Текст книги "Пьяная Россия. Том второй"

Автор книги: Элеонора Кременская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Кто ты? Лесная нимфа?

– Меня зовут Эличка.

Внезапно, он отшатнулся, удивленно вгляделся в меня:

– Так ты человек? – разочарованию его, казалось, не было предела. – Но ангелочек тебе знаки подавал?

– Это огненный моей бабки, – поспешила ответить я, впрочем, не отпуская его рук, просто вцепилась, но соображая, раз он такие вещи знает и духовные глаза у него открыты, значит, он необычный человек.

– А кто у тебя бабка?

– Колдунья.

Он сразу успокоился и приблизился ко мне:

– Стало быть, ты ведьмочка?

Я засмеялась:

– Теперь, моя очередь. Кто ты и как тебя зовут?

– Я? – Он задумался. – Пожалуй, ангел. А имя мое Аувей.

– А почему ты такой, как мужчина, а они, как дети? – вспомнила я про огненных.

– Мы разные. Они младшие, а я старший.

– Как понять?

– Так! – он улыбнулся моему недоумению.

Его улыбка оказалась светлой-светлой, даже в глазах веселые искорки пробежали. Вдруг он изменился в лице и враждебно уставился в чащу леса. Я посмотрела в ту же сторону и увидела бабку. Бабка стояла, подпираясь суковатой палкой. За спиной у нее томились все тринадцать огненных, они выглядывали то из-за плеча ее, то из-под локтя, но создавалось впечатление, что они страшно боятся моего возлюбленного да и она боялась, на лице у нее ясно читался страх.

– Чего тебе? – сурово воскликнул к бабке ангел.

– Оставь дитя! – попросила она и упала на колени, – неразумная она еще, не понимает. У нее даже силы-то пока нет!

Огненные тоже заголосили, запищали разом, встали на колени, просительно складывая ручки. Ангел строго смотрел на них. Я чувствовала, как он колеблется. Это мелькало и во взоре его, который он бросал то на меня, то на бабку, то на огненных.

– Я прошу тебя! – заплакала бабка.

– Мы просим тебя, господин! – вторили ей огненные.

И мой ангел пошатнулся. Он, сожалея, посмотрел мне в глаза, наклонился, поцеловал в губы, коротко, прощально. Повернулся и ушел в лесную чащу.

Не могу даже описать, что со мной произошло. Душа моя была объята такой тоской, что и не высказать. Я не могла понять, как он уступил моей бабке и покинул меня, ведь я просто не могла без него жить.

Туча уже грохотала над самой моей головой. Мелькали молнии, выхватывая по временам то испуганную моим поведением бабку, то мятущихся передо мной и вокруг меня огненных. Вместе с грозой я выла и неистовствовала, требуя у бабки вернуть мне моего любимого. А она только хватала меня крючковатыми сильными пальцами и тащила прочь из леса. Ей как-то удалось напялить на меня сарафан, огладить мои растрепанные волосы. Буря бушевала в природе, буря безумствовала в моей душе…

А спустя две недели золотые пылинки солнца танцевали на белой скатерти обеденного стола, на пузатом блестящем самоваре, на сервизных чашечках с блюдцами, на плетеной вазочке с горячими булочками. И так пылинки сверкали, переливаясь, что радостно стало на сердце, будто согрело его солнце.

Был ранний час. Бабка шумела у русской печки. По всей избе витали запахи шанег и любимой моей творожной запеканки. В доме было чисто-чисто, настелены были длинные цветные дорожки, по стенам развешаны вышитые цветными узорами белые полотенца.

Приезжали мои родители. И бабка страшно радовалась, что я наконец-таки уеду от нее. Очень она со мной намучилась за две недели слез и страдания, любовная лихорадка едва не убила меня. Я старалась не смотреть в сторону леса, старалась ни о чем не думать. Вся превратилась в зрение и с наслаждением наблюдала за суетой бабки.

– Не вздумай, кому рассказать, что, здесь, с тобой приключилось! – крикнула она мне от своей печки.

Я кивнула, улыбнулась ей успокоительно.

– И не вздумай в лес ходить или в парк, знай себе обходи все деревья стороной!

– Почему?

– Почему, почему, – рассердилась бабка, – много будешь знать, скоро состаришься!

На печке копошились огненные – играли, весело и звонко трещали что-то на неведомом мне языке. Временами какой-нибудь из них срывался с печки, летел над столом, купаясь в солнечных лучах, возвращался на печь. Розовый младенец, окутанный огромными белыми крыльями тогда махал мне оттуда пока собратья с веселым визгом не испачкивали его своими лапками до черноты.

Я встала с дивана, подошла к окну, раскрыла створки.

– Эличкин!

Я слушала. Ветер принес мое имя. Бабка быстро подошла ко мне, встала у меня за спиной, тоже напряженно прислушалась. Лес махнул мне ветками, оттуда, оттуда кричали. Я посмотрела в сторону деревни, наш дом стоял на отшибе и рослые яблони с вишнями скрывали тропинку. Наконец, показался велосипедист.

Бабка облегченно вздохнула, фыркнула насмешливо:

– Ухажер какой!

Вовка Стриж несся, словно ветер, того и гляди, взмоет ввысь на своем велосипеде. Рубашка надулась белым парусом… Я смеялась, а мне вторили ангелочки. Они уже давно все слетелись к подоконнику на бесплатное представление. Вовка соскочил с велосипеда, притащил огромный букет голубых незабудок. И где он столько нарвал? Знал, что это мои любимые полевые цветы. Смотрел на меня и никак не мог насмотреться. А ангелочки летали вокруг него, уморительно строили рожицы, складывали ручки, прижимали к сердцу, протягивали ко мне, будто в любви признавались. Вовка ангелочков не видел, хотя они и висели у него на плечах. А видел только меня. Я же вспоминала его маленьким. Бабка его причесывала, а он отвертывался и лохматил волосы руками. Помню, строил из железного конструктора мосты, машины, а когда не получалось, ревел и колотил кулачками свое творение.

– Уезжаешь?

– Уезжаю! – кивнула я.

– Не уезжай! – Вовка сердито затряс головой. – Вон, как хорошо вокруг!

Я посмотрела вслед за его рукой. Вон голубое ясное небо и солнышко. Белыми наволочками вздулись облака, теплый ветер их гнал куда-то вдаль. Лес спокойно шумел о чем-то, о своем. Бокастые коровы залезли в хрустальную речку и с наслаждением пили холодную воду. Кошка разлеглась на ветке яблони, прижмурила глазки и спала себе, а воробьи скакали возле, по ветке, рассматривали кошку опасливыми взглядами, готовые чуть что, вспорхнуть прочь. Из деревни раздавались звуки, кто-то топориком тюкал, кто-то бранился и кто-то оправдывался жалобным голосочком.

– Хорошо же? – Вовка заглянул мне в глаза.

– Да, – кивнула я и вздрогнула.

Мой любимый ангел так и встал у меня перед глазами. Я отошла от окна, а бабка махнула на Вовку тряпкой, так машут на надоедливую осу. И Вовка уехал на своем велосипеде, только на прощание крикнул:

– Не уезжай, Эличкин!

– Эличкин! – подхватил ветер.

А я заплакала, прямо затряслась вся. Бабка меня не успокаивала, только начала быстро-быстро накрывать на стол.

– Чую, родители твои уже едут, вытри лицо, негоже, чтобы они узнали о твоей хворобе. Уйдет эта любовь, растает, как прошлогодний снег весной, – ворчала бабка.

– Не уйдет, – покачала я головой недоверчиво, – так всю душу и прожег он мне, люблю я его, спасу нет!

– Пройдет, пройдет, – кивнула бабка, – встретишь парня, полюбишь, вон хоть того же рыжего Вовку, и все пройдет. Начнутся дети, семья, хлопоты…

Я с мукой посмотрела на бабку. Ну, как она не понимала, ведь я узнала ангела, будто он был знаком мне уже с тысячу лет, такой родной…

На дороге фыркнула машина. Бабка выглянула в окно:

– Ну, вот и приехали…

А спустя два дня случилось вот что…

Баянист сидел один у края стола, навалился на еду и пил не мало, водку да рябиновую настойку. Но не хмелел ничуть, ел много. Баян стоял сбоку на лавке – блестел пуговками ладов. Наелся, наконец, взялся за баян, полукругом растянул меха. И полилась музыка… Танцующих было много. Многие уже валяли дурака. Не столько танцевали, сколько валили гостей в пыль двора, земля не держала уже… Гоголем похаживал один в другом конце двора, пощипывал струны гитары. Подошел к отдыхающим от танцев девицам, пробежал глазами, выбрал и приосанился, будто тот петух. Девицы так и прыснули. А он, как кот к сметане, все ближе, ближе, прислонился плечиком к крутобокой задорной хохотушке…

И уже на другом конце двора, где баянист играл, послышалось:

«Горько, горько!»

Моя старшая сестра взасос поцеловалась с белобрысым женишком. Я передернула плечами, никак не могла принять его в родственники. Волос белый, брови белые, весь бледный, а губы синие, мертвец, да и только. Но у сестры моей всегда был бесцветный вкус и поклоннички бесцветные. Со двора слышался ее счастливый смех. Минута и она забежала ко мне в дом, закружила меня в вальсе, того и гляди, взлетит к потолку. Упала на диван в белых кружевах свадебного платья.

– Киснешь?

– Ничего.

– Пойдем танцевать, там кавалеров много.

– Пьяных.

Сестра покосилась на винное пятно, совсем некстати, как видно, поставленное неловкой рукой на платье, посмотрела в окно:

– Ты, Элька, прости, но ты какая-то совсем нелюдимая стала после жизни у бабки.

Она надула и без того толстые губы, поправила прическу, сердито взглянула на меня и упорхнула к гостям, к женишку, к своей свадебке.

А мне стало грустно-грустно. С детства мы отличались друг от друга. Анджела была темноволосая, живая, озорная. Все любила поплясать, с парнями похороводиться. А я затворялась в четырех стенах, читала и перечитывала книги из обширной отцовской библиотеки. Не интересны мне были любовные приключения и долгие пересмешки на скамейках. Анджела бегала на высоких каблучках, шила себе роскошные наряды, а я все больше в тапках да в кедах, да в стареньких брючках. Домашние за мой характер прозвали меня Букой, все им казалось, что я нарочно запираюсь в четырех стенах, нарочно не пропадаю на гулянках, такие люди, такие люди…

И никогда, никогда мы с сестрой не понимали друг друга, не дружили, как бывает с девчонками. Я тяжело вздохнула, выглянула во двор. Баянист заиграл плясовую. Отец, красный, как помидор, пошел, вскинув углом руки, грузно присел, раз, выкинул коленце, два и сел на отяжелевший зад. Толпа вокруг зареготала, спотыкаясь друг о друга, кинулись подымать. Отец встал, покачиваясь с бессмысленной улыбкой, врешь, смогу, отодвинул всех и опять пошел вприсядку. Круг, другой, на третьем свалился тюфяком в пыль, закрыл глаза и под музыку, топот, блаженно захрапел. Мужики взяли его, оттащили на травку, пускай отдыхает. Отцу все нипочем, только улегся поудобнее, накушался… мать тоже где-то была, я поискала глазами, но не нашла. Вообще, гостей значительно прибавилось. Какие-то незнакомые люди ходили меж столов будто свои. Чужой дед слонялся в толпе с бутылкой, подлавливал случайного собутыльника, распахнутая рубаха обвисла, в седой бороде запутались крошки. Вот приметил полную пьяную даму с глупой улыбкой на лице.

– Давай выпьем!

– А давай, дед!

Вцепилась в него, потащила к столу, едва не упали вместе. Налили водки в чьи-то стакашки, уж и неведомо чьи, чокнулись, выпили, расцеловались и пошли в обнимку отплясывать. Хорошо им пьяным-то, все люди у них – братья, сестры, со всеми можно обниматься и целоваться.

Я отошла от окна, пошла бродить по дому. Одно слово, дача, а так дом, как дом. Огромный, о восьми комнатах да еще гостиная в придачу с кухней. Дом деревянный, высокий, самая последняя комната – моя, под крышей, вместо чердака. Я ее сама обустроила, как мне хочется. По деревянной лестнице с изящными перильцами иду к себе. У меня хорошо. Висят под потолком сушеные травы. На стене фотообои с видом моего любимого леса. А возле окошка сосновый столик да мягкая кроватка, чего еще желать? Главное, нет помпезности с громоздкой старинной мебелью, что разбросана по всему дому полусгнившими почернелыми грибами.

Отсюда, из моей светелки не так слышна музыка и топот. И я могу предаться моим любимым занятиям. Вот папка, а в папке рисунки с моим ангелом. Пока я рисую, душевная боль прекращается. Я вся ухожу в карандаш, быстро-быстро мелькает он по бумаге, вот и картинка закончена. В центре я нарисовала себя, а перед собой Аувея, вокруг нас лес.

– Элька!

Мать поднималась ко мне. Быстро, очень быстро засновала по комнате, папку с рисунками сунула под кровать. Тайну души нельзя раскрывать тем, кто над тобой смеется, тем более, не воспринимает всерьез, пусть даже, это и близкий человек.

Мать встала на пороге, улыбнулась во весь рот, блеснули золотые зубы, покачалась с каблука на носок. Пылающий румянец, блуждающий взгляд, тоже пьяна, как все прочие.

– Чего же ты прячешься? Глядишь, и тебя замуж выдадим! – захохотала.

Полные груди так и запрыгали мячиками под праздничной кофтой.

– Пойдем скорее во двор, найдем тебе какого-никакого, кучерявого!

– Хорошо, я сейчас приду!

Скорее бы уж ушла, так нет же стоит, пялиться на меня с кривой улыбочкой, хоть бы соображала чего… Уцепилась за меня и потащила во двор, к пьяным, втолкнула в беснующуюся толпу. И сама полетела, руки растопырила, ногами топает, сплошная несуразица.

Я вылетела из толпы, никто и не держал. Они сами-то на ногах еле-еле стояли, спасались тем, что друг на дружку упирались.

Пошла прочь со двора, а то опять мать бы нашла, потащила бы знакомиться с каким-нибудь пройдохой и пьяницей…

В березовой роще царила тишина и безлюдье, конечно, все соседи по дачам отплясывали на свадьбе у моей сестры. Поэтому, я безбоязненно прилегла посреди высоченной травы. Надо мной плыли по голубому будто умытому небу белые облака и слегка покачивали верхушками березы, я закрыла глаза, скоро задремала. Сквозь сладкую дрему услышала легкий шелест, словно ветер потихоньку дунул. В то же мгновение, кто-то легко дотронулся до моей руки. Я тут же поняла – это он, мой родной, теплый ангел. Сразу проснулась, кинулась к нему и… счастливый смех Вовки Стрижа привел меня в чувство:

– Не знал, что ты меня так любишь?!

Смотрел на меня растроганно, смаргивая с ресниц случайную слезинку.

А я крепче крепкого обнимала его удивляясь самой себе, как я могла спутать его с Аувеем? Почему? Как могло возникнуть ощущение до сих пор мне неизвестное, родного нечто, нечто самого желанного в мире? И почему это ощущение возникло в отношении Вовки? Аувей и Вовка, Вовка и Аувей? Догадки толпились у меня в душе, смутные предположения…

Но Вовка поцеловал меня и поцелуй его нежный-нежный, отдающий привкусом сгущенного молока, отчего-то понравился мне. А Вовка улыбался, счастливый и говорил, не умолкая про то, как моя бабка собрала его в дорогу, как уложила для меня пирожков и шанежек, как он ехал и ехал, а доехав, все искал посреди свадьбы, пока не догадался, что меня надо искать у деревьев, где-нибудь в роще. Он все болтал, а мне по-человечески хорошо стало в его объятиях и уютно так, как не бывало еще никогда…

Что сказать… Больше я не видела Аувея, только однажды услышала историю про ангелов, живущих в деревьях. Узнала, как они, в принципе опасны для людей. Потому-то и взбеленилась моя бабка, что Аувей захотел бы, непременно захотел бы забрать меня с собой и, стало быть, я бы умерла для этого мира, покинула тело. И неизвестно еще была бы, я счастлива живя с ним после смерти, как лесная нимфа в дупле какого-нибудь дуба, ведь я Аувея совсем даже не знала… Но, иногда, бывает, в толпе людей увижу знакомые черты, усталый взгляд и сердце сжимается в радостном предчувствии любви, он или не он? Ау, Аувей, отзовись!

1989 год

Аггел

1

С картины на меня смотрел высокий красивый мужчина лет тридцати пяти. Его взгляд неотступно следовал за мной, куда бы я ни шагнула. В комнате совершенно некуда было от него деться. В синих глазах таилась печаль и доброта. На тонких губах играла грустная улыбка. Во всей осанке чувствовалась порода, видимо, он был представителем, так называемой голубой крови, из князей, графьёв или еще кого. С удивлением рассматривала я чудесный портрет. Золотистая рама из дерева запылилась, где-то на шкафу нашлась тряпочка, протерла тихонечко и само полотно. Для этого мне пришлось пододвинуть к картине стол, портрет был огромен, от пола до потолка. Казалось, нарисованный мужчина вполне может вышагнуть оттуда, но все оставалось, как и должно было быть, и не иначе…

Между тем, в доме помимо портрета пылилась кое-какая старинная мебель: крепкий комод, бельевой шкаф, большущая кровать. Предыдущие хозяева почему-то все это не взяли, хотя, по правде говоря мне сказали в агентстве недвижимости, что давным-давно никто тут и не проживал, что, мол, все перемерли, только дальний родственник какой-то остался, он и продал жилище.

Я покружилась по дому, обдумывая будущий ремонт и отчего-то опять вернулась к портрету. На меня глядели вполне живые глаза нарисованного мужчины, даже передернуло, мурашками покрылась кожа рук. Я встряхнула головой, чепуха какая-то, отогнала от себя страх и нарочно осталась на ночь в доме. А что? Дом купила я для себя, он мой и точка. И бояться тут нечего, как же жить в нем, ежели боишься? Честно, всю жизнь я мечтала убежать от родителей из душной городской квартиры куда-нибудь на окраину, в деревянный домик с огородиком, пускай без удобств, пускай с печкой, пусть. Отец меня одобрял, он и дом присмотрел, ходил с агентом по недвижимости, щупал деревянные балки, не худые ли… Сама я была в собственном, моем собственном жилье, шутка ли! – Впервые.

Из одной комнаты передвинула кровать в комнату с портретом. Кровать катилась легко, колесики действовали исправно. Пропыленный матрац свернула вдвое, получилось этакое кресло. Взобралась с ногами. Быстро темнело, а электричество в доме отсутствовало, надо было еще с электриками договариваться, что-то там тянуть, какие-то провода… В комоде нашлись две стеариновые свечки, поставила обе на старые растрескавшиеся блюдца, на пол. Желтый свет свечей разгорелся на удивление ярко, я даже удивилась, не знала, что свечки могут светить так сильно, буквально, как нормальные лампочки, во все углы. Портрет, между тем, ожил. Причудливые тени шевелились и мне казалось, что и он там, нет-нет да и шевельнется, разомнет уставшие плечи, поведет влево-вправо головой, потрет занемевшую шею. Я вздрагивала и впивалась усталым взором в портрет, нет, как будто все оставалось прежним… Между тем, сон дышал мне в лицо, упорно прикрывал мне веки ласковыми ладошками, очень хотелось расслабиться и поспать да и что там! Портрет есть портрет, а свечи догорят и погаснут. Желание вздремнуть оказалось сильнее моей неугасимой противоречивой натуры и я заснула.

Тотчас мне приснился портрет и он… Увидев, что я заснула, он живо сошел с картины, подошел ко мне, наклонился, рассматривая. Легко, тонкими пальцами дотронулся до моих губ. С удивлением погладил по голове, рассматривая цвет волос, белый. Прическа у меня была не короткой, не длинной, по плечи, но пышные, совершенно свои волосы, не знавшие краски были тонки, так что отращивать дальше не имело смысла, всегда путались… Между тем, он взял меня, спящую, на руки и бережно прижимая к груди, шагнул в портрет. Сразу же что-то невообразимое напало на меня, дикое, не поддающееся никакому описанию, ни с чем не сравнимое смятение, такое сильное, что сдавило мою душу, как тисками… Я вырвалась из рук его, полетела куда-то вниз и сразу проснулась. Вскочив, долго вглядывалась в неподвижный портрет, тщетно выискивая что-то похожее на свой сон, но все оставалось прежним… Однако, ну и игры устраивает мое сознание! Я покрутила головой и не дожидаясь более следующего страшного сновидения, задула одну свечу и взяв другую, горящую, направилась к выходу. Но только коснулась входной двери, как услышала, вполне явственно услышала грустный мужской голос зовущий меня по имени:

– Эличка! – прозвучало в тишине ночного дома.

Дыхание у меня прервалось, крик застрял в груди, но то не был страх, а лишь нечто похожее на отчаяние.

«Как глупо! Попалась!» – кричал кто-то внутри меня.

Зацарапалась в двери, никак не могла открыть, а позади что-то происходило и свеча, которую я затушила, зажглась сама собой. Тень, чья-то тень появилась на стене комнаты. Кто-то взял свечку и тронулся ко мне, кто-то, кого не могло быть, не могло… я тихонечко подвывала, на большее меня не хватало, дверь никак не открывалась. Наконец, я сообразила, что толкаю ее, а надо бы наоборот потянуть на себя. Между тем, драгоценное время было упущено. Как во сне, отказываясь верить в происходящее, едва не сходя с ума, я увидела, как со свечой в руке из дверей комнаты, где я только что ночевала, вышел тот самый мужчина с портрета. Едва соображая, я прошептала:

– Мамочки!

И собираясь с силами, отгоняя навязчивое желание грохнуться в обморок, стала шептать с трудом вспоминаемые слова молитвы «Да воскреснет Бог!», которые запомнились как-то сами по себе еще в детстве, услышанные мной от моей верующей матери.

Однако, молитва не действовала, мужчина, как ни в чем не бывало, сделал несколько шагов и, неожиданно, быстро, оказался прямо передо мной. Удивленно, позабыв почему-то все слова молитвы, смотрела я на него…

Он был вполне живым, необыкновенно высоким, выше двух метров ростом, статным, хорошо сложенным мужчиной. Взор голубых глаз по-прежнему, как на картине, был печален и добр.

– Не надо бояться, – сказал он спокойно.

И отчего-то покой и безмятежность тотчас же охватили мою душу. Я расслабилась и позабыла как-то, что имею дело с нарисованным портретом. Между тем, он опять дотронулся до моих волос, до лица моего. Тепло его руки совсем сбило меня с толку.

– У тебя нежная, наивная душа, – опять заговорил он. —

такие души любят пожирать вампиры из людей. И у тебя будет муженек-упырь, – сокрушался он, качая головой, – он бросит тебя с ребенком, но перед этим так наиздевается над тобой, так измучает твою душу, что ты рада будешь своему одиночеству. Рада будешь тащить ребенка сквозь время самостоятельно, а муженек твой, меж тем, сожрет несколько жизненных сил у других женщин и одну загубит, умрет она…

– Нет, – покачала я головой упрямо, – я не собираюсь замуж. Был у меня жених Вовка Стриж, смешной и добрый человечек, но погиб он, сшиб его пьяный нувориш на иномарке и я решила, никогда, никогда не выйду замуж, ни за кого…

– Ты и не заметишь, как он появится в твоей жизни, – грустно улыбнулся он, – сведет тебя с ума, любовь – это ведь умопомешательство. Родители твои будут твердить тебе, что он пьяница, что ноги об тебя вытрет, пропьет твою душу, а ты со своим неистребимым упрямством и наивностью не поверишь им и будешь верить в него, будешь верить в его ложь.

Я упрямо мотала головой, напуганная перспективой своей жизни. Но он отдал мне вторую свечу и положил обе ладони на мой пылающий противоречиями лоб. И тогда, я ясно увидела свою свадьбу и пьяного мужа, которого мгновенно узнала. Действительно, мне был знаком этот человек, его звали Валеркой Терпеловым. Старше меня на тринадцать лет, он жил своей жизнью очень известного в Ярославле журналюги и верстальщика. То, что он попивал «горькую» я знала, но представить себе свадьбу с ним и дальнейшую совместную жизнь никак не могла. Все это было невероятно. Однако, я ясно увидела, что сблизимся мы после моего перевода в газету «Юность», где он и работал. Действительно, я подумывала об этом переводе. Далее, довольно резко я увидела свою могилу и серенький памятник с датой смерти, получалось, что умру я уже через пять лет…

– Хочешь, ты такой жизни и смерти? – спросил он, сочувственно заглядывая мне в глаза.

Слезы сами собой потекли у меня по щекам. Я помотала головой:

– Что же делать? – спросила я у него, недоумевая.

Душой, ясно, я поняла, все увиденное в будущем, истинная правда.

– Попробуй нарушить ход событий, – посоветовал он мне, – пойди в эту редакцию прямо сегодня, подойди к нему и ударь его со всего маху в лицо со всей ненавистью за свою раннюю смерть и за загубленную жизнь вашего ребенка, он ведь в детский дом попадет…

– Но почему? У меня же есть родители? – возразила я. – Они – люди порядочные, совестливые, они «поднимут» его.

– Нет, они умрут сразу же после твоей смерти, не смогут перенести горя твоего отсутствия в этом мире рядом с ними, а ребенок после детдома попадет в тюрьму и сгинет. Родители же мужа твоего – слабоумные, бездушные люди вообще не заметят твоего появления в жизни их сына. Ну, а о сестре твоей говорить не приходится, скрытная, завистливая ее душонка не позволит ей взять обузой племянника, ни к чему он ей будет…

Ярость, гнев, смятение чувств, все сразу охватило меня и я, с трудом справившись с собой, твердо поглядела ему в глаза:

– Я сделаю так, как ты советуешь…

2

В то же утро, я пришла в редакцию «Юности», где работал мой будущий муж. Гнев прожег мою душу, когда я увидела сытое, довольное лицо этого человека. Болтая ногами, он сидел на краю письменного стола и разговаривал о чем-то пустом со своими коллегами по перу. Не долго думая, я подошла к нему и не успел он обратить на меня внимание, как ударила его сжатым кулаком прямо в нос. От неожиданного нападения он завалился на бок. Товарищи его кинулись ко мне, мешая ударить еще раз, схватили за руки. На их испуганные крики я сбивчиво, но с большою силою ответила, что этот нелюдь, этот Валерка Терпелов, сломал мою жизнь и я не намерена умереть через пять лет от того, что этот гад бросит меня с ребенком на произвол судьбы.

– Пьяница! – выкрикнула я ему в лицо.

Испуганно вытирая кровь, он смотрел на меня непонимающим, ничегошеньки непонимающим взглядом.

– Вампир! – кричала я, вырываясь из крепких рук окруживших меня журналистов. – Не смей никогда вмешиваться в мою жизнь! Убью! Убью, сволочь!

Он был совершенно повержен. А окружающие, что-то понимая, зашумели на него, мол, зачем так-то, как-то надо было по-человечески с девушкой-то обращаться. На что мой будущий супруг лепетал нечто невнятное, тряс головой, как бы пытаясь избавиться от наваждения, растерянность сквозила во взгляде его болотных глаз.

А мне дико как-то показалось, неужели это мой будущий супруг? Весь сутулый, одетый неряшливо, несуразно, обросший, с лохматой бородищей на впалых щеках. Что это? Я видела таких мужиков на улицах города. В обыкновенных дешевеньких рубашечках, в темных брючках, в разорванных грязных ботинках, с черными небольшими сумками на плече, они одинаково как-то ходили, перекошенные на одну сторону, в силу привычки носить тяжести на одном только плече; смолили дешевенькие папироски или сигаретки и производили впечатление этаких работяг с низкой зарплатой. Чем увлекаются подобные люди? В основном, рыбалкой и пьянкой, шабашками и пьянкой, женщинами и пьянкой. Что еще интересует этих людей в жизни? Дети? Пожалуй… но не свои. Как правило, такие мужики любят заглядывать в чужие семьи, где неимоверными усилиями уже налажен быт, а свои собственные семьи им «поднимать» не под силу. С ужасом глядела я на этого «человека», не представляя, как же это возможно, чтобы такой «товарищ» стал да еще и моим мужем? Дура я, что ли?! И вырвавшись из рук ошарашенных происходящим журналистов, я круто повернулась и ушла из редакции, явно повергнув всех оставшихся там в состояние шока.

А уже вечером, после работы, абсолютно безбоязненно стояла я перед портретом в своем доме. Все оставалось прежним, но едва я зажгла свечи, тотчас, он и вышел оттуда. При чем темное пространство картины, вдруг, озарилось невиданным каким-то ярким светом. Я увидела там движущиеся человеческие фигурки. Они, не торопясь, проходили по какому-то большущему красивенному помещению, ранее мною незамеченному. Он проследил за моим взглядом и тихо произнес:

– Это мой мир.

– Как он называется? – не без удивления, спросила я.

– Поднебесная, – тихо ответил он, не спуская с меня пристального и отчего-то изучающего взгляда.

– Красиво называется, – кивнула я, смутно припоминая размышления некоего писателя-мистика, прочитанные мною где-то, о многообразии разных миров, находящихся по его теории совсем-совсем рядом с нами. И уже уверенная, протянула руку к картине:

– А это портал в твой мир?

Он засмеялся, кивнул радостно:

– Можно сказать и так.

– Я бы хотела посмотреть…

Он с сомнением покачал головой:

– Если выдержишь переход.

Я с готовностью протянула к нему руку:

– Выдержу!

И мы шагнули в картину. Снова ни с чем не сравнимое смятение охватило мою душу, совсем, как давеча, во сне. Перед глазами все слилось в сплошную темно-белую ленту, будто мы понеслись с огромной скоростью по какому-то тоннелю, я даже замечала некие ребристые стенки. Громкий вой и даже визг ветра слышался мне. Мой спутник, между тем, опять подхватил меня на руки, так как, я, видимо ослабела и потеряла сознание…

3

Все-таки я очнулась и сразу, слух мой обострился. Сама не своя до красивой мелодичной музыки, я просто замерла, не в силах даже дышать, так меня поразил чей-то необыкновенный голос, выпевающий что-то волнующе-прекрасное на неведомом мне языке. Голос был совершенно одинок, высок, но наполнен звучанием. Внутреннему моему взору представилось, что по лесу, непременно по лесу идет высокий молодой русский в косоворотке, в полосатых штанах, в плетеных лаптях, собирает грибы и, меж делом, поет народную неторопливую нескончаемую песню, почти все на одних и тех же высоких нотах. Представленная мною картинка была настолько невообразимой, что я вполне пришла в себя.

Открыла глаза. Подо мною было розовое облако, на ощупь мягкое и пушистое и вокруг белые, розовые облака плыли куда-то по голубому океану неба. Я приподнялась, оглядываясь. Вдали сияли серебристым светом башенки и башни высоченного дворца. От неожиданной красоты окружающего мира и еще от пения необыкновенного певца, которого, кстати, я так нигде не увидела, будто пело само небо, у меня зашлась душа и на глаза навернулись слезы.

– Поднебесная, – прошептала я и встала на ноги.

Розовое облако исправно держало мое, в принципе, наверное, тяжелое тело. В нашем мире я наверняка провалилась бы сквозь него, как сквозь дым, но тут… тут мои сорок с лишним килограмм веса для облака оказались пустячком. Я снова легла, потому как было страшновато стоять. Далеко внизу, сквозь просветы в облаках, проплывающих подо мною виднелась зелень большущего леса и белые домики окруженные забором. «Деревня», – почему-то промелькнуло у меня в голове. Но желала я, конечно, попасть не в деревню, а в серебристый дворец.

Розовое облако, видимо, исполняя мое желание неторопливо тронулось ко дворцу. Меж тем, по мере продвижения, пение необыкновенного певца пропало и вместо него, я услышала десятки голосов выпевавших непостижимую молитву, одни голоса забирались высоко-высоко, тогда, как другие пели на низких нотах. И часто, в скопище незнакомых, может быть, латинских слов, я слышала знакомое: «Алилуйя!»

«Флнат удор пер спиритум элоим манет терра пер адам джот чавах», – выпевал чей-то высокий-высокий голосочек.

Спустя небольшое количество времени, я услышала уже барабаны, кто-то невидимый мне, мастерски выбивал сумасшедший ритм, под который, правда, очень хотелось тут же пуститься в пляс.