Текст книги "Золотая Ослица"

Автор книги: Елена Черникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

особенно в этой области. Если женщины и мужчины наконец не договорятся, всем крышка. Не так ли, Габриэль? – ночной попутчик насмешливо посмотрел на ангела.

– Мне все равно, с вашего позволения. Я отвечаю только за нее, – ангел вежливо посмотрел на Ли.

– Да, кстати, мадам, ваша очередь, – напомнил Люцифер. – Не будем тянуть. Какая там следующая буква?

Алфавит: Ж

– Я тебя люблю, – шептал он. – Я люблю тебя...

Я слушала и мысленно подсчитывала, сколько раз в жизни слышала этот тезис и что он означал в каждом случае. Выходило очень смешно. Но слушать было приятно. Любит:

тот, кто хочет тебя,

кто хочет доставить тебе блаженство,

кто действительно может это сделать,

кто зовет замуж,

кто никуда не зовет и вообще ничего не может,

кто хочет детей,

кто настаивает на аборте,

кто пьет водку регулярно,

кто ничего не пьет, никогда,

кто бреет подмышки,

кто не подозревает о наличии в природе мужского дезодоранта,

кто засыпает сразу,

кто мучается бессонницей и головной болью наутро,

кто читает стихи,

кто пишет стихи,

кто разводит кактусы и размышляет о мировой политике...

Боже мой! Спаси и сохрани! За что ты дал мне увидеть

все это...

Я не могу больше смеяться, уже сводит щеки, жестоко болит отбитая хохотом диафрагма, я не могу больше!..

Я уже точно знаю, что дети сами выбирают родителей; летает себе душа и подбирает форму для воплощения. Выбирает по сходству энергий. Выбрала, впала в беспамятство, вцепилась, родилась. Все.

Так почему же за мгновение беспамятства воплощающейся души мы так платим? Сколько можно дурить и мучить друг друга?!!

Вот ты, Ж. У тебя уже есть дети от разных женщин, ну что ты хочешь от меня? Ты даже не умеешь быть техничным. Ты – т ы – стыдливо закрываешь глаза, когда берешь меня, ты дрожащий пакостник, тебе все равно, что будет со мной, а ведь мы весь вечер так интеллектуально и высоко обсуждали новую книгу писателя имярек...

Что мне сделать, чтобы ты очухался и открыл глаза, а не шептал свою бездарную любовную чушь. Ты ничем не оправдываешь своего присутствия в моей постели, а хочешь признания за твоим фаллосом неких приоритетов. Да кто ты такой?

Ладно. Я развожу его ноги, втягиваю в горло упомянутый фаллос, а пальцем пробираюсь в стыдливо стиснутый анус. Через минуту после начала сего действия у него уже не остается стыдливых замашек, он беспутно рычит и ноет, но отказаться от дикого наслаждения уже не может.

А с утра опять ходит величественный, рассуждает о мужском и женском начале. Однажды даже ухитряется ляпнуть, что очень любит зрелище беременных женщин. Вот когда она беременна, то она занята делом, она на посту, часовой жизни, труженица доблестная.

А ты, похотливый мужичок, ты-то когда на посту? А, зарплату получил. Ну умница. Может, тебе за это завтрак приготовить?

Он вызывает у меня трезвое желание опустить на его красивую голову табуретку. И потяжелее.

И это длится очень долго. Это почти наказание. За что? До сих пор не знаю. Я все время хочу сыграть его на сцене. Но я не могу уловить прием. Как только я отлавливаю и передаю его многозначительное выражение лица, мне становится так противно и смешно, что воплощение мечты приходится снова откладывать. Временами мне кажется, что если я справлюсь с именно этим образом, я стану всемогущей. Смогу сыграть Время, Долг, Табуретку, Феллини, Арбузы Кучей, Стопку Бумаги, Термометр В Сахаре В Полдень...

Иногда на него накатывает теория и практика "Молчи, женщина". Боже мой, говорю я тогда.

Он всегда в состоянии загадочной готовности к скрытой страсти, к безмолвному соглашению о беспредельной трепетности соития. Из него снопами вырывается свет тайного желания. У него в глазах плещется: это греховная страсть. Но страшная. Но сильная и всесокрушающая.

Когда мы гуляем по улицам и видим перед собой храмы, он смиренно крестится, бьет поклоны, отрешившись от моего присутствия. Иногда мы пытаемся вместе войти в храм; нас никогда не пускают вместе. То внезапный перерыв на уборку, то служба кончилась и все уходите. Грубо, как не принято, но нам отвешивают именно случайные неприятия нас. Мы поехали в Сергиев Посад, был один из великих праздников. Он, Ж, пошел приложиться к какой-то святыне внутри храма, я попыталась войти за ним, но жесткая властная сила отбросила меня с порога и не дала войти; я заплакала и села на траву поодаль. Сижу и жду. Он выходит и спрашивает: что? Опять ничего, говорю я. Не пускает. Грешна, матушка, поясняет Ж. Давай, говорит, просто погуляем и поедем домой. Мы взбираемся на стены, на башни, сверху смотрим на дивный зеленеющий пейзаж, на купола и мирных туристов, и мирных паломников, и медленных коров на лугах, и облака в торжественных небесах, и вся Россия перед нами, но некий ужас удерживает нас от совместного приятия всего этого.

Однажды на улице, где мы жили, открылся храм. Добрые люди выгнали оттуда институт усовершенствования, склады; освятили, наспех повесили иконы и водрузили новую крышу с куполом и колокольней.

Потом убрали солнце, дали вечер, пустили дождь, а нам шепнули: идите гулять. Мы пошли. Приходим к зданию. А это уже не здание, а дом, а уже храм. Внутри свечи горят. Теплый дождь льется с темного ласкового неба. На мне нету платка. Он говорит: тебе нельзя туда. Храм. А сам опять крестится и идет ко входу. Опять, значит, собрался с Богом накоротке побеседовать, без меня. Я отталкиваю его и вхожу в храм первая. Без платка и в джинсах. И меня принимают, все показывают. Я понимаю, что это случайность. Просто никого нет, а служке скучно. Все равно спасибо.

Он потом порицает меня. Говорит, что нельзя было так. И вообще: постоянно складывается ситуация е г о близости к высшим инстанциям, а моей удаленности. По моей греховности. Господи, вздыхаю я. Непростой был случай.

Однажды утром он поцеловал меня и ушел на работу. И больше не вернулся. Никогда. Может быть, он теперь монах? Ведь кричал же: "Ты меня развратила!" Может, замаливает?

– Очень любопытная история, – сказал ночной попутчик. – Мне, как существу не просто верующему, но твердо знающему, втройне любопытно. Значит, не справились, милейший Габриэль?

– Я вас ни в чем не упрекаю. И вы меня не трогайте, будьте любезны.

– Я, мистер Фер, – заметила Ли, – тоже не в претензии. История да история. Это всего-навсего Ж. Вы лучше переверните страницу в вашей мерзко-бордовой брошюрке...

– Ненаучно высказываетесь, сударыня. Это книга. Не брошюрка. Здесь еще очень много. Но вытерпеть вам придется, поскольку вы вынудили меня, а я соглашаюсь на таковые чтения не чаще чем раз в столетие. Слушайте во что бы то ни стало. Внимание...

Пятое продолжение

седьмого рассказа ночного попутчика

Гедат медленно приходил в себя. Долгий день впереди. Вечером встреча с Парадисом. На жизнь в новой оболочке требовалось гораздо больше сил, чем казалось раньше, когда оболочка была – Ли. Неуютно. Он учувствовал насмешливый зов неолитического предка, который вот только что, пять минут назад смекнул, что все эти вечно беременные загадочные женщины, скачущие вокруг, не могут рождать младенцев без помощи самца. И, пробросив миллион лет, мозг затуманила древнейшая обида на женщину, которая может и зачать, и не зачать, а он может только вставить в нее свой фаллос – и не может не вставить. Власть упругого столба ужасна. Он решительно встает, вздымается, орет своё благим матом – и должен выплеснуться. Любой ценой. А она, вольная птица страсти, решает судьбу результата! Несправедливо.

Ли терпеливо выслушала монолог Гедата и добавила: всё гораздо хуже, мой милый. У древнего человека вставало – и всё тут. А у современного встает лишь после воспеваний и жертвоприношений.

Ты о чем это? О каких жертвоприношениях и воспеваниях?

Как же, как же. Надо воспеть мужской ум, надо похвалить силу, восхититься решительностью, каким-нибудь искусством или ремеслом; надо принести в жертву свое время, свои чувства, а еще лучше просто всю жизнь – и не забыть твердо пообещать поход на край света, если ему, неугомонному, взбредет туда отправиться. И тогда он не просто снимет штаны и сядет к тебе на шею, а еще и рассмотрит драгоценную возможность объявить обществу о серьезных намерениях в твоем отношении.

Гедата передернуло от пассажа, выплюнутого в него Ли. Ведь я – это ты, Ли. За что ты меня так?

Я помню, кто есть кто, Гедат. Но я не знаю, когда мы разойдемся или развоплотимся, или один из нас поглотит другого, или мы оба исчезнем. Так уж странно вышло, что мы – это одно, но двое. В одной шкуре, причем в твоей. И если уж тащить эту ношу, то не застёгивая правду на пуговицы засаленных клише.

...Гедату был невыносим этот мудреный разговор с усталой Ли, так ловко устроившейся внутри его тела. Ли было многовато, она казалась душой, внутренним голосом, но с чрезвычайными полномочиями.

И это все? Неужели у него нету самостоятельной души, собственной цели, своего ясного смысла?

Ли с тревогой прислушалась к его попыткам самодеятельной идентификации. Неправдоподобно. У тела появились собственные мысли! Нереально.

Гедат, ты оболочка.

Нет, Ли. Если я – форма, то ты – часть содержания. Кусочек. Ты же внутри.

И внутри, и вне. Меня больше. Ты сошел с ума. Гедат, ты спятил. Ты... презерватив.

Гедат обиделся и пошел в ванную взглянуть в зеркала, не отражавшие друг друга. Включил верхний свет и оба светильника на стенах. Повернулся к правому зеркалу: рослый мягковолосый шатен с грустными глазами. Одет: джинсы и джемпер. Привлекателен, неуловимо плейбойен.

В левом зеркале: он же, но раздет догола. Просто голый. Небрит, круги под глазами. Руки опущены, чуть дрожат. Измученный член в полуобморочном состоянии, висит, но полон изнутри.

Ну и где тут тебя больше, Ли? Если ты еще цела, появись хоть в одном из зеркал. Давай честно разделимся.

Я в обоих зеркалах, Гедат. Не говори ерунды, все это – я. И не смей думать иначе. Пропадешь.

Я не пропаду. Спасибо Машеньке. Научила уму-разуму.

Гедат, забудь о ней. Она сейчас сидит дома перед телевизором и ждет звонка от мужа. Такая же нежная, чистая, невинная, красивая и молодая банкирская жена. Выбрось из головы. Пойдем гулять. В Москве хорошая погода, нас ждет Парадис. Всюду жизнь. Пойдем, форма. Не дури.

Пойдем, часть души.

Я – целое, говорит Ли.

Была, отвечает Гедат.

Ли подвела Гедата к Парадису. Гедат, конечно, легко узнал его. Очень приятно. Естественно. Здравствуйте.

Беседа родилась быстро. Идут. Всё очень мило.

Продолжая разговор, Парадис вдруг спросил:

– К моему стыду, я только недавно узнал, что означала эта блистательная и загадочная фраза: "...мимо рояля, большого безмолвного рояля, подкованного толстым стеклом и покрытого парчовой попоной". Вы знали ранее, почему рояль подкован толстым стеклом?

Гедату очень понравилось, он расслабился и ответил:

– Не всегда знал. В детстве, когда учился в музыкальной школе, я не видел, чтобы рояли ставили на стаканы. В нашей школе паркет не защищали от тяжелых колес. Толстоногие концертные махины вминались в пол, оставляя непоправимые следы, и я, помню, думал об этом, сочувствуя зеркальному паркету и очень любя рояли. Я не знал, что их взаимодействие давным-давно расчислено, что рояль и паркет должны видеть и чувствовать друг друга сквозь изящный прозрачный барьер – широкий плоскодонный хрустальный стакан... Тут понятная деталь: если в доме родителей Лужина рояль стоит на стеклянном пьедестале, то у них все в целом хорошо, обеспеченно и правильно. Парчовая попона – некоторое излишество, тоже деталь, но про другое.

Парадис и Гедат шли по Тверскому бульвару в сторону Никитских ворот. Старинные ветви, днями выпустившие свежий зеленый дым, весело шуршали над их умными головами, словно тоже перешептывались о наивных и точных деталях в общеизвестной прозе Набокова.

– Я узнал совсем недавно, – сказал Парадис. – Купил весьма расстроенный рояль, позвал мастера, он повертелся вокруг инструмента и говорит: надо ставить на стаканы. Ему, говорит, сто пятьдесят лет, он полтонны весит, а паркетик у вас, молодой человек, мягенький, современный. Ну, говорит, настрою я вам рояль, а он войдет в пол чуть поглубже, чем сейчас, и плакала моя работа, поскольку малейшая косина даст расстройство. И уберите его, добавляет мой мучитель, в глубину квартиры, подальше от сквозняка. Словом, приду к вам, когда поставите рояль на стаканы. Не обязательно на хрустальные, их больше нет, еще в революцию побили, а дубовые – закажите непременно, и поскорее.

Парадис превосходно передал назидательный тон старого ворчуна, сутуловатость, покашливания, пиетет к мудрой старине и скепсис к современным оценкам настоящей красоты и настоящих вещей. Гедат искренне рассмеялся.

– И как вы расстались?

– Так и разошлись, – развел руками Парадис, – на дубовых стаканах. Все казалось очень просто. Найду столяра, покажу свою пепельницу – ее рекомендовал мастер в качестве модели – заплачу деньги, приподниму по одной ноге рояля и подсуну плоскодонные плошки. Так что вы думаете? Куда там столяры! Краснодеревщики не берутся! Мнутся, жмутся, вдруг что не так, мы это не проходили, дескать, а делать наобум, по вашей пепельнице... И так уже шесть раз. Последний вовсе остряк оказался: хлопотный, говорит, у вас инструмент, – аж три дубовых презерватива требует. Я уж не стал его огорчать, что не дубовых он требует, а хрустальных...

Мимо шумно пронеслась шустрая девочка с красными бантами в огненно-рыжих косичках, за нею вприпрыжку взъерошенный черноголовый мальчик лет девяти, волоком тащивший на кожаном поводке ленивую кривоногую таксу, которая очевидно отказывалась гоняться за юбками в такой чудесный весенний вечер. Мальчик злился, дергал поводок, но упрямая собачонка, холено поблескивавшая красной медью, все норовила прилечь на пыльную дорожку. Казалось, она ревнует к девочкиной рыжине. Красные бантики мелькнули вдали, такса решительно уперлась, мальчик заплакал.

Мужчины остановились, поскольку такса обернулась к ним и недовольно тявкнула. Мальчик стоял посреди бульвара и рыдал, размазывая пыль со слезами по щекам.

– Не плачь, – посоветовал Гедат, наклонившись к мальчику. – Она сама вернется.

– Да, не надо так расстраиваться, – подхватил Парадис, – у меня, например, подруга внезапно куда-то уехала, но я же не плачу. Вот смотри, – и Парадис показал мальчику свое веселое лицо справа и слева.

Ли отметила "куда-то уехавшую" подругу. Интересно. Не поверил в "заболевшую сестру"?

– А-а-а, – пуще прежнего загоревал мальчик, – я просто Грету очень люблю-у-у...

– Грета вернется, говорю тебе точно, – уверенно кивнул Гедат.

– Грета – вот она, – мальчик еще раз дернул поводок. Грета подпрыгнула, неуклюже поднялась на задние лапки и преданно заглянула в заплаканные глаза маленького хозяина.

– Ах, это Грета и есть, – чуть обескураженно сказал Парадис. – Очень красивая собачка. И тебя любит, это же видно.

– Я устал от собачьей любви, – вдруг сказал мальчик, всхлипнул последний раз и успокоился. – Я уже три раза пытался спросить у той, – он кивнул в сторону улетевших бантиков, – как ее зовут. И всего-то навсего. А она хохочет, как ненормальная, и убегает. Ей бабушка разрешает, во-о-н там сидит на лавочке...

Мужчины, не сразу опомнившиеся от такого поворота, дружно взглянули в сторону бабушки. Под вековым дубом сидел типичный старорежимный божий одуванчик в благородных седых буклях, с подкрашенными губами в складочках, при маникюре, в лодочках на низком каблучке. По возрасту. Элегантное шерстяное платье цвета мокрого асфальта завершалось умеренно-кружевным воротником. Бабушка вышивала крестиком. Золотисто-соломенная окружность настоящих деревянных пялец смиренно поблескивала в несокрушимо спокойных пятнистых руках.

– А ты не пытался, – развеселился Гедат, – у бабушки спросить, как зовут ее внучку. Может, оно даже солиднее получилось бы.

– Нет, не пытался. Если у такой бабушки спросить имя внучки, то надо будет непременно жениться, – сокрушенно разъяснил мужчинам черноголовый мальчик.

Парадис и Гедат еле сдержались, чтобы не расхохотаться, тем более что в словах ребенка содержалось несомненное зерно смысла.

– А ты пока хочешь побыть свободным, правильно? – как только мог серьезно спросил Парадис.

– Как вам сказать... – задумался мальчик. – Я уже несвободен, поскольку очень люблю Грету. Я бы хотел, чтобы Грета и... та девочка... подружились. Чтобы в доме был покой. А Грета ревнует. Значит, девочка должна что-то сделать, чтоб Грета не ревновала. А она убегает, хотя я знаю, что и она меня любит...

– Грета? – одновременно спросили мужчины.

– Нет, девочка с рыжими косичками. Грета – понятно, любит.

– Почему ты так думаешь? – спросил Гедат.

– Она сама подошла месяц назад к нам, еще холодно было, Грета гуляла в курточке, так вот, подошла девочка и погладила Грету. А потом говорит: "Кто сшил собачке пальто?" Я сказал: "Моя бабушка". А девочка вдруг отбежала от нас и кричит: "У меня тоже бабушка есть!" И ускакала. С тех пор и мучает нас с Гретой.

Счастливая Грета, временно избавившаяся от соперницы, юлила под ногами, временами оглядывая окрестность. Стерегла свою любовь.

– Мне кажется, – сказал Парадис, – что ты с ними в конце концов разберешься.

– Да, конечно, – подхватил Гедат, – я уверен.

– А что для этого нужно в первую очередь? – доверчиво спросил мальчик.

Пока Парадис выдумывал сентенцию, Гедат хитро улыбнулся и посоветовал:

– А ты подойди к ее бабушке и попроси постеречь Грету. Вручи поводок и беги, пока она будет приходить в себя. С Гретой ничего не случится, сто процентов. Эта бабушка понимает, что такое дорогостоящее имущество...

Мальчик подумал-подумал и засмеялся. Слезы бесследно высохли.

– Спасибо, – трогательно сказал он.

– Счастливо! Удачи тебе, – сказали мужчины и пошли по Тверскому бульвару в сторону Никитских ворот.

– Какая прелесть этот начинающий любовник, – сказал Парадис в задумчивости.

– Вы разглядели девочку? – спросил Гедат по просьбе Ли.

– Нет, – ответил Парадис. – Когда бантики улетели, я вспомнил о вашей кузине и немного отвлекся. А вы?

– А я успел. Окончательная стерва, – определил Гедат в стиле Ли.

– Может быть, может быть. Впрочем, это и ясно, – согласился Парадис.

Вечернее солнце прыгало с ветки на ветку, очень по-московски подчеркивая крыши и под крышами. Пахло свежестью чуть влажной городской пыли. Подмигивали золотом купола. Впрочем, что можно рассказать о весенней Москве! Москвичи и так всё знают, немосквичи или не поймут, или уже читали у классиков. Просто поверьте, что было чудесно. Весь километр стремительного спуска по Тверскому бульвару внезапные знакомцы прошли упругими веселыми походками, радуясь удобной дорожке, удобной обуви, удобному спутнику, невесомой легкости мгновенно сложившейся беседы, – всему, что можно записать в реестр "запоминающихся дней и деталей". Гедат не подумал даже спросить – куда идем. По первому решению, к друзьям Парадиса, к которым тот должен был идти с Ли. Но идет с ее кузеном. Так получилось. Бывает.

Парадис тоже не чувствовал никакого напряжения. Брат Ли оказался весьма располагающим собеседником, с цепкими глазами, напоминавшими внимательный карий взгляд Ли. Но если у ее внимательнейших глаз бывали критики, походя называвшие ее глаза холодными, то пушистые очи Гедата, решенные в мужском фасоне, медленно и очень заметно переходившие с предмета на предмет, – они были бы бесспорны в любой обстановке, под любую критику. Но Гедат, как показалось Парадису, не выступал прилюдно – в отличие от кузины.

– Мы пришли, – сказал Парадис, и они остановились перед огромной двустворчатой дверью со стеклами и отполированной латунной ручкой, ласково приглашавшей взяться за нее и легко потянуть на себя. – Да, красиво, – согласился Парадис, перехватив восхищенный взор Гедата.

Ли не бывала здесь, поэтому свежесть впечатлений вполне можно было оставить Гедату всю целиком. Хватит на двоих, а Ли уже привыкла доверять своей оболочке.

– Что это? – почти робко спросил Гедат.

– Хороший старинный дом. Жить ему осталось не больше года. Купят богатые, разворотят изнутри. Переделают для еще

более богатых. Место такое, дорогостоящее. Но пока все цело – войдем.

Они вошли в прохладный вестибюль. Узорная плитка кругом, лепнина на недоступно высоком потолке, затканная вековой паутиной. Тихо вдруг стало.

Ввысь идет удобная лестница с параллельными рядами латунных шариков по обеим сторонам ступенек. Шарики-циклопики исподлобо глазеют друг на друга навек опустевшими глазницами, ностальгируя по блестящим штырям-зажимам для ковровых дорожек, объединявшим их в парочки.

– Господи, как уютно здесь жили. А теперь – просто подъезд жилого дома. – Гедат был потрясен этим домом.

– Есть и черный ход с противоположной стороны. Там лестница винтовая, голову кружит. По той лестнице прислуга приходила, а по этой – свои, господа которые. А сейчас – вперед, на третий этаж. Пешком, если не возражаете. Лифта нету. Впрочем, идти по этой лестнице с ее некрутыми ступеньками – сплошное удовольствие. По таким ступенькам хоть двадцать этажей – и ничего, не устанешь.

Гедат шел на третий этаж и смотрел на квартирные двери. На каждой пронзительно поблескивала драгоценная ручка, удобная, чтобы взяться, красивая, чтобы любоваться. Надежная. Такие сохранились в консерватории. Обратите как-нибудь внимание.

Сказка. Гедат решил ничего не спрашивать у Парадиса.

Кто хозяева, по какому случаю... Пустяки. Этот дом достаточен, чтобы считать вечер счастливым. Очень счастливым. Очень красивым.

Забылось вчерашнее, день открытий; забылся дурной позавчерашний сон; Маша очутилась на задворках истории, неразгаданная эпистолярная Альматра вообще перестала быть. Господи, еще подумал Гедат, господи, если бы я хотел принять господствующую в данном обществе веру, я просил бы священника совершить обряд у меня дома. Если бы я жил в этом доме, конечно.

Гедат погладил перила, потрогал витые чугунные балясины. Совершенный дом. Мигом принимает тебя в себя. Но и отдать готов по первому требованию. Воспитанный дом. С хорошими манерами. С безупречными манерами.

Подошли к двустворчатой крашеной высоченной двери с пятью звонками на наличнике.

– Почему это? – удивился Гедат, кивая на звонки.

– Коммуналка. На пять семей.

– Такое бывает? – еще больше удивился Гедат.

– В таких хоромах как раз и бывает, – спокойно ответил Парадис. – Но все в порядке, не беспокойтесь, здесь хорошо. – И позвонил в серединную кнопку.

Дверь неторопливо открыла маленькая круглая старушенция лет ста, вежливо посмотрела на гостей и сказала:

– Здравствуйте. Вас ждут.

Такие старушки обычно спрашивают, прописаны ли вы тут, а то можно и милицию вызвать. Или сообщают очереди, что вас тут не стояло. Или призывают к полной тишине после одиннадцати вечера.

Эта же, напротив, доброжелательно улыбнулась – и ушла в свои покои. И дверь за собой поплотнее прижала.

Парадис повесил свой бежевый плащ на ветхую немыслимую вешалку с гнутыми крючками, показав Гедату пример поведения в данной прихожей. Гедат снял куртку, оставшись в утреннем наряде, джинсы с джемпером, и осторожно повесил на соседний крючок. Парадис рассмеялся:

– Не бойтесь, все это не такое ветхое, как прикидывается. Эти крючочки могут выдержать вес самоубийственно пьяного тела, пытавшегося тут как-то разобраться с жизнью...

– Веревка не выдержала?

– Ну что вы. Тут и веревки в кладовке – что надо. Просто ему перед разлукой захотелось покурить и он, вися с поджатыми ногами в петле на вешалке, ухитрился позвать жену и властно потребовать беломорину...

В прихожую с гиканьем въехал мальчуган лет трех на двухколесном велосипеде, виртуозно обогнул высокую стремянку, табуретку, гостей и порулил на кухню. Гедат посмотрел ему вослед и задумчиво сказал:

– Невероятно. Квартира, в которой можно не только вешаться, но и гонять на велике...

– Главное ее достоинство – в ней жить можно. С удовольствием.

– Не сомневаюсь. Это чувствуешь от подъезда и далее по всем пунктам.

Гедат осмотрелся. Повсюду – двери, двери. Огромный квадратный холл, полный дверей и жизни за ними. В дальнем левом углу высилась самая большая, двустворчатая дубовая дверь, из-за которой доносились голоса. Из-за всех остальных ничего не доносилось, поскольку все остальные двери были надежно обиты черным дерматином на вате.

Из-за двустворчатой вдруг вырвалась одна громкая разборчивая реплика:

– Мы – брызги этого дома! – Это сказала женщина, как будто сердясь на собеседников.

Ей возразили сразу двое:

– Нельзя так говорить!

– Вы неуклюже выразились, голубушка!..

Парадис взял Гедата под локоть и подвел к этой двери:

– Нам как раз сюда, – с некоторым волнением в голосе сказал он и постучал три раза.

Левая створка распахнулась в холл; шум голосов, музыка, сигаретный дым и запахи превосходного обеда вырвались из комнаты и заботливо окутали вновь прибывших. На пороге стояла женщина в джинсах и фланелевой рубашке. Гедат всмотрелся в ее лицо. Следующее мгновение многократно описано в мировой литературе. Не будем повторяться. Оно и произошло.

Вошли. Женщина обращается к гостям, объясняет отсутствие Ли присутствием ее кузена, Парадису велит занять его кресло в углу, сама возвращается к круглому столу с закусками и бокалами, наливает, подает Гедату и говорит:

– Вы очень кстати. У нас сегодня праздник. Называется помолвка. Вот виновник торжества... – она улыбнулась усатому брюнету, смазано улыбнувшемуся ей из глубины серого кресла, в котором брюнет сидел крепко, будто у себя дома, – ...намеревающийся потратить на меня некоторое время своей единственной и неповторимой жизни, а также определенное количество жидкости, содержащей в себе миллионы невидимых, но юрких и зловредных головастиков, вынуждающих своих носителей и создателей совершать разные резкие движения... Извините за протяженность этого тоста, но мы как раз перед вашим приходом собирались пить за мое здоровье, все уже высказались в защиту моего здоровья, а я хотела сказать ответ, и вот пришли вы, и мужчин на нашем празднике стало на две единицы больше. Это радует всех собравшихся, поскольку у нас дискуссия.

– На тему вашей помолвки? – непринужденно спросил Гедат, сдерживая страстное желание тут же убить усатого брюнета, засевшего в сером кресле.

"Успокойся, а еще лучше – заткнись!" – шепнула ему Ли. Не реагирует Гедат. "Форма, а форма, опомнись!"

Не вижу проблем. Я сам по себе. Я хочу эту женщину.

– ...Да, – сказала любимая женщина Гедата. – Помолвка тем и отличается от свадьбы, что есть время подискутировать. Мои друзья были приглашены высказаться. Разумеется, можно вести себя и разговорчиво, и молчаливо, и питейно, и закусочно, и танцевально, и танцовально, и как вам будет удобно. – Она выпила свой бокал до дна и села на диван, напротив серого кресла.

Дискуссионный брюнет смотрел на нее так, словно уже раздел и вот-вот разденется сам. В нем было нечто аукционное.

Гости, судя по раскрасневшимся лицам, уже крепко вошли в дискуссию. Все бутылки на столе были початы и местами ополовинены. Гедат посмотрел на Парадиса, уютно отдалившегося от эпицентра, и подвинул свое кресло поближе к приятелю, но так, чтобы хорошо видеть хозяйку.

Душа Гедата, обязанности коей всё еще исполняла Ли, быстро входила в решительное противоречие с физическим телом. Тело по имени Гедат влюбилось в хозяйку дома, помолвленную с аукционным брюнетом. Ли, то есть первоначальная душа и причина, машинально продолжала надеяться на развитие дел с Парадисом, который еще ничем не успел разочаровать Ли ввиду романтической свежести их связи.

У Гедата было несравнимо больше возможностей проявить себя – телесно, однако место было занято. И помолвлено. У Ли не было бы никаких проблем с Парадисом; их роман начался недавно, и любовники очень нравились друг другу. Но ныне Ли не могла вырваться из формы Гедата, тем паче что и не очень-то хотелось. Понравилось. Безответственное руководство. Это с одной стороны. Но с другой, Гедат, форма, влюбился в хозяйку, которая помолвлена... И так далее. Оставалось твердить: поживем – увидим.

Вечеринка разгоралась. Гости высказывались, закусывали, высказывались, закусывали. На длинном фарфоровом блюде медленно таял золотистый поросенок с кашей. Нежная тихая музыка вперемешку с табачным дымом плавала под высоким потолком, обнимая торжественную шестирожковую бронзовую люстру. Гедат вздохнул и первый раз в жизни выпил шампанского. Ли помогла, но попросила не увлекаться. Да ладно тебе, отмахнулся Гедат. У меня, можно сказать, любимая женщина замуж выходит, а ты со своими советами. Хоть кто она, объясни на милость. Не знаю, говорит Ли. Я здесь впервые. Вот Парадис, судя по всему, здесь свой. Кресло у него насиженное. И вообще: раз ты такой самостоятельный, я умываю руки. Гедат повернулся к Парадису и тихо спросил:

– Мне все очень нравится, но где мы?

– Хозяйку я знаю сто лет, она чудесный человек. Если вы не расскажете Ли – это было бы некстати, то могу добавить, что хозяйка – чудесная женщина. Я много лет любил ее. Нам удалось остаться, как говорится, друзьями, но это бывает трудно объяснить другим, тем, кто после, поэтому поверьте мне на слово.

– А это все правда? Ну помолвка, например...

– Вполне. Она, конечно, не первый раз собирается замуж. То есть она там дважды побывала, поэтому шутить шутки, подобные сегодняшней, уже может.

– А где былые мужья? – машинально спросил Гедат.

– Ну если совсем честно, то один из них перед вами, – ровным голосом ответил Парадис.

– Как так? – чуть не подпрыгнул Гедат, – и вы хотели именно в эту компанию идти сегодня с моей кузиной?

– Да. Никто из присутствующих не стал бы просвещать ее; может быть, я сделал бы это сам, потом, я вполне доверяю ее здравомыслию.

Ли с нетерпением прислушивалась к беседе. Она была готова сколько угодно проявлять здравомыслие по отношению к бывшей жене своего любовника, но форма! Формой был Гедат! И он уже влюбился в бывшую жену Парадиса! И если он добьется успеха, то ей придется вместе с Гедатом пройти путь, уже пройденный и оставленный Парадисом! А Ли хотела Парадиса. А Гедат хотел бывшую жену Парадиса. Да что же это, чуть не заныли Гедат и Ли...

– Брак – это узаконенная ненависть! – провозгласил длинноволосый юнец лет двадцати двух, приподнимая бокал над головой.

– Ну что ты, Димуля, – поправила его хозяйка, раскладывая по тарелкам крабовый салат. – Брак – это узаконенная любовь...

Гости дружно расхохотались, Димуля опешил.

Усатый брюнет, виновник торжества, молча любовался хозяйкой, не выпуская из рук серебряную рюмочку с коньяком.

Гедат рассматривал соперника с нескрываемым любопытством, переводя взгляд с его усов на джинсы хозяйки, на спокойные руки Парадиса, опять на усы, на лиловатые длинные губы, на размашистые брови, прекрасные округлые ноздри, – и чувствовал тупую досаду на все подряд в этом больно устроенном мире. Он чувствовал, что эта хозяйка не случайно берет на нервную должность третьего мужа откровенную красивость и нерастраченный дикий пыл.