Текст книги "Колдовская любовь"
Автор книги: Елена Ярилина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– А вот это секрет, и вообще не твоего ума дело! – ухмыльнулась Людка.
– Да знаем мы эти секреты! – откликнулась Светка, самая молодая из учительниц, и, повернувшись ко мне, пояснила: – Этот деятель молокозавод строить собирается, вот Петя его и обхаживает, выгоду чует.
– Неужели у нас в Чернышах собирается строить? – поразилась я.
– Да кто же его планы знает? Может, и у нас, он еще только приглядывается.
– У-у, так это еще бабушка надвое сказала, – разочарованно вздохнула я. – Вон в позапрошлом году тоже говорили, что какой-то заводик построят, консервный вроде, да раздумали.
– Твоя правда, Тонь, а как было бы хорошо! – вздохнула Татьяна Ивановна.
Я кивнула в знак согласия. Большое и грязное производство нам ни к чему, а вот маленький заводик молочный или консервный, или там пекарня какая нам бы пригодились. И работа бы появилась у многих, и у администрации денежки завелись, глядишь, и детский садик бы открыли, и школьный автобус починили. Да мало ли на что нужны деньги? Колодец, что подальше, чистить давно пора, а у ближнего ворот проржавел.
– Подруга, называется, даже глаз не кажешь! Я, может, померла, а тебе и горя мало! – ругалась Симка, усаживаясь за стол. Но зудела скорее по привычке, наоборот, была довольна, что бабульки нет и мы можем поговорить в тепле, за чашкой чая, а не мерзнуть у забора, словно бездомные собаки. Она уже заметно округлилась, животик начал победно выпирать.
– Во-первых, я к тебе заходила два раза, тебя где-то носило. А во-вторых, с чего тебе помирать? Вон щеки какие наела, аж со спины видать, и животик видно. Сколько уже?
– Пятый месяц пошел, долго еще. – Она шумно вздохнула, подумала и положила еще две ложки сахара себе в чай, теперь их у нее стало пять.
– Ты, Сим, неправильная какая-то.
– Чегой-то неправильная? – встревожилась она.
– Обычно беременных на соленое тянет, на фрукты, а тебя – на сладкое. И живот большой, ты сроки не перепутала?
– Вот дура! Испугала! Я-то думала что серьезное. Ничего я не перепутала, мне и докторица сказала. А если ты хочешь намекнуть, что это не Ленин ребеночек, так зря, я до Лени девочкой была, – победно заключила она.
– Да ну? – застыла я с чашкой. – Ты мне сама говорила, что с Хорьком у тебя было, и в прошлом году признавалась, что с приезжим, не помню, как зовут, тоже было пару раз, как же ты девочка теперь?
– Да мало ли что я говорила, – неспешно молвила Симка, отдуваясь от горячего чая и обмахиваясь пухлой рукой. – Может, не хотела казаться хуже всех.
– Вот наоборотка! – хмыкнула я. – И ничего про Леню не рассказываешь, как он, выздоровел?
– Говорят, что выздоровел. Не пустили меня к нему, передачу взяли, и все, – зашмыгала она носом, словно собираясь заплакать, но не заплакала.
– Ты держись, Сим, держись, – поторопилась я ее подбодрить, – тебе расстраиваться из-за маленького совсем нельзя. Все у тебя наладится, и Ленечка твой вернется. А ты его встретишь с ребеночком, красивая, веселая. – И я осторожно погладила ее по животу.
– Да я стараюсь, но иной раз сил нет терпеть, до того обидно мне! У всех как у людей, а у меня… – И она опять сморщилась.
– Сим, ты не знаешь, у Людки-то чего с главой нашим? Уж больно она на него смотрит, – поторопилась я отвлечь ее.
– У какой Людки, у Зайчихи? – округлила она глаза. – Ты, Тонь, с дуба рухнула? Они уж два года любовь крутят. Потому он и Райку из клуба выпер, а Людку Зайчиху на ее место сунул.
– Два года? – поразилась я. – Я и не знала, думала, у них только начинается, глазки друг другу строят.
– Глазки строят, скажешь тоже! Ты как дите, Тонь, малое, ничего не замечаешь.
– А как же его жена?
– Чья жена? – вытаращила глаза Симка, наверное, отвлеклась немного, забыла.
– Так Петина же! Или не знает ничего?
– А-а, да малахольная она у него, сильно тормозит. И что он на ней женился? Она недоразвитая и в школе не училася. Вот ежели б кто на моего Ленечку только глянул, я бы той заразе живо волосенки повыдергала и глазки бесстыжие повыцарапала! – Симка воинственно распрямила плечи и покрутила головой, видать, крепко в роль вошла!
Я заранее настраивала себя против новогоднего гулянья, а зря. Еще до полуночи к нам с бабулькой неожиданно пришли Федосья с Тимохой. Конечно, я знала, что его уже выписали из больницы и что чувствует он себя хорошо, но, увидев его на пороге, чуть язык от удивления не прикусила. А уж Федосья-то одета была как картинка. Я даже не удержалась, пощупала край ее платья, когда за столом сидели. На бархат не похоже, но тоже пушистенькое такое. И все же, несмотря на праздник, веселья у нас за столом не было, все сидели притихшие. Прилетела я к елке в половине первого, дорогой думала, что первой буду. Какое там! Народу уже тьма пришла! Людка Зайчиха уже всеми командует, только ее не слушают, а как она свои стихи читать принялась, ей и вовсе посоветовали заткнуться. Глянула я на ее разобиженное лицо, и мне ее жалко стало. Что ж, думаю, для всех веселье, а для нее одни огорчения? Ну я и рявкнула, что бог силы дал. Немножко угомонились, попритихли, как раз тишины хватило, чтоб мне заученный стих зачитать да Людке два своих. Пока мы с ней старались народ просветить, пришедшие пили и закусывали тем, что из дому прихватили, потом загомонили, зашумели, смеяться стали и ногами притоптывать. Я посоветовала Людке погодить пока с викториной, лучше танцы устроить, люди на месте не стоят. Она согласилась, покладистая что-то стала. Танцы получились очень смешные, сразу и под магнитофон, и под гармошку, причем музыка звучала разная, но это никого не смущало, отплясывали кто как умел. Я не танцую с тех пор, как отчим сломал мне ногу, но этой ночью все же прошла круг вальса, который вдруг очень громко и чисто выдал на гармони Колька Зареченский. Я бы не стала, но меня пригласил Тимоха, неожиданно появившийся возле меня. Танцевал он, оказывается, очень хорошо, в его руках я летала как пушинка.
– Ишь ты, глянь, как танцует! – В расстегнутой на груди шубейке, в сползшем с головы платке, Наташка Зареченская пьяно улыбалась. А под глазом у нее зрел и наливался синячище. Не скучно живут некоторые люди! Заметив, что я разглядываю ее, она презрительно хмыкнула. – Иди отсюда, дурочка! – И энергично махнула рукой, чтобы показать мне верное направление.
От этого резкого движения шаткое ее равновесие нарушилось, и она грузно шлепнулась в снег, высоко задрав ноги в валенках с галошами, чем изрядно повеселила окружающих. Викторина, которая мне казалась загубленной на корню, тем не менее состоялась и прошла на ура! Людок старалась изо всех сил, а изрядно подогретый и вовсю раздухарившийся народ встречал радостными воплями любую отгадку, не обращая ни малейшего внимания на то, верная она или нет. Раскрасневшаяся от мороза, людского внимания и бутылки дешевого портвейна, которую она успела выдуть целиком, Людок щедрой рукой раздавала направо и налево призы, даже мне сунула в руки резинового зайца, хотя я ничего и не думала отгадывать. Заяц был ядовито-оранжевого цвета, с широкой ухмылкой на морде и пищалкой на заднице. Повертев его в руках, я отчего-то вдруг расчувствовалась, словно сроду игрушек в руках не держала. Домой я притащилась почти в пять часов утра, жутко усталая, но довольная. Пожалуй, это был самый веселый новогодний праздник в моей жизни с тех пор, как сгинул отец.
Новогодние мероприятия, которые мне надо было отработать, на этом, к сожалению, не кончились. Елки для малышни сделали тридцатого и второго, а вот праздник для старшеклассников назначили на шестое, в канун Рождества. Утро шестого у меня началось с того, что я ошпарила себе кипящим маслом руку. Ощущения были те еще! И меня посетила мысль, что раз утро плохое, то и весь день не задастся. Как в воду глядела! Поначалу наш доморощенный спектакль очаровательные детки встретили насмешками и злыми репликами, заставив растеряться актеров-самоучек. Постепенно все наладилось. Нам даже долго хлопали по окончании спектакля. Только я собралась пойти переодеться, как меня отловила Валентина Ивановна, учительница химии. Оглядев меня в мишуре и накрашенную на манер матрешки, она улыбнулась:
– А тебе идет, Тонь, правда, сразу взгляд на тебе останавливается, – и тут же посерьезнела. – Ты на банкет идешь?
Я заморгала, не совсем понимая, о чем она спрашивает.
– Если идешь, то марш в класс на стол накрывать, – скомандовала она по учительской привычке, видимо забыв, что я уже давно не ее ученица.
– Зачем?
– Как это – зачем? Надо на стол накрыть да еще в зале убрать, дети насорили, после банкета вряд ли у кого возникнет желание здесь полы подметать.
– Что за банкет вдруг, откуда? Я ничего ни про какой банкет не знаю!
– Да Анатолий Сергеевич получил разрешение на строительство, даже участок ему выделили, вот он и решил это дело обмыть и нас пригласил. Но если ты ничего не знаешь, то, значит, не идешь.
– Ага, не иду, – с облегчением согласилась я.
– Идешь, идешь, – засмеялась за моей спиной Светка, – Петр Семенович про тебя говорил.
Злить Петрушу мне не хотелось, он и так на меня большой зуб имеет, пришлось идти. Но вот все уже было порезано и открыто, начали рассаживаться за импровизированный банкетный стол, составленный из школьных парт, и я поняла, что пора делать ноги, а то потом поздно будет. Состроив задумчиво-тревожную мину, я устремилась к двери. Людке, окликнувшей меня, я сказала, что сейчас вернусь. Я была уже за дверью, как откуда-то вывернулся Петруша и ухватил меня за руку.
– Ты что же это, Кострикова? – неодобрительно повел он своим птичьим носиком. – Неуважительно к людям относишься? Анатолий Сергеевич для нас всех расстарался, а ты? – Он пониже наклонился ко мне и полушепотом добавил: – А он про тебя, между прочим, спрашивал.
– Ну и что, что спрашивал? Мне домой надо, меня бабушка ждет, – тоскливо защищалась я.
– Подумаешь, бабушка, пойдем, выпей хоть пару рюмок да с людьми посиди.
Когда мы ввалились в класс, он же банкетный зал, за столом сидели еще не все. Виновник всей этой кутерьмы, Анатолий Сергеевич, стоял, окруженный стайкой женщин, и что-то с большим увлечением объяснял им. Глава, пригласив всех сесть, начал подпихивать меня в спину, норовя усадить рядом с нашим будущим спонсором, я мешкала и озиралась. И тут Светка невольно выручила меня, усевшись на предназначаемый для меня стул.
– Слушай, ты водку пьешь? – спросила меня химичка, оказавшаяся рядом.
– Не-а, только вино, да и то чуть-чуть.
– Я тоже ее не очень жалую, но нет больше ничего, давай водку пить.
– Ой, да вы что?! Уж лучше я водичку газированную буду.
Она посмотрела на меня с сомнением, полный отказ от выпивки казался ей странным. Потом быстро набравшаяся Валентина Ивановна принялась рассказывать мне повесть первой любви. Было интересно, только удивительно, что так часто она упоминала всякие вечеринки и застолья. Конечно, она была тогда молодая, но если студенты и правда так много веселятся и гуляют, то когда же они учатся? Пока я раздумывала, любовная лодка в рассказе бедной Валентины Ивановны наскочила на камень в лице ее закадычной подруги. Меня это поразило, я-то думала, что такая история могла приключиться только со мной.
– Ну что мы все едим и едим? У меня сейчас живот лопнет! Давайте танцевать! – раздался громкий и капризный Светкин голос, и все ее поддержали.
Лично для себя я предвидела только неприятности, но уйти не было возможности. Химичка цепко держала меня и досказывала любовную драму, которая мне уже казалась длиннее сказок «Тысячи и одной ночи» и зануднее лекции по правилам противопожарной безопасности. Одно было хорошо: все немногочисленные кавалеры были разобраны, и мне можно было не беспокоиться за мою ногу. Любовная повесть химички внезапно кончилась, непонятно чем именно, как-то я прослушала, а сама она неожиданно заплакала, выпила еще водки, похлопала глазами и не нашла ничего лучшего, как улечься в свою тарелку головой. Я хотела вынуть ее оттуда, но подошедшая Татьяна Ивановна отсоветовала:
– Не надо, не трогай ее, Тонь. Она поспит, потом сама встанет. Небось о любви своей тебе рассказывала?
– Ну да, а вы что, слышали?
– Она всем одно и то же говорит, когда выпьет.
– Пойдем потанцуем? – грянуло на меня приглашение.
Я вздрогнула. Вот черт! Из-за этой слезливой химички утратила всякую бдительность. Анатолий Сергеевич, судя по блеску в глазах и краске на лице, хотя принял на грудь, держался на ногах твердо, вот только на ухо нашептывал пошлости, которые я старалась не слушать. Но, когда он упомянул о моей красоте, я не удержалась и фыркнула. С чувством выполненной неприятной работы отошла я от него, но не успела сделать пару шагов, как начался следующий танец, быстрый на этот раз.
– Эй, ты куда? За стол еще рано, давай еще разок спляшем.
– Ой, нет, я такие не танцую, – затрясла я головой, – мне нельзя быстрые танцевать.
Но он только смеялся, не слушая меня. Я попятилась в надежде отыскать лазейку между танцующими, но не успела. Анатолий Сергеевич дернул меня за руку куда-то вбок, не то желая закрутить штопором, не то отойти в сторонку.
Пытаясь сохранить равновесие, я перенесла вес на больную ногу, она же, подлая, отозвалась такой болью, что я приостановилась, но, все еще влекомая за руку, пошатнулась, отлетела к окну, хрястнулась боком об подоконник, отлетела к доске и грохнулась во весь рост на пол. Когда я очнулась, услышала обрывок фразы Татьяны Ивановны:
– …Не думаю, она мало пьет, но у нее недавно сотрясение мозга было, а тут еще это.
– Да сами вы пьяные, она одну газировку пила, я видела, – выступила в мою защиту Валентина Ивановна, уже вынырнувшая из своей тарелки.
Я села на пододвинутый кем-то стул, чья-то добрая рука протянула мне стакан, я обнаружила в нем водку и попросила воды. Немного посидев и не дождавшись воды, я огляделась и увидела, что прерванное моим падением веселье возобновилось с еще большим жаром. Пошатываясь, я тихонько двинулась к двери, никто меня не удерживал. Домой я шла как в тумане.
– Да ты никак пьяная! – всплеснула руками бабка.
– Нет, я только упала, – попробовала я объяснить ей мое состояние.
– Еще бы тебе не упасть, ведь на ногах не держишься! Зачем пьешь, коли нельзя тебе, ведь знаешь же? – ворчала бабка, усаживая меня на кровать.
– Да не пила я, хочешь, дыхну? Эти дурачки танцевать заставили, а у меня нога сегодня не слушается. Я упала.
Убедившись в моей трезвости, бабка еще сильнее закачала головой и погрозила сухоньким кулачком неизвестно кому. В собственной кровати я ощущала себя словно в безопасной пристани, даже голова меньше болела, а слабость казалась почти приятной. Тогда я отдалась на ее волю, рассчитывая часочек поспать.
Проснулась я уже утром, глянула на будильник: мать моя! Хотела вскочить, но вспомнила, что сегодня рождественский праздник, который сделали выходным, и успокоилась. Пришедшая с парным молоком бабулька закряхтела огорченно, увидев мою нездоровую бледность. Предложила попить молочка и снова лечь в постель – два ее излюбленных метода лечения. Но и на следующее утро самочувствие мое было не лучше, я расстроилась, ведь мне же на работу надо, а я квашня квашней! Видя мои безуспешные попытки встать, бабулька принялась собираться. Я удивилась:
– Ты куда это собралась, баб?
– Не волнуйся, ворочусь, а ты пока поспи, сон всякую болезнь сгоняет.
Вернулась она, когда уже темнеть стало, да не одна, Федосью с собой притащила.
– Ой, бабуль, я думала, что ты пошла предупредить главу, а ты вон в какую даль шастала!
– Вот за кого ты не беспокойся, так это за Петю! Предупредила я его, он теперь не скоро меня забудет! А то ишь большого начальника строит, это передо мной-то! А я его еще мальчонкой помню, как он без штанов бегал да голой задницей сверкал!
Федосья принесла с собой какие-то травы, сразу прошла на кухню, принялась вместе с бабкой колдовать у плиты, снадобья какие-то готовить. Федосья напоила меня горьким отваром с резким запахом и велела бабке дать его еще раз уже к ночи, а мне посоветовала на работу завтра не ходить.
– Если я и завтра не пойду, глава добьется в районе моего увольнения.
Наверное, я потащилась бы девятого на работу, но тут дела завертелись вовсе чудные. С утра неожиданно приперся Петр Семенович, отродясь ко мне домой не заходил, так еще и бизнесмена этого чертова приволок, Анатолия Сергеевича. Пока глава отбрехивался от бабульки, она опять к нему с ехидными замечаниями прицепилась, второй нечаянный гость вдруг велел мне собираться.
– Ты куда это ее, ирод, тащишь? Не пущу! – подскочила к нему мигом отцепившаяся от Петра бабка, тряся у него под носом кулачком.
Тот рассмеялся:
– Мадам, что за недоверие? В санаторий я ее тащу, подлечиться немного.
– Какая я тебе мадама?! – взвилась было бабка, но новость требовала раздумья, и она ненадолго примолкла. – В какую еще санаторию? Покажь билет, билет должен быть, ежели в санаторию.
Анатолий Сергеевич, усмехаясь, жестом фокусника достал из внутреннего кармана путевку. Путевку она дотошно рассмотрела и моментально обиделась:
– Опоздавшая она!
– Это ничего, еще целая неделя осталась, зато бесплатно, и до места я ее сам доставлю, – поспешил вмешаться Петр Семенович.
Бабка задумалась, потом вздохнула.
– Езжай, детка, хоть неделя, да твоя будет. Может, и вправду подлечат там тебя.
– А как же ты? – как-то по-детски растерялась я.
– А что мне, старой, будет? – Она повернулась к гостям и поклонилась им. – Спасибо вам за заботу вашу, мы мигом соберемся, через полчаса Тонечка готова будет.
Я только молча подивилась светским талантам бабки.
– Паспорт не забудь, – напомнил мне глава уже в дверях.
В регистратуре санатория очень удивились, что я столько дней пропустила, но не ругались и определили в четырнадцатую палату, сказав, что она хорошая и теплая. Двухместная палата на самом деле оказалась теплой, и, что удивительно, ничьих вещей в ней не было. Значит, я одна в ней буду. Открытие это меня обрадовало, я стеснялась моей, может, и не нищенской, но бедной одежды, особенно белья. Расписание я уже знала, поэтому разложила вещи и пошла вниз, где-то там находилась столовая. Столовая встретила меня сдержанным шумом, и я растерялась, но из глубины зала ко мне уже шла высокая, полноватая женщина в белом халате. Она приветливо улыбнулась, и на ее румяных, крепких щеках появились ямочки. Я почувствовала к ней симпатию.
– Мне только что сказали, что у нас новенькая. Я старшая сестра-хозяйка, меня зовут Тамара Михайловна. Пойдем, я покажу твое место. Ничего, что я с тобой на ты?
– Ничего, я еще молодая, – попробовала я пошутить, любуясь ее веселым, красивым лицом с черными бровями вразлет над темными, как вишни, глазами. Наверняка у этой женщины в жизни все просто отлично, вон она какая веселая и спокойная, подумала я, опускаясь на указанный стул и здороваясь с соседями по столу.
Их оказалось двое. Женщина лет пятидесяти с лишком, очень полная, с сильно подведенными глазами, в яркой кофточке с рюшами представилась Аллой Евгеньевной. И лысый мужчина неопределенного возраста, которого звали Николаем Ивановичем. Обед прошел в полном молчании, каждый смотрел в свою тарелку и усиленно работал челюстями. Суп мне не понравился совсем, но рис с тушеными овощами и мясом был вкусным, и я успокоилась. На третье вместо компота дали сок, и я совсем повеселела.
– Тоня – это сокращенно, а полное имя как? – вдруг прервала молчание Алла Евгеньевна.
Я удивилась вопросу, но ответила.
– Как-как? Антонина? – Она пожала плечами, колыхнув величественным бюстом, и продолжила расспросы, напугав меня: – У вас нервное?
– Ч-что нервное?
– Как что? – немного театрально изумилась соседка, высоко подняв брови и округлив рот буквой «О». – Заболевание, конечно.
– Нет. – Я не стала слушать дальше, а, пробормотав извинения, пулей вылетела из-за стола, даже не вспомнив про больную ногу. Здешних порядков я не знала, и меня испугало ее любопытство. Никакой болезни, кроме хромой ноги, у меня не было, но можно ли в этом признаваться, я не имела понятия. Ведь это санаторий, сюда люди приезжают лечиться, а я, здоровая кобыла, приехала, воспользовавшись счастливым случаем. Однако, прогулявшись по территории, поняла, что не стоит чувствовать себя виноватой, народу в санатории было явно немного, значит, свободных мест полно.
– Потому что зима, люди неохотно едут, да и развлечений у нас, честно говоря, маловато. Вот летом совсем другое дело, летом все места заняты, и мы изобретаем, где можно разместить еще хоть несколько человек, – пояснила мне Тамара Михайловна, с которой я столкнулась у входа в корпус, когда возвращалась с прогулки. Она была полностью одета и с сумкой, видно, рабочий день ее закончился.
Я загляделась на ее круглую, кокетливо набок сдвинутую шапочку, мех которой то серебрился, то отсвечивал голубым, я не видела таких раньше.
– Что, шапка моя понравилась? – улыбнулась сестра-хозяйка. – Ей уж много лет, а все как новая, правда? Потому что мех прочный такой, голубая норка, муж подарил.
– Дорогая, наверное? – с замиранием сердца спросила я, мысленно представляя эдакую прелесть на собственной голове.
– Да уж не дешевая, – рассмеялась она.
– Раз такие подарки дарит, то, верно, сильно любит вас муж-то?
– Кто ж его знает, говорит, что любит. Мне пора уже, муж пришел, встречает меня.
От ворот по аллейке к нам направлялся какой-то мужчина. Я попрощалась и отправилась искать библиотеку, чтобы выбрать себе какую-нибудь книжку почитать в ожидании ужина. За ужином Алла Евгеньевна вела себя со мной еще более странно, она молчала, но молчание ее было такое густо-неодобрительное, такое плотное, хоть руками трогай.
И следующий день в санатории прошел спокойно. Я гуляла, ела, читала. Соседи по столу смилостивились надо мной, начали разговаривать, так что жизнь налаживалась. На третий день с утра сияло солнце, и воздух пах так хорошо, словно арбузом. После завтрака я отправилась гулять, просто грех было бы сидеть в помещении в такую погоду. Сделав три круга по парку, я соскучилась и решила разведать окрестности. Только дошла до ворот, как меня нагнал Николай Иванович, сосед по столу, который в теплой шапке и короткой дубленке смотрелся еще круглее. Он предложил мне прогуляться до ближайшей деревни, и я с удовольствием согласилась, всегда ведь приятнее идти с какой-то целью, чем не зная куда. Только в самом начале нашего знакомства Николай Иванович помалкивал, но уже на следующий день стал разговаривать, и даже весьма оживленно. Рассказывал всякие смешные случаи, какие с ним случались в командировках, и вообще был милый, забавный. Вот и сейчас он семенил рядом короткими ножками в теплых замшевых сапожках и говорил, говорил. К тому моменту, как мы достигли деревенского магазина, я уже знала, что у него трое детей, и как их зовут, и многие их привычки, и половину их проказ. Правда, большую часть его болтовни я пропускала мимо ушей, смотрела по сторонам, думала о своих делах. Дети – это, конечно, прекрасно, но какое мне дело до его детей? Но было приятно сознавать, что он из тех мужчин, которые преданы семье, и любит своих хулиганистых ребятишек. Деревенский магазин был открыт нараспашку, и Николай Иванович немедленно стал меня уговаривать туда зайти. Я решительно отказалась, чего я там не видала?
– Может, по пиву взять? – предложил вдруг Николай Иванович и смущенно потупился.
Я удивилась:
– Конечно берите, если вам хочется, а я его терпеть не могу.
Теперь уже удивился он:
– Да? Как странно! А почему?
– Да что в нем хорошего?
– Ну нет так нет, – повеселел Николай Иванович и стал болтать еще жизнерадостнее.
В жизни не видала такого болтуна и весельчака. Я уже как-то устала. На обратном пути он болтал меньше, наверное, сам устал. Возле входа в корпус мы столкнулись с Аллой Евгеньевной. При виде нас, разрумянившихся от мороза и смеющихся, она сморщилась, словно в рот ей что-то кислое попало, и процедила сквозь зубы:
– Гуляете? Ну-ну! До чего только догуляетесь?!
Я пожала плечами ей вслед и посмотрела на Николая Ивановича. Он молчал, но, как только эта странная женщина скрылась из вида, шепнул мне:
– Не обращайте на нее внимания, Тонечка, у нее, знаете ли, период такой.
Ни о каком периоде я ничего не знала и спросила: что он имеет в виду? Он засмущался, покраснел, потоптался, наконец выпалил:
– Ну, это когда женщины бесятся, вы же должны знать.
В палате меня осенило, что он вполне мог иметь в виду климакс, правда, я никогда не слышала, что женщины от него бесятся, но я об этом очень мало знала, ни к чему было. Если моя догадка правильная, то не очень-то деликатный человек этот весельчак и балагур Николай Иванович. Ишь ты, бесятся, видите ли!
Обед был вкусный и сытный, меня сразу в сон потянуло, сказывалась долгая прогулка по свежему воздуху. Проспала я часа полтора и встала как чумная. Голова болела, пришлось опять идти на улицу в надежде, что на воздухе голова пройдет. Стоило полчаса погулять, и все как рукой сняло. А уж хорошо как было! На западе виднелась желтая полоска от скатившегося за лес солнца, и небо там было еще ярко-синим, а на востоке уже фиолетовое, почти черное. И луна взошла, прелесть до чего хорошо! Я так долго стояла с задранной головой, что у меня даже шея заболела.
– Что, Тонечка, луной любуетесь? – нарисовался возле меня Николай Иванович.
Я ужасно смутилась.
– А почему вы на танцы не ходите? Или тоже не любите, как и пиво? – захихикал он.
Далось же ему это пиво!
– А разве здесь есть танцы?
– А как же! Тонечка, как можно в санатории без танцев? Они бывают вон там. – И он повел рукой в сторону заснеженных елок, стоявших плотной стеной.
– Что, прямо на улице? – не поверила я.
– Ну как же, разве вы не видели? – загорячился он. – Мы же мимо этой верандочки сегодня проходили.
– Верандочки? Нет, я… а-а, беседка, круглая такая, да?
– Вот именно. Каждый вечер танцы, редко когда пропустят. Народу приходит не так много, но есть, даже гармонь имеется, и поют, знаете ли, есть тут любители народных песен, – закончил он не без некоторого ехидства свои объяснения.
Вот только я не поняла, на чей счет относилось его ехидство, на мой или любителей пения.
– А вы не любите народных песен, Николай Иванович? – поинтересовалась я.
– Ну, не то что не люблю, – смутился тот, – но как-то это не современно, отошло, знаете ли. Я эстраду люблю, хорошие песни исполняют, просто удовольствие иной раз слушать. Мне группа «Блестящие» нравится, – признался он с гордостью.
Мы еще погуляли, на этот раз Николай Иванович говорил меньше, все вздыхал, огорчила я его, что ли? Потом он вдруг вздумал меня под руку взять, а я так не люблю, приходится приноравливаться к чужому шагу, я спотыкаться начинаю. Руку я у него отняла, и он завздыхал еще горше. В холле и вовсе учудил: торжественно пожал мне руку, словно поздравлял с чем, и, наклонившись, доверительно спросил:
– На ужин придете, Тонечка?
Вопрос показался мне странным, я только и смогла, вытаращив глаза, молча кивнуть. Пьяный, что ли?
– Тогда и поговорим, – пообещал Николай Иванович таинственным шепотом.
Я решила на всякий случай настороже быть, если что, орать буду. За ужином, однако, никаких разговоров не было, все дружно молчали, как воды в рот набрали. Алла Евгеньевна хмурилась, Николай Иванович сидел таинственный и бледный, но аппетит все-таки не терял и наворачивал макароны по-флотски. Поужинав, я с независимым видом поплыла к себе в палату. Однако Николай Иванович скоренько догнал меня в коридоре. Надо же, толстенький, а как быстро бегает.
– Тонечка, у вас должна быть в точности такая же комната, как и моя, – заметил он, – но я не такой счастливец, как вы, Тонечка, у меня сосед есть. Он так храпит во сне, вы просто представить себе не можете, ревет ну просто как самолет на взлете!
Я с облегчением рассмеялась, обнаружив, что этот забавный толстячок лишь хотел пожаловаться на невезение, а я-то уж испугалась. Когда я открыла дверь, он вдруг сделал к ней шажок, продолжая жаловаться на своего соседа.
– Вы хотите войти? – вытаращила я глаза.
– Ну да, – потупился он. Вид у него был огорченный, мне стало жаль его.
– Вы комнату хотите посмотреть? Но там же нет ничего интересного, – удивлялась я.
Он молча и споро протиснулся мимо меня и стал озираться в комнате, словно ожидал найти что-то диковинное: слона или бегемота. Все-таки моя первая догадка была правильной, у этого типа не все ладно с головой. Я еще больше утвердилась в этом, когда он захихикал и, потирая ручки, сказал:
– А коечка-то у тебя пошире моей будет, – потом вдруг нахмурился. – Что же ты стоишь? Ты давай это… – И он энергично закивал в сторону окна.
О господи! Неужели он собирается выкинуть меня в окно? А ведь такой тихий сначала был! – испугалась я, но решила не злить его. Где-то я слышала, что психов нельзя ни в коем случае злить, надо или соглашаться с ними, или отвлекать их.
– Может быть, пойдем погуляем? – робко предложила я.
Он немного подумал.
– Можно, но потом. А ты чего не раздеваешься, или ты того… в одежде любишь? – И опять хихикнул.
Мелькнувшая догадка показалась до того невероятной, что я мгновенно откинула ее и осторожно поинтересовалась:
– Люблю что?
– Как это что? – слегка побагровел он. – Ты это, не придуривайся, сама же меня сюда заманила, так давай… – И он снова мотнул головой в сторону окна.
Чувствуя, как во мне закипает бешенство, я подошла к графину, налила полный стакан воды. Он следил с любопытством и был сильно ошарашен, когда я плеснула эту воду ему в лицо.
– Ты чего, ты чего? Что за шутки, зима ведь?!
Воды мне показалось мало, хотела схватить его за грудки, но передумала и схватила за уши. Он был чуть ниже меня, да и уши у него призывно оттопыривались.
– Если ты, старый, толстый козел, еще хоть раз посмотришь в мою сторону, я откушу тебе нос!
Он тоненько завизжал, отпрыгнул, вырвавшись из моих рук, понесся к двери, стукнулся об нее, открыв, поскакал по коридору заячьими прыжками и скрылся за углом.
Проводив его задумчивым взглядом, я закрыла дверь и попыталась понять, виновата ли я сама в этой мерзкой истории? Он настолько старше меня, женат, все время рассказывал о своих детях, мне даже не приходило в голову, что он может хотеть от меня чего-то неприличного. Ночью мне приснилось, что Николай Иванович, гадко хихикая, выбрасывает меня в окно, я лечу по воздуху, падаю, падаю и все никак не могу упасть.
Утром я выглядела не лучшим образом, но не это заботило меня, я не могла решить, идти ли мне в столовую, ведь там я обязательно встречу этого облезлого донжуана. Пусть он сам меня боится! Приняв это героическое решение, я повеселела.
Николай Иванович за завтраком не появился, и я торжествовала победу – не я, а он струсил. Но на выходе из столовой я столкнулась с ним в дверях. Он вежливо пропускал впереди себя женщину лет сорока, придерживая ее за локоть, и что-то нашептывал ей на ушко. Женщина улыбалась. На меня он даже не глянул. Значит, просто пересел за другой стол, поняла я. Но каков пострел! Этак до конца путевки он успеет еще парочку женщин охмурить. Ну и пусть, мне-то что? Хоть всех пусть завлечет, кроме меня.
