицы. Мужчина повернулся, чтобы уйти, но при звуке открывающейся защелки быстро обернулся.

− Здесь живет мистер Хейл? – спросил он чистым, сильным голосом.

Маргарет вздрогнула всем телом. Сначала она не ответила. Через мгновение она выдохнула:

− Фредерик! – и протянула руки, чтобы схватить его за руку и втянуть в дом.

− О, Маргарет! – сказал он, удерживая ее за плечи, после того, как они расцеловались, как будто даже в темноте он мог видеть ее лицо и прочитать по нему ответ на свой вопрос быстрее, чем могли его дать слова.

− Мама! Она жива?

− Да, она жива, дорогой, дорогой брат! Она очень больна, но жива! Она жива!

− Слава Богу! – сказал он.

− Папа совершенно подавлен этим горем.

− Вы ждали меня, правда?

− Нет, мы не получали письма.

− Значит, я опередил его. Но мама знает, что я еду?

− О! Мы все знали, что ты приедешь. Но подожди немного! Иди сюда. Дай мне твою руку. Что это? О, это твой саквояж. Диксон закрыла ставни. Вот это – папин кабинет, я могу принести тебе стул, чтобы ты мог немного отдохнуть, пока я пойду и скажу ему.

Маргарет на ощупь нашла свечку и спички. Внезапно, когда слабый свет осветил их, она ощутила робость. Она заметила, что цвет лица ее брата был необычно темным, и поймала внимательный взгляд пары удивительно красивых голубых глаз, что внезапно заблестели, когда Фредерик понял, что сестра тоже украдкой изучает его. Но хотя брат и сестра взглядами выразили взаимную симпатию друг к другу, они не обменялись ни словом. Маргарет была уверена, что полюбит брата, как товарища, так же сильно, как уже любит его как близкого родственника. На сердце у нее было замечательно легко, когда она поднялась наверх. Печаль стала меньше, и она была не такой тяжелой из-за присутствия рядом того, кто точно также переживал горе, как и она сама. Даже подавленность отца не могла ослабить ее радость. Он по-прежнему сидел, беспомощно облокотившись на стол. Но у нее было заклинание, которое поднимет его. И она воспользовалась им, возможно, слишком настойчиво, так как тоже нуждалась в утешении.

− Папа, – сказала она, нежно обнимая его за шею. Подняв его усталую голову с легким принуждением и обняв ее руками, она смогла взглянуть ему в глаза, наполняя его собственной силой и уверенностью. – Папа! Угадай, кто здесь!

Он посмотрел на нее, и она увидела в их туманной печали легкий проблеск догадки, которую он отклонил как нелепую выдумку.

Он отвернулся и опять спрятал лицо в руках, лежавших на столе, как и раньше. Она услышала его шепот и наклонилась, чтобы послушать.

− Я не знаю. Не говори мне, что это Фредерик… не Фредерик. Я не вынесу этого – я слишком слаб. А его мать умирает!

Он начал плакать и причитать, как ребенок. Его слова так отличались от того, на что надеялась Маргарет и что ожидала услышать, что она отвернулась разочарованная и помолчала минуту. Затем она снова заговорила – совсем другим тоном – не так ликующе, но более ласково и деликатно.

− Папа, это Фредерик! Подумай о маме, как она обрадуется! И как мы должны радоваться ради нее! И ради него тоже, ради нашего бедного мальчика!

Мистер Хейл не изменил позы, но казалось, что он пытается осознать случившееся.

− Где он? – спросил он наконец, по-прежнему пряча лицо.

− В твоем кабинете, совершенно один. Я зажгла свечу и поднялась сказать тебе. Он совершенно один и недоумевает, почему…

− Я пойду к нему, – прервал ее отец.

Он поднялся и оперся на ее руку, как слепой на поводыря.

Маргарет подвела его к двери кабинета, но она была так взволнована, что почувствовала, что не сможет вынести их встречи. Она повернулась и побежала наверх, горько плача. Впервые за несколько дней она позволила себе подобное облегчение. Теперь она почувствовала, каким огромным было напряжение. Но Фредерик приехал! Он – любимый брат – был здесь, в безопасности, снова с ними! Она едва могла поверить в это. Маргарет перестала плакать и открыла дверь своей спальни. Она не слышала звука голосов и испугалась, что это ей приснилось. Она спустилась вниз и прислушалась у двери кабинета. Да, они действительно были там, этого было достаточно. Она пошла на кухню и помешала угли в камине, зажгла свечи и приготовила еду, чтобы скиталец подкрепил свои силы. Как удачно, что мама спит! Она поняла, что это так, по свету свечи, который пробивался через замочную скважину двери ее спальни. Путешественнику необходимо отдохнуть и прийти в себя, и первое волнение от встречи с отцом должно улечься, прежде чем матери станет известно о необычном событии.