Текст книги "Пьяная Россия. Том второй"

Автор книги: Элеонора Кременская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

А облако плыло дальше и дальше, музыка менялась… Возле самого дворца летали ангелочки, уже без удивления, просто завороженно, наблюдала я за их играми. Много, очень много маленьких мальчиков и девочек всякого возраста, совсем малыши, еще, наверное, не умеющие ползать и старше, может двухлетние, трехлетние носились в воздухе. Самым взрослым было, вероятно, не больше пяти лет. Все они выглядели прехорошенькими ангелочками, как и положено, за спинами у них трепыхались нежные, полупрозрачные крылышки, на манер стрекозиных. Одеты они были в белые одежды, простенькие рубашонки и брючки, младенцы окруженные ворохом кружев выглядели и вовсе весьма живописно в розовых да голубых сорочках. Они живо играли в салочки, при чем самые младшие летали быстрее и ловчее старших. Ангелочки занятые своими играми совершенно не обращали на меня внимания и я спокойно летела почти между ними, попадая, иногда, в вихрь их веселых «догонялок», пока розовое облако не поднесло меня ко дворцу, к самому верху.

Здесь, на верхнем уровне, потому как были уровни еще ниже и ниже, еще сколько-то ниже, на мой взгляд все сооружение, наверное, тянулось от земли до неба с километр, не меньше. Так вот, на самом верхнем уровне, я увидела большущий сад: множество роз увитых зелеными кудрями плюща в изобилии росли тут, их сладкий аромат чувствовался в воздухе. Я шагнула с облака на дорожку, проложенную между розовыми клумбами. Голубоватые мелкие камушки зашелестели у меня под ногами. Не торопясь, замирая на каждом шагу, пошла я по этой дорожке ко дворцу и потрясающе высокое ультрамариновое небо, какое бывает только на огромной высоте сопровождало каждый мой шаг. Лишь одно меня удивляло, отсутствовало солнце. Нигде не было видно родного светила, однако свету хватало, также, собственно, как у нас белым днем. И тепло, тогда как на Земле, на такой высоте я наверняка бы, страшно замерзла.

Дворец сложенный из блестящего камня, цветом, весьма, напоминал некое серебряное изделие, только очень большое. Широкая серебристая лестница вела внутрь, наверх к четырем видным мне башенкам. Великолепные золоченные, а может и золотые купола с синими звездами высились на башенках. По бокам лестницы стояли мраморные статуи, изображающие огромных величественных ангелов, крылья высоко вздымались у них над головами, у кого-то распахнутые, у кого-то сложенные за спиной, но все ангелы производили просто ошеломляющее впечатление. Потому что все, как один, они были с мечами и грозно сдвинув брови смотрели в небо, они застыли в позе дерущихся воинов, готовых вот-вот кинуться на кого-то и беспощадно сражаться… Слегка испуганная, я поскорее миновала лестницу и прошла сквозь распахнутые прозрачные двери в роскошную большую залу, остановилась в смущении. И было от чего… На полу разостланные шикарные огромные ковры расцвели яркими расцветками невиданных прекрасных цветов; на больших окнах висели легкие прозрачные занавеси; стены, украшенные картинами лесных пейзажей дышали царственным покоем. Я сняла туфли и босиком, не желая испачкать чудесные ковры, держа свою обувь, со следами пыли нашего мира, в руке, в смущении от красоты окружающего меня пространства, прошла дальше. В другой зале журчал диковинный фонтан, хрустальные струи воды вздымались высоко-высоко и там, наверху, над самой головой, над стеклянным куполом, плыли знакомые мне розовые и белые облака. Задумчиво, очарованная непостижимым этим местом стояла я в зале. И тут, ко мне подошел Он. В блестящем белом костюме, высокий, статный, Он в одно мгновение пленил меня. Я увидела небывалую красоту этого мужчины. Кожа на его лице была такая нежная, белая и прозрачная, а из-под темных длинных ресниц улыбались мне такие синие грустные глаза, что я поняла, всей душой поняла, что влюбилась. Он внимательно смотрел на меня и солнечные блики танцевали в его глазах, хотя солнца, повторяю, не было. Он попросил меня надеть туфли и когда я обулась, оказалось, что я на своих каблучках, поверьте, небольших, всего лишь на голову ниже его, хотя рост мой составляет метр шестьдесят пять сантиметров. Как видно, он сделал себя поменьше ростом для удобства общения со мною. В нашем мире он выглядел гораздо выше…

Он, не торопясь, привел меня в какую-то не большую, но роскошную комнату. Здесь, посередине комнаты стояла огромная кровать застланная белым бархатным покрывалом. Множество мягких подушечек было набросано на постель и так заманчиво, уютно они лежали, что усталость от впечатлений нового мира тщательно не замечаемая мною раньше, требовательно напомнила о себе. Он с улыбкой наблюдая за мною сказал, что это мои покои и посоветовал принять ванну, переодеться, поспать. Потом он указал на двери напротив и сообщил, что это его покои, пожелал мне покойной ночи и удалился, прикрыв за собой двери. Я осталась одна. Первым делом сняла туфли, мягкий ковер защекотал мои разгоряченные ступни ног. В самом деле было как-то жарковато. В комнате я заметила еще одну дверь, открыла и замерла. Черная большая ванна с золотистым краном так и поманила меня к себе. Не долго думая, я скинула всю одежду, блаженствуя под теплым душем, бьющим, казалось, из самого потолка, позабыла все на свете и очнулась только, когда в двери ванной, кстати, не запертой, вежливо постучались. Испуганно метнулась, даже прикрыться было нечем ни полотенца, ни одежды, все осталось в комнате. Между тем, дверь открылась и прелестная молодая девушка, держа в руках полотенце, полупрозрачную сорочку и легкий голубой халатик вошла тихохонько, поклонилась мне и оставив все на широком краю ванной, ушла, не слышно. Этакая призрачная, легкая девушка напомнившая мне отчего-то лунный луч в спокойной воде пруда от полной Луны в тихую звездную ночь…

Я успокоилась, меня тут уважали, даже оказывали какие-то знаки внимания. Я улеглась в ванну, теплая вода постепенно наступала, мягко обволакивая мое тело, уставшее сознание расслабилось. Сквозь лень и наступающую на веки сонливость задумалась, вспоминая и обдумывая свои впечатления от увиденного. Но, чтобы я не вспоминала, все равно мысленно, неизменно, я возвращалась к Нему. Наконец, я прекратила бегать от самое себя и задумалась по-настоящему. Он, кто Он? Он по-спортивному подтянут, элегантен, красив. Хотя я никак не могла дать точного описания этой красоты. О его красоте хотелось думать и думать, так она была не похожа на общепринятую… Он умел красиво и достойно двигаться, красиво улыбаться и умно, спокойно говорить чарующим мелодичным голосом. Но тут было другое. Источником его красоты служила безо всякого сомнения гармония, совершенство Его существа, достигнутая, быть может, огромными внутренними усилиями души и ума, и еще, конечно, благородства, которое, буквально, сквозило в каждой черточке Его лица.

4

Засыпая, в роскошной постели нового чудесного мира, я, вдруг вспомнила о своем будущем муже и засмеялась, с наслаждением представила, как я ударила его и как он смотрел с недоумевающим видом. Внезапно, необыкновенно ясно мне стало многое, что обычно скрывают подобные люди, будто кто-то приподнял услужливо завесу, прикрывающую его душу. Сразу проснувшись, с удивлением взирала я на то, что ярко и просто предстало перед моим внутренним взором.

Валерка Терпелов не принадлежал к умным людям, хотя сам о своем уме был весьма высокого мнения. Он много читал и запоминал прочитанное, а потом, при случае, вворачивал в свои фразы чужие предложения, выдавая их за собственные. Однако, большинство собеседников, как правило, более умных, чем Валерка, он обмануть не мог. Многие над ним подсмеивались или откровенно его недолюбливали, но редко, кто отваживался сказать, глядя ему в глаза, что он дурак и невежа. Валерка был взбалмошным, резким человеком с черствой бесчувственной душою, он даже не замечал, как обижает людей, в особенности близких людей. Он считал, что все ему должны.

Дома, он держал, как правило, глупую женщину, у которой не было возможности уйти от него, некуда было, и деспотически издевался над ней, побивал изредка для острастки. Он и в любовных утехах вел себя не по-человечески, кусался, щипал до черных синяков и наслаждался, видя, как партнерша, напоенная им предварительно до пьяна, мучается от боли.

Единственная, кому все это нравилось, была зечка и бомжиха по имени Наташка, наколки даже на лице у нее синели безобразной татуировкой. С ней он познакомился, просто отбив у знакомого зека, опрометчиво пришедшего к нему в гости с Наташкой… Она и сама хватала Валерку за переднее место, выкручивала, едва не отрывала. Оба они страдали серьезными психическими расстройствами и садистскими наклонностями. Так, что вполне дополняли друг друга и в фингалах, в кровавых синяках, довольненькие, засыпали, уткнувшись носами в зачуханные подушки.

Деспотизм Валерки доходил до смешного, так, уходя на работу, он велел своей сожительнице никому двери не открывать, делал вид, что ревнует ее к соседям, своим дружкам-выпивохам, а сам испытывал истинное наслаждение, видя, как пугается глупая баба. Дальше-больше. Жил он в общежитии в небольшой комнате с убитыми тумбочками и столами, чаще всего мебель приносил с помойки. Нет, нет, он работал. Вначале журналистом, потом выучился на верстальщика. Куда ему было сочинительствовать? Пропитый мозг, вечно в дурмане алкоголизма не мог совладать с жесткими реалиями журналистики. И все ему что-то мешало жить нормально, как нормальному человеку. Он, правда, страшно завидовал трезвенникам, мужикам, живущим семьею, имеющим цель в жизни. Частенько задумывался, конечно, что можно было бы попытаться изменить свой образ жизни, расстаться с алкоголизмом, вернуться к семье. Но это представлялось для него трудной задачей. И оправдываясь перед мучившей его совестью он придумывал предлоги для очередного пьянства, то нельзя было не выпить, важных людей обидишь, то праздник, то у кого-то юбилей, то, то…

Неразвитое мышление его жаждало славы. И он, будучи трезвым, с утра, зачитывал до дыр соответствующие журналы, заучивая буквально наизусть анекдоты, тосты, чужие истории. А будучи пьяным, выдавал прочитанное за свои собственные мысли. Пил он всегда в компании весьма «умных» людей, выпивохнутых журналюг, верстальщиков, типографщиков и прочих. И вечно, над толпой пьяных гуляк звучал приглушенный, осипший от чахотки, хвастливый голосочек Валерки. Почти все деньги, что получал зарплатой, он проедал вместе с сожительницей и пропивал, хотя и перешел в целях экономии на боярышники, что продавались в аптеках по пятнадцати рублей за штуку.

«Медицинский коньяк пьем-с», – говаривал Валерка глупой бабе, та пила и радостно соглашалась.

Наташку он не любил, а использовал ее в своих целях. Она ему стирала, убиралась в его убогой комнатухе, готовила ему пищу на электроплитке, удовлетворяла все его сексуальные прихоти и он был доволен таким существованием, доволен тем, что она ничего не требует. Ему не интересна была ее душа, ее мечты. Она действительно очень сильно тупила, слушала зековские песенки, ей привычные, так как она всю свою юность провела в колонии. Ей, с ее ограниченным сознанием было удивительно иметь в сожителях Валерку, хвастуна и гордеца, как правило, говорившего о знакомствах с известными людьми, как о само собой разумеющемся. Правда, он действительно с кем-то и был знаком, но эти люди его игнорировали и относились к нему более чем пренебрежительно, а то и использовали его в качестве бесплатного верстальщика листовок, воззваний и прочей дряни, которые Валерка и верстал послушный сильным мира сего. Его тщеславная душонка упивалась тогда своим величием, он нужен таким людям, что ты, что ты!.. Все знакомства, почти все рассыпались в прах от его алкоголизма. Пил он жутко. Но жил по своим нормам и правилам, по своим убеждениям о пьянстве, которые считал для себя вполне приемлемыми. То, что его жизнь с точки зрения логически мыслящего человека была, мягко говоря, постыдной, он и не задумывался. Разве логично напиваться каждый день? Или обворовать по-пьяни редакцию газеты, где сам работал, унеся компьютер и деньги из сейфа? Или избить главного редактора до полусмерти? Или подделать документы так, чтобы не платить алименты двойняшкам-дочерям, которых бросил в Приозерске под Питером еще маленькими, много лет назад? Что говорить, логика, здесь, и рядом не ночевала. Я смотрела и видела, одновременно и будущее, и настоящее, и прошлое этого «человека». Голова моя кружилась, тело слабело, но духом я была сильна и всматривалась, всматривалась в дела и мысли Валерки, потому что он был бы моим мужем. Наверное, ни одна невеста на свете не узнала бы столько о своем женихе, сколько я узнала…

Валерка, конечно же, не замечал более чем презрительного отношения окружающих к своей персоне нон грата и все рассказывал своей пьяной Наташке о том, как губернатор города ему что-то такое сказал, как-то его отметил, рассказывал об артистах города, как о старых знакомцах, о редакторах газет, как о самых-самых близких ему друзьях, о депутатах Областной Думы, сплошняком его товарищах и так далее. Она слушала его, раскрыв рот, что невероятно льстило его самолюбию. Ему казалось, вот жизнь его налажена, тыл прикрыт. Тылом, в данном случае, была эта баба, но у нее уже развилась чахотка и она по ночам сильно кашляла, мешая соседям спать. Беззаботный Валерка ни о чем не заботился.

С ужасом глядела я на дела и жизнь его. Мало того, резко обозначилось будущее Валерки. Внезапно, я увидела его худые и желтые пальцы скрюченные от вечной работы за компьютером на клавиатуре, они уже плохо держали рюмку и дрожали от сильных ударов сердца, вызванных большими порциями боярышника. Мутными от пьянства глазами глядел он на небольшой портретик своей Наташки. Горела перед портретиком церковная свечка и стоял налитый до краев стакашек с боярышником.

«Умерла она», – поняла я.

В одну секунду до меня дошло, что теперь Валерка будет обожествлять, идеализировать свою подругу и сведет с ума всех, кто будет иметь несчастье приблизиться к нему.

«Да, ведь он умопомешанный, сумасшедший!» – догадалась я.

Великое множество подобных людей сейчас шатается по России, приводя в изумление и замешательство всех вокруг. Пользуясь безалаберностью русской действительности, попустительством правительства эти шизики довольно умело маскируют свои болезненные выпады, выводы и доводы под призмой разных ухищрений. Так и этот удивительный недочеловек Валерка Терпелов напуганный последствиями смерти своей сожительницы, состряпает на компьютере бумажку и выведет на цветном принтере. В бумажке, то бишь, в свидетельстве о смерти будет написано, что умерла девушка в свои двадцать шесть лет вовсе не от чахотки, а от пневмонии легких. Я вдруг поняла, что и у него чахотка, пока закрытой формы. И он после тубдиспансера сочинит бумажку, что у него всего-то рак легких. Будет пить «горькую», перейдет в газету «Я…», где опять-таки ему поверят. Но пить при туберкулезе легких нельзя и в один день после новогодних праздников, особенно знаменитых своим пьянством, у него пойдет горлом кровь и он умрет от скоротечной чахотки, окрасив в красный цвет компьютер и «клаву», и письменный стол, и пол, и все… А напуганная общественность города узнав о причине смерти Валерки Терпелова возьмет приступом областной тубдиспансер, отчаянно проклиная покойника и кроя его всеми известными и не известными ругательствами. И меня он бы заразил чахоткой, вот почему я увидела свою могилу и дату смерти, через пять лет…

Пораженная всем увиденным, долго, я сидела в своей кровати, без мыслей, без чувств… Наконец, мое сознание встряхнулось, будто тот воробей заснувший в стужу где-нибудь под князьком крыши. «А ну-ка кыш, оцепенение!» – крикнула я себе самой и мысленно еще раз удивилась на жизнь своего будущего мужа да какого мужа? Муж он, кто? Муж – это опора в семье, кормилец, защита, покой, а этот Валерка, кто? Ежедневные пьянки настолько затуманили его рассудок, что он не видит и не понимает насколько омерзительна его жизнь и его дела для общества нормальных людей. Тоска, а не человек. Психически больной, он наверняка и в трезвом уме творил невероятные поступки.

5

Валерка Терпелов родившийся в 1957 году успел закончить школу в поселке Новое Доскино Нижегородской области, учился он довольно посредственно. В поселке жил с родителями Любовью Ивановной и отцом Леонидом Константиновичем Терпеловыми, которые стремились всегда к одному результату, чтобы было все как у людей. И, наверное, потому Валерка рано овладел искусством играть на баяне и принялся играть с большим успехом на танцульках своего поселка. Взрослые ребята наливали ему стакан самогона, так он и пристрастился к пьянству, на ту пору ему едва исполнилось десять лет. Вследствие ли раннего алкоголизма или еще чего-то, но характер его стал бешеным, почти неуправляемым. В доме его боялись и вздохнули с облегчением, когда он слинял в Петербург, подвязаться на какие-то стройки. Тут ему никто пить не мешал, каждодневно в обществе таких же пропойц он беспрепятственно проглатывал по десятку рюмочек с водкой. И получалось, что он именно для этого и удрал из дома, чтобы никто не читал ему нотаций, хотя надо было бы родителям не за ремень хвататься, а вести сына своего в психушку, но деревня деревней, дураков в России много и никого уже не удивишь бестолковым воспитанием детей. Достойное воспитание дало и достойную внешность. Представьте себе напряженные цепкие глаза, всегда сверкавшие таким злым насмешливым блеском, что при взгляде на них даже самый тупой собеседник ежился и принимался отчаянно загораживаться, мысленно, конечно, интуитивно, чуя зверя, желая об одном, уползти в щелку, а еще лучше, убежать.

Часто, на улице люди недоуменно разглядывали его. Неопрятный вид, давно не стриженные волосы свисают до плеч, не ухоженная, косо подстриженная борода доходит до пояса. Он походил на бомжа. И всегда пребывал в состоянии крайнего напряжения, взвинченности, и всегда искал выхода, чтобы успокоить взбудораженные нервы. Слишком быстро у него происходил переход от веселья к яростной неуправляемой злобе. Но Валерка пил и в пьянстве бывал добр. Смеялся глумливо, для чего-то взвизгивая, а глаза его при этом не смеялись, лишь покалывали своих собутыльников пристальными, изучающими иголочками. Любил поговорить о высоких предметах, поспорить. Часто, потому, в глухую ночь, когда все нормальные люди спят, а ненормальные, как всегда, бодрствуют. Так вот, часто, очень часто посреди облаков сигаретного дыма, Терпелов спорил, громко перекрикивая голоса всех, кто принимался с ним спорить. Говорил без умолку, постоянно вставляя мудреные словечки, повторяя одно и то же по десятку раз и не замечал этого, говорил один, как одержимый. Да он и был одержим демоном-вампиром. Демон этот двигал телом пьяницы, раздувая, как в мехи, гордыню своей жертвы, вызывая гнев у других людей, потому как у разгневанного человека проще отнять жизненную энергию, которой, как известно, и питаются вампиры. Часто, пораженные пьяницы видели, как Валерка меняет рост, то вытягивается до двух метров, то принимает привычные всем метр семьдесят пять сантиметров. Куртка его тогда, итак, коротенькая становилась уже совсем ему мала. Он всегда носил непонятную одежду, донашивал зачем-то отцовские еще рубашки с длинными воротниками, а они уже давным-давно вышли из моды, зимой нахлобучивал на свою лохматую, никогда не стриженную голову кроличью стариннейшую шапку, частями заметно облысевшую, частями вымазанную синими чернилами. У него было множество часов, всегда дарили на день рождения, но часы останавливались почти сразу же и ни одна часовая мастерская не могла их починить, ломались, как механические, так и электронные. У вампиров нет времени, зачем же оно было нужно Валерке?

Наконец, посреди пьянок он познакомился с одним строителем, мечтавшим поступить в университет, на журфак. И они стали вместе готовиться к поступлению. Самое странное, что Валерка поступил. Самолюбие его было бы страшно уязвлено, если бы не поступил. Товарищ его провалился. Началась другая жизнь. Надо было работать и учиться. Привыкший к алкоголю мозг отказывался так напрягаться. Но все-таки, кое-как, споив по дороге к диплому заочников, своих теперь уже приятелей, Валерка, взял и влюбился. Снова, здорово! Девицу из хорошей, приличной семьи, кстати, свою однокурсницу, он обманул, оплел, женился, родились девочки-двойняшки. Ему с женой, кстати, красавицей с длинными темными волосами, дали трехкомнатную квартиру. Валерка пил, сбегал из дома от нравоучений родителей жены и наконец, совсем сбежал в Ярославль, где после недолгих поисков устроился работать в газету «Юность» и получил койко-место в общежитии. На работе он провернул несколько хитрых махинаций и совершенно перестал платить алименты своим детям, развелся заочно, получил по почте из суда Приозерска соответствующую о разводе бумажку. Заветный диплом лежал в тумбочке. Счастливое пьянство продолжалось. Каждый день под хмельком и никаких нравоучений. Но нет-нет, а тоска грызущая душу докапывалась до каменного его сердца и гнала куда-то, куда он и сам не знал. У него появилась слабость, проходя с работы, по темным улицам, заглядывать в освещенные окна. Чужая жизнь казалась ему, намного лучше, чем собственной, пустой, одинокой.

Вот женщина ходит, баюкает ребеночка, а ее муж половчее укладывает матрасик в детской кроватке, заботливо стелет теплую пеленку. Вот в другом окошке седой, добрый, чем-то смахивающий на Мороза Ивановича, дедушка сидит с внуками на диване и читает им книжку. Детки, человечков пять облапили его и слушают, приоткрыв ротики. Вот еще окно, мальчик играет на скрипке, а женщина, явно мама, слушает, строго сдвинув брови и что-то подсказывает, льется музыка, как хорошо!

Печально ему было брести в одинокое жилище, которое он окрестил для себя «берлогой». Он открывал двери, стоял на пороге, прислушивался, нет, никто его не ждал, не раздавались ничьи удары сердца, кроме его собственного. Он стал вздыхать, томиться и плакать, стыдливо утирая слезы, хотя никто и не видел, некому было глядеть на его слезы, слезы недомужчины. Вот в такие-то минуты тоски он получил письмо от давних своих друзей Соколовых. Поехал, приехал к ним в Кирово-Чепецк и сразу же прилип к их дочери, трехлетней Маше. Видимо, уже больной мозг его обрадовался новой возможности уцепиться за жизнь. И потому-то в Ярославль Валерка вернулся окрыленный, рассказывая всем, что у него теперь есть родная дочь Машуля. Много лет, пока Маша росла, шла в школу, Валерка ездил к Соколовым, мешался там каждую неделю. Чтобы оправдать перед людьми его частые наезды, Соколовы придумали версию, что он родной дядя Маше. Сам же Валерка мучаясь и мучая других, выдумал, кроме болезненной своей любви к чужой дочери, любовь к ее маме Инне Соколовой. Так, по крайней мере он выглядел в ее глазах более-менее нормальным. Инна поверила, трудно не поверить шизофренику, как правило, весьма убедительному. А поверив, она решила забрать дочь и переехать к Валерке в Ярославль, в общагу. Валерка испугался и резко все разрушил, нашел девицу, в которую, якобы, влюбился. Оскорбленная Инна, шутка ли, Валерка разрушил ее собственную семью, муж ушел. Так вот, она стала засылать к нему Машу и ее одноклассников, уже выросших до семнадцатилетнего возраста, которым больной Валерка в свое время также не давал покою, ходил с ними в походы, увлекал бесконечными рассказами. Одним словом, очаровывал бесполезной своей суетливой душонкой, и удавалось же очаровать! Девица, изумленная этими бесконечными наездами, бесконечными расспросами, бесконечным пьянством своего суженого, бесконечным потоком любовных писем от тоскующей Инны, сбежала наконец. Вот тогда-то и появилась бомжиха, зечка, которая служила ему наподобие рабыни. Она его страшно боялась, боялась умереть с голода на улице, боялась побоев буйного сожителя и потому, дабы смягчить деспотический нрав Валерки стала звать его «Валерчкой» и только еще не приседала в испуге от взгляда его мутных злых глаз. Он постоянно бывал пьян или слегка пьян, и вел себя выпившим неестественно возбужденно.

Вполне мог привязаться к любому прохожему и с перекошенным от злобы ртом схватить за волосы женщину, сказавшую ему что-то резкое.

Вечерами, приезжая домой, в «Кресты». Он сходил с троллейбуса и долго копошился в сумке, наконец, доставал складной остро наточенный ножик. Раскрывал, и так, и шел до дома, зажимая в побелевшем кулаке блестящий клинок, как бы ожидая нападения или напротив, будучи готовым самому напасть. Глаза его при этом лихорадочно блестели и по всем законам правового государства такому «человеку» положено было бы находиться в психбольнице, но, увы, Валерий Леонидович Терпелов, находящийся на грани вменяемости, почти спокойно доходил до дверей общаги, собираясь применить холодное оружие, если что… Таков был мужчина, которому я съездила по роже в один день, таков был предназначенный мне ангелами Бога муж. Стала бы я терпеть унижения и оскорбления от него, его ежедневное пьянство, его побои? Что-то сомневаюсь. Но, почему именно такого подонка подготовили мне ангелы Бога, известно, что любовью, семейной жизнью распоряжаются именно Они? Чем я заслужила вмешательство такого гада в мою душу? Искушение, то бишь испытание? Но зачем? Зачем?.. Разрываемая вопросами, я уснула и розовые облака заглядывали ко мне в окно, а темно-синее небо торжественно сияло серебристыми отблесками, где-то слышался звонкий смех, где-то отдаленное пение, новый мир, новый мир дышал там, за стенами моей комнаты, новый, неведомый мир…

6

В народе говорят: муж и жена – одна сатана. Вот, что меня смутило и обеспокоило. Неужели, я также эгоистична, мелочна, как и он? Неужели я страдаю манией величия, психозами, неврозами и откровенными психическими заболеваниями? Вроде нет, но со стороны виднее.

Как же моя жизнь выглядит со стороны?

Родилась я в Вологде 10 сентября 1970 года в семье артистов-кукольников. Родители мои, самовлюбленные люди беспрестанно боролись и друг с другом, и с окружающими, принимая весь мир в штыки. Любили они повыделяться, повыделываться, так сказать, перед людьми, часто шили себе роскошные наряды по ночам, мешая спать мне с сестрой стуком старой швейной машинки. В вологодском театре кукол уже были «премьеры», так называемые ведущие актеры. Мои родители, не вынеся мук тщеславия, переехали в Харьков. От Вологды у меня осталось одно воспоминание: высокий детский стульчик на котором я сижу, передо мной длинный стол уставленный бутылками водки и тарелками с салатами, а за столом актеры. Все веселые и мои папа с мамой смеются. Смеются, а главного не видят. На их плечах, даже на головах подпрыгивают и кривляются, передразнивая людей, маленькие черненькие существа – бесы. Я прогоняла бесов отчаянным ревом, знала, что они не выдерживают моих истерических слез, но они не особо мне и досаждали, так… кружились вокруг, иногда заглядывали в глаза…

Харьков, теплый уютный город запомнился мне надолго, там, несмотря на круглосуточный детский садик, где я проплакивала всю ночь, чувствуя себя брошенной, я была счастлива…

Бывали поездки к бабушке Вале в поселок Вычегодский, что под Котласом на Комсомольскую улицу дом 3. И здоровенный самоварище пыхтел углями, а чай казался самым вкусным, а шаньги испеченные в русской печи представлялись просто пирожными. Походы в тайгу с неутомимой бабушкой Валей; прожорливые комары, которые залезали в ватник, так что только зады торчали и волдыри от их укусов; причудливо раскрашенные пауки висящие на паутине между, наверное, всеми встречными и поперечными деревьями; запах муравейников надолго поселяющийся на ладонях, если только прижать их к муравейнику и тут же стряхнуть разозленных жильцов, чтобы не укусили, все это надолго врезалось в мою память. А черника с голубикой? Я выходила из тайги всегда с черными губами, не столько в корзину собирала ягоды, сколько себе в рот. Дай-то ангелы такого детства каждому из нас. Крепость и сила таежных походов надолго укрепили мой дух и мое тело, помогая в дальнейшем выдерживать тяжелые жизненные испытания.

Детство закончилось, когда мои родители переехали в Ярославль. Холодный, угрюмый город со злыми жителями едва не убил меня. Очень долго я боролась с Духом города, он не принимал меня ни в какую.

Вся семья боролась. Первой не выдержала моя сестра. Стала гулять, хороводиться с парнями, выпивать. Отец тоже запил. Мать становилась все суровее, все злее. На кухне завитали разговоры о побеге в другие города. Но я решила выстоять. Первым делом, объездила весь Ярославль на всяких автобусах, троллейбусах, трамваях, исходила его пешком вдоль и поперек. Нет, особо не задумываясь, но подавляя Дух города усилиями воли.

В девять лет стала писать рассказики. Не могла не писать, меня душили яркие сны и фантазии. Я все время врала, рассказывала то, чего не было и смотрела, верят мне или нет. А И естественно, принялась много читать. Все библиотеки города были моими. Читала на ходу, практически на лету, необыкновенно много для своего возраста. Однако, в школе до самого конца, не блистала успехами, меня сводили с ума науки, не имеющие ко мне никакого отношения. Так, на алгебре я вставала посреди урока и спрашивала у математички: «А зачем мне все это нужно?» История меня бесила своей глупой и никчемной ложью, особенно по поводу первобытных людей. Какая наглость, версию выдавать за истину!.. Каждый предмет вызывал у меня смертную тоску и я нарочно забегала вперед, набирала дополнительной литературы и пугала педагогов своей «эрудицией».

Наконец, закончила восемь классов средней школы и перешла в училище. Одновременно, поступила в школу юных журналистов при городском дворце пионеров. Тут же моя борьба с Духом города закончилась. Он отпустил меня, разрешил жить в Ярославле. Но остальных моих домашних замучил совершенно. Постепенно, один за другим они сбежали в Ростов Великий, где Дух города ведет вялый, полуусталый образ жизни, от того и ростовчане почти без энергии, запустили и свои дома, и свои дороги, и свои души. Правда, с душами-то они, как раз считают, что разобрались. Почти весь Ростов свихнулся на паломничестве в монастыри, церкви, но это тоже показатель, когда все плохо, люди обращаются к Богу…

Родители вышли на пенсию, бесславно закончив свои потуги на звания известных актеров. Сестра выскочила замуж, нарожала детей, на-те, возитесь! Пошли огороды, картошки, моркошки. Одним словом, они выбрали для себя, наконец-то, судьбу и подходящий город, и подходящего Духа города, и вялую жизнь, всю в иллюзиях веры, в несбыточных надеждах и в напрасных мечтаниях.