Текст книги "Серебряная Инна"

Автор книги: Элисабет Рюнель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

~~~

Тебя ранил мой страх. Ты хотел, чтобы я тебе доверяла.

Мы отправились на прогулку в Хохай. Это было накануне открытия сезона охоты на лосей – в самом начале осени. Мы оба устали, и ты решил, что нужно срезать дорогу через болото. Перед нами простиралась болотистая местность, совершенно плоская, без единого деревца. Присев на кочки на краю леса, мы развернули карту на коленях и углубились в ее изучение, изредка бросая взгляды по сторонам.

– Вдоль западного края идет тропа, она вроде сухая, – сказал ты. – По ней будет два километра до дороги.

Я ничего не ответила. Я уже жалела, что согласилась пойти на эту прогулку. И мне было страшно. И от страха во мне просыпалась ярость. Ярость на саму себя за то, что я была такой идиоткой и позволила втянуть себя в очередную авантюру.

– Там точно есть дорога.

– Ты всегда так говоришь.

– На этот раз все в порядке. Сама посмотри.

На карту я смотреть не собиралась.

– Лучше посмотри на это, – сказала я, окидывая взглядом болото. – Я хочу идти по нормальной дороге. Не хочу увязнуть в болоте. А то, что перед нами, и есть самое настоящее болото.

Я хочу ощущать твердую почву под ногами, даже если это означает лишние пять километров.

Сложив карту, ты сунул ее в карман и сообщил мне, что не планируешь идти обратно тем же путем. Ты собираешься испробовать новую дорогу.

Мы молча затушили костер. Я чувствовала, как трепещет крыльями внутри меня страх, в любую секунду угрожая превратиться в огромную хищную птицу.

– Может, все-таки пойдем через лес? – взмолилась я.

Ты бросил на меня взгляд исподлобья:

– Я хотел бы, чтобы ты мне доверяла.

По твоему лицу было видно, что ты имеешь в виду не только этот поход и не только болото. Они были всего лишь одним незначительным эпизодом долгой истории, которая сейчас прокручивалась у тебя в голове.

– Как же мы сможем жить вместе, если ты мне не доверяешь? – продолжал ты.

Мы начали ссориться. Я просила тебя относиться к моим страхам уважительно и прислушиваться к моим желаниям.

– Дело не в уважении, – фыркнул ты. – Дело в доверии. И в любви. Как я могу поверить в твою любовь, если ты мне даже не доверяешь? Если ты думаешь, что я заведу нас в болото? Я умею читать карту, тебе это прекрасно известно. Мы не заблудимся и не увязнем в болоте.

Я не сдавалась.

– Не впутывай в это любовь, – сказала я, четко выговаривая слова.

– Опять двадцать пять, – раздраженно отозвался ты. – Послушать тебя, так любовь вообще никуда нельзя впутывать, особенно твою. Конечно нельзя, потому что ее нет!

На последних словах ты перешел на крик и со всей силы пнул старый гнилой пень, так, что труха полетела во все стороны.

Ссора переросла во взаимные оскорбления и откровенную брань. Но через пару минут она угасла сама собой, и мы замолчали.

– Ты тоже мне не доверяешь. Ты не веришь в мою любовь, – произнесла я спустя какое-то время.

– Как мне прикажешь это делать, если ты никогда ее не выказываешь?

– Спасибо тебе. Спасибо тебе за это большое! – Я сделала пару шагов назад и повернулась к тебе спиной.

– Всегда пожалуйста. Если бы ты только знала, сколько раз за эти годы ты причиняла мне боль! Боль! Понимаешь? Но рано или поздно всякое терпение заканчивается. В конце концов, это равнодушие больше невозможно выносить.

– Равнодушие? Значит, если я отказываюсь идти с тобой в болото, я к тебе равнодушна? Так по-твоему?

– Да.

Снова пауза.

– Но я же тебя умоляю. Почему ты не можешь пойти обычной дорогой вместе со мной?

– Я тоже тебя умоляю. Пожалуйста, доверься мне хотя бы один раз, и пойдем через болото.

– Я не могу! Я боюсь! Мне кажется, ты неправильно понял карту. Здесь же не видно ни одной тропинки. Там сплошная трясина, – крикнула я и бросилась бежать в сторону леса, где, как мне казалось, была тропа. Ты звал меня, но я бежала, не оборачиваясь. Можешь кричать сколько влезет, думала я. Никогда в жизни я с тобой больше не пойду. Ненавижу тебя. Ненавижу твое лицо, ненавижу твои узкие злые глаза, ненавижу твою тупость. Видеть тебя больше не хочу!

Пробежав пару сотен метров и заметив, что ты даже не пытался меня догнать, я остановилась. Тишина окружила меня со всех сторон как стеной. В лесу была только я одна. Ты позволил мне убежать в лес одной, даже не стараясь остановить, хотя прекрасно знал, как мне страшно. Теперь я ненавидела тебя еще и за это. За то, что ты меня бросил одну без карты. Я начала рыться в карманах и в рюкзаке, чтобы узнать, что у меня с собой. Там лежали ключи от машины. Они у меня – так тебе и надо. Спички, складной нож, пустой пакет от бутерброда и яблоко.

Я не знала ни сколько пробежала, ни даже в правильном ли направлении. Я попыталась определить направление по солнцу, но бешено бьющееся сердце не давало сосредоточиться. Тишина была такой плотной, что любой звук, нарушавший ее, треск или хруст, пугал меня. Я была предоставлена самой себе. Оглядевшись по сторонам и прикинув, где я нахожусь, я снова побежала. Мне не хватало смелости идти спокойно. Тем более что до захода солнца оставалось немного, а дорога была далеко.

Тропинки в лесу похожи на лабиринт. Весь лес пронизан паутиной из сотен тропинок, большинство из которых протоптаны животными и ведут не к дороге, но к водопою, сочным лугам, норам, берлогам и лежбищам. Я напрягала зрение, пытаясь угадать, человеческая ли тропа передо мной и куда она может вести. В лесу легко ошибиться. Все время кажется, что видишь тропу, которой на самом деле нет, бежишь по ней, чтобы через пару сотен метров обнаружить, что пробираешься через заросли голубики прямо в болото.

Мысли у меня в голове перепутались. Не могло быть и речи о том, чтобы в таком состоянии найти нужную тропу. Я принимала за тропу то ручей, то канаву. Я словно углублялась все дальше в свой собственный страх, как будто кто-то гонится за мной по пятам. Ты сидел словно камень у меня в желудке, тяжелый, острый. Все то, что ты выплеснул на меня во время ссоры, встретило гневный отпор с моей стороны, как отвечают ударом на удар, злобой на злобу. И твои злые слова прилипли к ладоням, застряли между пальцами, напоминая мне о том, что случилось. Люблю ли я тебя на самом деле? – думала я. Есть ли доля правды в том, что ты сказал? Нет, ты ничего не понял. Не понял меня. Но люблю ли я тебя? Был ли у меня ответ на этот вопрос? Почему у меня было ощущение, что подо мной разверзлась бездна? Я не могла ответить на этот вопрос. Не знала ответа. Я выбрала тебя, разве этого мало? Из всех мужчин на земле я выбрала тебя! Мой внутренний голос когда-то сказал мне: этот мужчина станет отцом твоих детей. Разве этого недостаточно? Неужели идти с тобой через болото – это любовь? Постоянно играть со смертью, соглашаться на все твои безумные авантюры, прислушиваться к твоим сумасшедшим идеям? Ты часто обвинял меня в том, что я трусиха. Но я не испытывала ни малейшего желания рисковать своей жизнью и играть в прятки со смертью. Люблю ли я тебя? Или все это ужасная ошибка? Все это: ты, я, мы – всего лишь тропа, которая никуда не ведет.

Внезапно лес закончился, и я очутилась на дороге. Эта дорога была мне незнакома. Она выглядела совершенно новой. Повсюду валялись выкорчеванные пни и камни, сломанные ветки и обрубленные корни, между которыми отцветал чертополох. По деревьям на краю леса видно было, что они не привыкли к такой свободе: раньше их теснили другие деревья, которых больше не было. И ветер теперь свободно гулял по этому новому туннелю в лесу.

Я уже давно потеряла ориентацию в пространстве. Но теперь предположила, что ветер дул с запада. Там же было солнце. Это северный ветер с Атлантики, преодолевший горы на границе с Норвегией и не растерявший своей силы. Теперь он рвал заросли чертополоха, и, повернувшись к нему спиной, я пошла: бежать больше не было сил.

Я пыталась убедить себя, что мне ни капельки не страшно. Люди жили в этих местах тысячи лет. Всего пару десятков лет назад дети пасли здесь коз и коров. Чего мне бояться? Но все равно мне было страшно: страх поселился у меня в душе и даже успел свить гнездо для своих птенцов. Наверно, это густой лес меня пугал, потому что нельзя было понять, что там прячется, а прятаться там может все что угодно. Мне пришла в голову мысль, что больше всего меня в лесу пугает возможность встретить в этих странных комнатах себя саму, потерянную и заблудшую, – и не узнать. Себя с лапами, шерстью и клыками. Или голодную, жалкую и потрепанную. Или с мордой в крови и пухе. Нагота леса была моей наготой, и здесь она обступала меня со всех сторон.

Постепенно глаза привыкли к свету заходящего солнца. Оно уже почти исчезло за горизонтом, когда я внезапно обнаружила, что день закончился. А я понятия не имела, где нахожусь и куда мне идти. Я заблудилась. Эта дорога могла вести куда угодно – например, к вырубке, до которой могло быть много километров. Птенцы страха подняли писк, и я побежала, побежала прочь от них. Я думала о тебе. Думала о том, удалось ли тебе пройти через болото. О том, вспомнил ли ты, увидев машину, что ключи-то у меня в кармане. О том, искал ли ты меня. О том... раскаиваешься ли ты теперь. Я бежала, глотая слезы, по дороге, в страхе, что за новым поворотом она закончится. И мне было стыдно. Стыдно за то, что мы вели себя как испорченные дети. Точнее, ты, ты вел себя как испорченный ребенок, отдавалось эхом внутри меня.

Наконец впереди я увидела шлагбаум, а за ним другую дорогу – дорогу, которая была мне знакома. И я тут же поняла, где оказалась. Эта дорога вела к заброшенной деревне, по ней никто никогда не ездит. Остановившись перед шлагбаумом, я попыталась взять себя в руки. Отсюда было около километра до большой дороги и пара сотен метров до заброшенной деревни. Но туда мне идти не хотелось. Это было неприятное место. Из слепых окон покинутых домов сочилась темнота, смешанная с горем. Мы пару раз бывали там с тобой. Видели, как дома спят стоя, как старые лошади. Они так и будут спать тут, пока не истлеют. Мы видели, как стоят без дела поросшие мхом и посеревшие от старости качели, скамьи, вешала, заборы. Рядом с сараем примостился брошенный трактор, заросший малинником. В этой деревне так остро чувствовалось отсутствие людей, что казалось, будто оно звучит как один тяжелый горестный хор голосов из тишины покинутых улиц.

Но идти целый километр в темноте до дороги – это пугало еще больше. Я боялась столкнуться в темноте с хищными дикими зверями. Ночной лес – не место для человека. Мы, люди, – дневные звери. У нас не такие чувствительные носы, и мы не умеем видеть в темноте. Но где тогда мое место? Мое племя? Шлагбаум, на который я опиралась, был моей единственной связью с остальными людьми. Я знала, что в паре сотне метров по дороге в сторону деревни стоял заброшенный дом. И мне не оставалось ничего иного, как добраться до него и заночевать там, преодолев страх.

Оставив заграждение позади, я бросилась бежать в пустоту. Вскоре мне на глаза попалась тропинка, ведущая через лес к хутору. Перед тем как свернуть на нее, я сняла рюкзак и, вытащив оттуда яблоко со спичками, повесила на ветку так, чтобы его было видно с дороги. Это была моя единственная надежда на то, что ты будешь меня искать. И хотя я явно шла в неверном направлении – на север вместо юго-востока, мне все равно хотелось надеяться на то, что ты меня ищешь по всему Хохаю.

Мне страшно было поднять глаза на дом. Он стоял в полутьме с заколоченными слепыми окнами. Чуть ниже был полуразрушенный хлев. Дверь, ведущая в него, отвалилась, и темнота манила меня зайти внутрь. Я долго колебалась. Крепко сцепив руки, я пару раз стукнулась о них лбом. Потом наконец решилась и, сделав глубокий вдох, вошла внутрь.

Я оказалась в небольшой комнатке, похожей на сени. В комнатке, в которой кто-то когда-то жил и которую покинул, ничего не взяв с собой. Там стояли кровать, небольшой стол и еще какая-то мебель, которую трудно было разобрать в темноте.

Будь в ту ночь ты со мной, мне не было бы так страшно. Так я думала, лежа на жесткой узкой кровати. Господи, как же мне было страшно. Я боялась темноты, боялась, что она схватит меня своими когтистыми лапами, боялась ее огромного бесформенного тела, способного причинить мне вред.

Это была долгая ночь. Если я и заснула на пару минут, то я этого не помню. Нет, мне не верилось, что кто-то вломится в этот заброшенный хлев. Слишком мала была вероятность. Нет, я не боялась ни людей, ни медведей, я боялась темноты, боялась этого места и чувства полного одиночества, которое охватывало меня. Я лежала на боку, подтянув колени к груди и стараясь не шевелиться, чтобы старая расшатанная кровать случайно не скрипнула.

Подкрался рассвет со своим серым, как у страха, светом. Он подкрался на мягких волчьих лапах, и комната, в которой я нашла пристанище, начала приобретать очертания. Стол посреди комнаты оказался затянут одеялом из пыльной паутины лет, дней, минут, под которой угадывались гребень, чашка, блюдце, какие-то банки. Бесформенные предметы, застывшие во времени.

Комната перед моими глазами была нарисована серо-коричневыми красками, и очертания всех предметов плавно перетекали одно в другое, словно желая слиться в единое целое. Словно контуры всех предметов под полупрозрачной сетью из времени и забывчивости стерлись и побледнели. Старое пальто, все в дырах, висело на гвозде на стене. В углу – скукожившиеся от времени и побелевшие старые кожаные сапоги, когда-то принимавшие форму ноги покинувшего их хозяина. Повсюду валялись вещи, которые сложно было узнать, – ржавый эмалированный ночной горшок, развалившийся, когда я коснулась его ногой, старая соломенная шляпа. Все было хрупким и полуистлевшим.

Я пошевелилась на кровати, но не стала вставать. Я ждала, когда наступит настоящее, безусловное утро, чтобы можно было спокойно выйти на улицу из этого мира знаков и следов, окружавшего меня. От голода я набросилась на несчастное яблоко и съела его так быстро, что желудок взбунтовался газами. Тишину комнаты нарушило громкое урчание. Но больше, чем есть, мне хотелось быть с тобой. Тоска по тебе причиняла мне физическую боль. Ночью я несколько раз молилась Богу, прося, чтобы ты меня нашел. Меня преследовали ужасные видения, в которых тебя затягивало в предательскую трясину. Ты пытался зацепиться руками за что-то, однако чем больше ты трепыхался, тем глубже тебя засасывало. И я слышала свой голос, но как будто принадлежавший другому человеку, чужой незнакомый голос, шепчущий: «Нет, нет».

Свет медленно просачивался сквозь засиженное мухами окошко. Через него я увидела тебя еще до того, как ты добрался до заколоченного жилого дома. Твои шаги, твои движения между деревьев, потом твое лицо, когда ты подбежал ближе, теперь я ясно различала все черты, и я вздрогнула, как от сильного порыва ветра, как от первой ноты органа. Я не могла пошевелиться, не могла подняться тебе навстречу. Слезы хлынули из глаз горячей волной. Я сидела, онемев от невыносимого счастья, и ждала тебя.

Секундой позже ты уже стоял в дверях. Ты заполнил собой всю комнату, ты был такой большой, такой всепоглощающий. И внезапно я почувствовала смущение, но в этот момент ты обнял меня, намочив своими слезами мне шею. Я чувствовала, как ты весь дрожишь. Земля дрогнула и затряслась у нас под ногами.

– Я искал тебя всю ночь, – прошептал ты. – Я объехал все вокруг, выходил и звал тебя, изъездил все дороги в этом чертовом Хохае. Под конец я просто упал на руль и закричал.

Твои руки крепко сжимали мои, а губы покрывали поцелуями шею и плечи.

– Как ты вообще оказалась здесь? – продолжил ты. – Я так за тебя беспокоился. Так переживал. Я заставил старика в Крокмюре дать мне свою машину. Он сперва не хотел, но я ему пригрозил, наорал на него. Он испугался и отдал мне ключи.

Я не издала ни звука. Земля продолжала качаться под ногами. Разомкнув объятья, мы встали и посмотрели друг на друга. Ты вытирал мне слезы с лица. Внутри была пустота, абсолютная пустота. Я уронила голову тебе на грудь.

~~~

Она все-таки отважилась подойти. Впервые она подошла к нему так близко, что слышно было его дыхание.

Он крепко спит. Она чувствует его сон своим телом. Стена к стене. Совсем рядом.

Собаки нет, но это и не важно. Они уже успели подружиться. Инна хорошо ладит с животными. С ними все понятно. Они никогда не просят больше, чем требуется, и Инна знает, как с ними обращаться.

Чужак лежит, вытянувшись на соломе, под крышей шалаша. Он лежит на спине, подложив руку под голову и чуть согнув больную ногу. Во сне он сбросил с себя одеяло, открыв распухшую красную лодыжку. Присев на корточки, Инна бережно кладет рядом с ним узелок. Затаив дыхание, разглядывает незнакомца.

Между серой рубахой и штанами виднеется полоска кожи. Инне видны его пупок и тонкая дорожка волос, начинающаяся сразу за ним и исчезающая под ширинкой. Тонкая полоска светло-каштановых волос.

Она рассматривает его, как пейзаж. Дыхание у него глубокое и размеренное. Он выглядит таким большим. Просто огромным. Руки и ноги такие длинные.

И весь он излучает спокойствие. Он не похож на нее, думает Инна. В нем столько силы.

Столько мощи. Инна чувствует, как ее влечет к нему. Но она не двигается с места. Никогда, думает она, никогда я не видела ничего более прекрасного. Как зачарованная она пьет его глазами. Полоска кожи между рубахой и штанами. Темная ямка пупка. Узкая дорожка волос. Ей хочется уткнуться лицом в его мягкую кожу, вдохнуть его запах.

А его лицо. Спящее лицо с расслабленными чертами. Спутанные светлые волосы. Ей хочется расчесать их, расправить своими пальцами. Рот приоткрыт. Во сне он чуть похрапывает. Инне видно, как во сне подрагивает его тело, точно рябь по воде в ветреный день. Сновидения не дают ему спать спокойно. Но потом он снова расслабляется, словно детеныш, нашедший там, во сне, мягкую грудь, насытившийся молоком и успокоившийся.

Инна продолжает пожирать его тело глазами. Такое длинное, такое плоское, такое непохожее на ее со всеми округлостями и впадинами. Внезапно ей хочется плакать. Плакать от невыносимой тоски. Он словно страна, в которой Инне хочется поселиться. Но как найти путь в эту страну? Он так близко. Все, что нужно сделать, это протянуть руку. Она могла бы положить руку прямо на полоску обнаженной кожи, накрыть пупок своими пальцами. Могла бы взять его спокойное расслабленное лицо в свои ладони и легонько подуть в зажмуренные глаза. Могла бы прижаться к нему крепко. Обнять, вдохнуть его запах. Но тут он заворочался во сне, завертел головой и со стоном поменял положение. Инна набрала в грудь воздуха, готовая к бегству, но чужак уже снова погрузился в сон.

Теперь он лежит на боку. Рубаха поползла вверх, открыв еще больше голой кожи. Инна чувствует, как кровь приливает к лицу, как ее бросает в жар, как в каждой клеточке тела рождается влечение. Но одновременно в голове возникает мысль: то, что она делает, неправильно, совсем неправильно. Во сне он выглядит таким беззащитным. А она использует его беспомощное состояние в своей игре, притворяясь, что он только животное, спящее животное и ничего больше. Инна знает, что, спящий, он совершенно беспомощен перед ней, что ей не нужно его разрешение, и в этом запретном плоде есть нечто такое, перед чем невозможно устоять. Сладостный дурман.

Осторожно она накрывает рукой узелок, который ему принесла. Ей хочется наполнить его своей тоской, своим желанием – всем тем, чем он взволновал ее этим утром. Руку обжигает это прикосновение. Его дыхание проникает в узелок, а оттуда – прямо ей в руку.

Пораженная, Инна отдергивает руку. Кровь пульсирует в ней. Пару секунд она разглядывает свою руку, гладит ее, ласкает. Потом осторожно поднимается и уходит прочь. Солнце уже стоит высоко. Отойдя на порядочное расстояние, она начинает бежать, спотыкаясь и пригибаясь. Раскрасневшаяся и запыхавшаяся, она влетает в Наттмюрберг подобно перекати-полю, принесенному ветром.

Первого, кого она видит, это Кновеля, который, скрючившись, мечется по двору. Чтобы не попасться ему на глаза, девушка быстро пятится назад в лес, надеясь обойти хутор сзади. Очевидно, он уже давно ее ищет, но Инне на это наплевать. Она берется за работу. Присев рядом с коровой, она снова уносится мыслями к чужаку. Кладет голову на его мягкий белый живот, чувствует, как щеку ласкает нежная кожа.

– Где тебя черти носили? – орет Кновель, глядя на нее из-под кустистых насупленных бровей, когда она наконец возвращается в дом.

Инна смело встречает его взгляд.

– Проверяла сети, – врет Инна ему прямо в глаза. – Ночью был такой ветер, ты разве не слышал?

Кновелю хочется ее ударить. Такая наглая ложь.

– Ветер? – рявкает он. – Ты у меня сейчас получишь за этот ветер!

Но страх, что произойдет то же самое, что в тот раз, когда она отправилась в деревню, его останавливает. В ярости Кновель пытается поднять на дочь руку, но рука его не слушается. Все этот чертов страх.

И в это утро силы ему отказывают. Кновель сдается.

– Даже не пытайся, – бормочет он, выходя из избы.

Инна остается внутри, оцепенев от ужаса. Нет, она не боится побоев. Ни самих побоев, ни боли. Это гнев, беспомощный в своей ярости гнев ее страшит.