Текст книги "Петербургские женщины XIX века"

Автор книги: Елена Первушина

Хорошенькие женщины очень полезны во время обеда, только надобно, чтобы ни ум, ни красота их не блестели тем живым ненасытимым кокетством, которое приводит в смущение дух.

Женщина, охотница поесть, есть существо совершенно особое, достойное всякого уважения, существо драгоценное и очень редкое; это почти всегда женщина полная, с чудесным цветом лица, глазами живыми, черными, прекрасными зубами, вечной улыбкой.

Но я предпочитаю ей женщину-лакомку; в этом классе женщин бывает много изобретательных гениев, с которыми каждый гастроном должен советоваться…

Есть ли другой какой-либо вопрос более очаровательный, более угодный для женщин, более способный ко всем изменениям голоса, как следующий: „Сударыня, не позволите ли предложить вам рюмку вина?“

Взаимность взгляда, параллелизм двух рюмок, наполненных одной и той же влагой, взаимный поклон, сопровождаемый улыбкой, все это производит неодолимую симпатию.

Именно с такого же важного обстоятельства, с минуты, когда молния двух взглядов зажглась в пространстве, начались достопримечательнейшие успехи одного из приятелей моих, который всю жизнь питался только сердцами женщин.

Между тем как длинные лакеи, вооружась салфеткой и бутылкой, грозят уничтожить этот древний обычай, на защиту его восстают остроумнейшие люди Великобритании.

Кстати, говоря о вине и способе, каким его подают, не могу удержаться, чтоб не заметить, что чрезвычайно необходимо ставить этот нектар так, чтобы он был под рукою у каждого и гость не зависел бы в этом случае от капризов слуги. Прекрасная выдумка эти графины, нет надобности нисколько придерживаться закупоренных бутылок, это просто педантизм; пусть только будет вино хорошо, графин емок, и руке легко достать его…

Хочу, чтоб все знания гастрономов были смешаны, чтобы характеры имели между собою общие точки соприкосновения. Сажайте вместе юриста, военного, литератора, перемешайте, так сказать, все племена разговорщиков…

Часто одного новоизобретенного мороженого достаточно, чтобы прославить человека навсегда. Новость, простота, изящество вкуса – вот главные стихии хорошего обеда. Новость зависит от гениальности человека, дающего обед, но до простоты всякой может достигнуть; непозволительно, однако ж, пренебрегать изяществом вкуса. Я называю дурным вкусом возбуждать желания, когда гость не может им удовлетворить. Что это, например, за страсть, подавать прекрасную дичину третьим блюдом, в то время, как все уж наелись досыта?

Я желал бы, чтоб на всех хороших столах была разная зелень, не в большом количестве, однако ж, и отборного качества, приготовленная разнообразно, тщательно, но просто. Для чего не заимствовать у других наций их гастрономических особенностей: у французов – оливок и анчоусов, у итальянцев – макароны, у немцев – редьки и хрену?

Все эти принадлежности, когда употреблены со вкусом и соответственно, приносят обеду большую пользу.

Всякий, кто дает обеды, должен вести деятельную переписку и иметь многочисленных друзей, которые часто могут присылать ему вещи самые драгоценные; а такие присылки из далеких стран часто бывают для гостей источником необыкновенных наслаждений.

Каким специальным колером отличаются обеды, на которых красуется страсбургский пирог, приехавший из-за морей, гампширская устрица, сусексский каплун, шварцвальдский кабан!

Разумеется, что нет надобности собирать все эти богатства за один и тот же обед.

Столовая должна быть удобная, гости не многочисленны, кушанья изящны, кухня как можно ближе к столовой, чтоб не стыло, пока несут.

Вот условия достопримечательнейших обедов, при которых я присутствовал».

В середине века в моду снова вошли пышные обеды, где каждого гостя обслуживал свой лакей. Обеды «в интимном кругу» остались для семейных и дружеских посиделок.

После обеда обычно пили кофе с ликерами в гостиной. Однако молодым девушкам не рекомендовалось ни злоупотреблять кофе, ни пробовать ликеры. Также им не советовали пить вино за обедом.

* * *

После обеда Евгений Онегин с друзьями отправляются в театр. Спектакль начинается в 6 часов вечера. Онегин приезжает с опозданием и «идет меж кресел по ногам». «Кресла» – это не просто места в партере – это несколько первых рядов, перед сценой, которые, как правило, абонировались вельможной публикой. Именно эти вельможные ноги и оттаптывает (возможно, с некоторым злорадством) Евгений. Позади кресел размещались более дешевые стоячие места для смешанной публики.

Меж тем Онегин не унимается. Он совершает новую продуманную бестактность:

 
Двойной лорнет скосясь наводит
На ложи незнакомых дам…
 

Женщины в театре могли появляться только в ложах. Обычно ложи абонировала семья на весь сезон. Хотя женщины, приходя в театр, в глубине души рассчитывали поразить публику своей красотой, нарядами и драгоценностями, но откровенно «лорнировать» их, то есть рассматривать в лорнет, было, конечно, в высшей степени вызывающим поведением. Все учебники хорошего тона строжайшим образом запрещали это. Дамам, в свою очередь, не рекомендовалось лорнировать публику, а молодым девушкам – слишком долго задерживать взгляд на актерах-мужчинах и слишком пристально смотреть на подмостки в время любовных сцен. Какой-нибудь добродушный дядюшка или заботливая тетушка могли пригласить к себе в ложу племянницу-бесприданницу, и такая поездка становилась для бедной девушки незабываемым событием.

* * *

Через некоторое время Онегин покидает театр и едет домой переодеваться. Он собирается на бал. На часах где-то между семью и восемью. Бал начнется около десяти. Онегин будет «наводить красоту» часа два-три и приедет на бал ближе к полуночи.

По традиции балы начинались с полонеза – «ходячего разговора», а точнее – торжественного танца-шествия, который создавал в зале особую бальную атмосферу. Если на бале присутствовала императорская семья, то император возглавлял полонез рука об руку с хозяйкой дома, во второй паре шла императрица с хозяином. Если бал обходился без присутствия высоких гостей, полонез возглавлял хозяин вместе с самой почтенной дамой, следом шла хозяйка с наиболее почтенным из приглашенных гостей. Вместе муж с женой не танцевали никогда – это считалось дурным тоном. На русских балах были популярны полонезы Огинского, Шопена и особенно полонез из оперы Михаила Глинки «Жизнь за царя».

За полонезом следовали более легкие и эротичные танцы: вальсы, польки, кадрили, галопы. Вершиной бала мазурка. Именно к мазурке приезжает на бал Онегин.

 
Вошел. Полна народу зала;
Музыка уж греметь устала;
Толпа мазуркой занята;
Кругом и шум и теснота;
Бренчат кавалергарда шпоры;
Летают ножки милых дам;
По их пленительным следам
Летают пламенные взоры,
И ревом скрыпок заглушен
Ревнивый шепот модных жен.
 

Позже, описывая деревенский бал в поместье Лариных, Пушкин снова посвящает несколько строк мазурке:

 
Мазурка раздалась. Бывало,
Когда гремел мазурки гром,
В огромной зале все дрожало,
Паркет трещал под каблуком,
Тряслися, дребезжали рамы,
Теперь не то, и мы, как дамы,
Скользим по лаковым доскам,
Но в городах, по деревням
Еще мазурка сохранила
Первоначальные красы:
Припрыжки, каблуки, усы
Все те же: их не изменила
Лихая мода, наш тиран,
Недуг новейших россиян.
 

Здесь все очень точно. В мазурке – танце храбрых польских офицеров – мужчины имитировали движения всадника (правда, очень условно): подпрыгивали, ударяя одной ногой о другую, сильно ударяли каблуками об пол, словно пришпоривая невидимого скакуна, падали на одно колено, словно помогая своей даме сойти с коня.

Смирнова-Россет пишет: «Шик мазурки состоит в том, что кавалер даму берет себе на грудь, тут же ударяя себя пяткой в centre de gravité (чтоб не сказать задница), летит на другой конец зала и говорит: „Мазуречка, пане“, а дама ему: „Мазуречка, пан Храббе“. Тогда неслись попарно, а не танцевали спокойно, как теперь, и зрители всегда били в ладоши, когда я танцевала мазурку».

Разумеется, все эти резкие и чересчур темпераментные па были не слишком уместны в светских гостиных. И мазурку стали танцевать по-новому, как писали современники, «легко, зефирно и вместе с тем увлекательно». Но по-прежнему мазурка оставалась любимейшим танцем россиян, и по-прежнему в финале дамы, словно в изнеможении, падали в объятия своих кавалеров. Недаром мазурка считалась танцем интимным, принять приглашение на мазурку можно было только от хорошо знакомого человека. Если молодой человек и девушка знакомились на балу (при помощи хозяйки дома или иного посредника), они могли танцевать вместе кадриль, но не мазурку и не котильон.

В мазурке есть и еще один приятный момент: когда в центре зала распорядитель и несколько пар исполняли очередную фигуру, остальные пары могли немного посидеть на стульях, выпить лимонада, угоститься мороженым. Отдых был желанным, ведь мазурка продолжалась больше часа, но не менее желанной была возможность побыть вдвоем. Пушкин пишет: «Во дни веселий и желаний / Я был от балов без ума: / Верней нет места для признаний / И для вручения письма…», имея в виду именно «мазурочную болтовню», когда кавалер мог нашептывать любезности на ушко девице и даже замужней даме. Недаром в романе «Анна Каренина» Кити так ждет, что Вронский пригласит ее на мазурку, и понимает страшную правду, увидев, как Вронский танцует мазурку с Анной.

«– Кити, что же это такое? – сказала графиня Нордстон, по ковру неслышно подойдя к ней. – Я не понимаю этого.

У Кити дрогнула нижняя губа, она быстро встала.

– Кити, ты не танцуешь мазурку?

– Нет, нет, – сказала Кити дрожащим от слез голосом.

– Он при мне звал ее на мазурку, – сказала Нордстон, зная, что Кити поймет, кто он и она. – Она сказала: разве вы не танцуете с княжной Щербацкой?

– Ах, мне все равно! – отвечала Кити».

За мазуркой следовал легкий ужин, потом могло быть еще несколько кадрилей и вальсов.

Завершался бал обычно котильоном – веселым танцем-игрой, в котором первая пара придумывала па и фигуры, а остальные пары следовали за нею. В котильон включали элементы из других танцев – польки, мазурки, вальса, использовали и специальные котильонные аксессуары – серсо, хлопушки, маски, сачки, вожжи (для игры в «лошадки»), мячики на длинных нитках (дама тащила этот мячик за собой, а кавалер должен раздавить его ногой) и т. д. Веселье в котильоне было столь непринужденным, а котильонные затеи столь непредсказуемыми, что люди, не желавшие терять достоинства, уезжали с бала еще до котильона. Так, к примеру, поступала императорская семья. Так поступает и Анна Каренина. После мазурки она уезжает с бала, несмотря на то что распорядитель уговаривает ее остаться. «Полно, Анна Аркадьевна, – заговорил Корсунский… – Какая у меня идея котильона! Прелесть!»

* * *

Можно было провести время и по-другому. Весьма популярны в то время рауты – вечерние собрания без танцев, где все время посвящалось разговорам. Современник Пушкина П. А. Вяземский называл вечера в одной из петербургских гостиных «изустной, разговорной газетой». В домах образованных людей, в кругу друзей не только обменивались светскими новостями, но и обсуждали последние новинки литературы, новые изыскания историков, последние политические новости. Именно таковы литературные вечера у директора Публичной библиотеки и президента Академии художеств Алексея Оленина, у поэта Василия Жуковского, у издателей журналов А. Ф. Воейкова и Н. И. Греча. Но это были скорее исключения. В большинстве гостиных шли «разговоры ни о чем». В этом последнем искусстве больших успехов достиг Евгений Онегин.

 
Имел он счастливый талант
Без принужденья в разговоре
Коснуться до всего слегка,
С ученым видом знатока
Хранить молчанье в важном споре
И возбуждать улыбку дам
Огнем нежданных эпиграмм.
 

Популярностью пользовались и музыкальные вечера. На вечеринках гости сами запросто развлекали друг друга музыкой и пением (такой домашний концерт описан, к примеру, в повести Л. Н. Толстого «Крейцерова соната»), более изысканные ценители музыки приглашали выступить у себя дома известных исполнителей. Особенно славились в Петербурге концерты Филармонического общества в доме В. В. Энгельгардта.

Еще одной музыкальной Меккой для петербуржцев был Павловский вокзал. После того как в 1836 году до Павловска протянулась первая в России железная дорога, Павловский вокзал стал модным местом. Сюда приезжали, чтобы прогуляться по парку (он был открыт для посещения публики), пообедать в ресторане и, разумеется, опробовать новый способ передвижения с помощью «парохода» – именно так в XIX веке называли паровозы. Сначала оркестр просто играл на хорах во время обеда, затем в Павловском вокзале стали устраивать балы и наконец были организованы музыкальные вечера, в которых принимали участие А. Глазунов, А. Лядов, Ф. Шаляпин и А. Вяльцева. В течение шестнадцати сезонов на концертах в Павловске выступал «король вальса» Иоганн Штраус.

* * *

Но был ли счастлив Евгений?

Ответ вы уже знаете. Веселая светская жизнь ввергла Онегина в жесточайшую депрессию, от которой он, кажется, так и не нашел лекарства. И неудивительно: ведь в ней не было главного – смысла. Онегин не собирался делать карьеру, не нуждался в дружбе с «сильными мира сего», не хотел найти невесту с приданым, а больше в светских гостиных искать было нечего.

Эта мрачность и желчность Онегина, которая так удивляла поначалу Татьяну и казалась ей такой романтичной, впоследствии, вероятно, стала хорошо понятной героине романа Пушкина, когда она сама превратилась в «величавую и небрежную законодательницу зал», «неприступную богиню роскошной, царственной Невы». И хотя Татьяна ни на йоту не отступает от правил светского тона, она не таит от любимого своих настоящих чувств:

 
А мне, Онегин, пышность эта,
Постылой жизни мишура,
Мои успехи в вихре света,
Мой модный дом и вечера,
Что в них? Сейчас отдать я рада
Всю эту ветошь маскарада,
Весь этот блеск, и шум, и чад
За полку книг, за дикий сад,
За наше бедное жилище,
За те места, где в первый раз,
Онегин, видела я вас,
Да за смиренное кладбище,
Где нынче крест и тень ветвей
Над бедной нянею моей…
 

С Пушкиным и его героями соглашались многие думающие и талантливые люди XIX века. Вспомните жалобы Евдокии Ростопчиной на светское воспитание и светскую мораль, которая погубила горячее любящее сердце ее героини.

«Свет не простит естественности, свет не терпит свободы, свет оскорбляется сосредоточенной думой, он хочет, чтобы вы принадлежали только ему, чтоб только для него проматывали свое участие, свою жизнь, чтобы делили и рвали свою душу поровну на каждого… – писал в XIX веке прозаик, поэт, критик и хозяин литературного салона Николай Филиппович Павлов. – Заройте глубоко высокую мысль, притаите нежную страсть, если они мешают вам улыбнуться, рассмеяться или разгрустнуться по воле первого, кто подойдет. Свет растерзает вас…»

Но прежде чем окунуться в водоворот светской жизни, необходимо было запастись достаточным количеством костюмов, для того чтобы соблюдать светский «дресс-код». Лексиконы хороших манер напоминали, что «мужчины являются на завтрак в сюртуках. Жакет допускается только среди своей семьи, когда и хозяйка дома может быть в капоте, но даже при одном постороннем лице эти костюмы непозволительны. Женщинам приличнее всего иметь для таких случаев изящный домашний туалет; декольтированные корсажи, кружева, бархат были бы в высшей степени смешны, бриллианты и камни также доказали бы дурной тон своей обладательницы».

^{Платье женское. 1810-е гг.}

Женщине совершенно необходимо было иметь в своем гардеробе платья следующих разрядов: утренние платья, домашние, платья для визитов, для прогулок, вечерние (для выхода в театр или на званый вечер) и бальные. Причем было желательно, чтобы хотя бы отделка на вечерних и бальных платьях постоянно менялась. Поэтому их все время перешивали, подновляли и постепенно «понижали в звании», делая, например, из вечернего платья платье для визитов, из него – утреннее, а дальше – домашнее.

Однако таким попыткам семейной экономии сильно мешала переменчивость моды, которая касалась на только отделки и аксессуаров, но и главного – силуэта платья и тканей, из которых это платье надлежало шить.

В начале века модны «античные» платья с талией под грудью, сшитые из легких тканей, таких как шелк, бареж, шелковый тюль, дымка, газ, кисея, перкаль, муар, репс, кашемир, ажур, лен, атлас, дамас, муслин, плис, батист, батистовый муслин, коленкор, лен, шерстяная фланель, креп. Глазам мужчин, привыкших к фижмам и корсетам, скрывающим фигуру женщины, девица или дама, одетая по новой моде, представлялась почти голой, хотя под платье надевали нижнюю рубашку и несколько нижних юбок, причем не на талию, а под грудь, чтобы создать красивую линию. Под нижними юбками женщины иногда носили панталоны до колена или чуть выше, часто присобранные у колен и расшитые кружевами. Панталоны состояли из двух половинок, кроившихся для каждой ноги отдельно и соединявшихся завязками или пуговицами у талии, на спине.

Такая шокирующая мода продержалась недолго, ее быстро ввели в рамки приличия. После провозглашения Наполеона императором платья, по крайней мере вечерние, стали пышнее, для них начали использовать тяжелые плотные шелка и бархат. В бальных платьях появились съемные шлейфы из тяжелых тканей. После возвращения корсета в 1809 году прозрачные ткани обязательно сажались на плотную непрозрачную подкладку.

Для утренних и прогулочных платьев использовались светлые тона: белый, цвета слоновой кости, кремовый, серебристый, все светлые оттенки желтого, розового, голубого.

Парадные платья были более яркими: темно-зелеными, пурпурными, синими и т. д. Повседневные и вечерние платья украшались вышивкой, на парадных платьях встречаются бахрома и пайетки (золотые блестки). В моде была вышивка серебром и сталью, узоры из гирлянд цветов, листьев, колосьев, веточек, орнаментов. После 1815 года отделка становится чаще горизонтальной – воланы, рюши, кайма из лент, фестоны, кружева.

Талии вернулись на свое законное место в промежутке между 1822 и 1829 годами. Так, в «Графе Нулине», написанном в 1825 году, можно прочесть такой диалог между столичным франтом и провинциалкой:

«– Как тальи носят?

– Очень низко.

Почти до… вот по этих пор.

Позвольте видеть ваш убор;

Так… рюши, банты, здесь узор;

Все это к моде очень близко.

– Мы получаем „Телеграф“…» («Московский телеграф» – энциклопедический журнал, выходивший с 1825 по 1834 год и включавший среди прочих отдел «Моды». – Е. П.)

После 1825–1830 годов платья шьют из шелка, хлопка и шерсти, также в моде тафта гладкая и клетчатая, ситец набивной, газ, сатин, атлас, шерстяной батист, нансук, шотландка хлопчатобумажная, репс, муар, бязь, бархат, парча, сукно, кружева, глазет и аксамит (разновидность парчи), гризет, муслин, органди, индийский вощеный ситец.

^{Платье женское. 1830-е гг.}

Силуэт платья достаточно традиционен: приталенный лиф, юбка несколько укорочена и доходит до щиколотки. Под расширенную юбку надевали несколько нижних юбок, одной из них была так называемая юбка-кринолин, сшитая из специальной ткани, в которой конский волос использовался в переплетении с льняной или хлопковой нитью, и простеганная шнуром для жесткости. Отличительная черта платьев этого времени: пышные рукава, усиливающие контрастом впечатление узкой, тонкой талии, затянутой в корсет. Для того чтобы рукава «держали форму», внутри них находились жесткие подрукавники.

Именно эту моду описывает Николай Васильевич Гоголь в повести «Невский проспект», написанной в 1833–1834 годах. «Тысячи сортов шляпок, платьев, платков – пестрых, легких, к которым иногда в течение целых двух дней сохраняется привязанность их владетельниц, ослепят хоть кого на Невском проспекте. Кажется, как будто целое море мотыльков поднялось вдруг со стеблей и волнуется блестящею тучею над черными жуками мужеского пола. Здесь вы встретите такие талии, какие даже вам не снились никогда: тоненькие, узенькие талии, никак не толще бутылочной шейки, встретясь с которыми, вы почтительно отойдете к сторонке, чтобы как-нибудь неосторожно не толкнуть невежливым локтем; сердцем вашим овладеет робость и страх, чтобы как-нибудь от неосторожного даже дыхания вашего не переломилось прелестнейшее произведение природы и искусства. А какие встретите вы дамские рукава на Невском проспекте! Ах, какая прелесть! Они несколько похожи на два воздухоплавательные шара, так что дама вдруг бы поднялась на воздух, если бы не поддерживал ее мужчина; потому что даму так же легко и приятно поднять на воздух, как подносимый ко рту бокал, наполненный шампанским».

К 1835 году рукав достигает наибольших размеров, а через несколько лет вновь становится узким.

* * *

В 1840-е годы, после того как рукава сузились, силуэт платья стал несколько вытянутым, платье имело узкий лиф с чуть заниженной талией, что зрительно удлиняло ее, слегка опущенной линией плеча, юбка спадала до самого пола, собираясь в сборки на боках, платье как бы облегало женскую фигуру струящимися складками ткани. Иногда к нижним юбкам пришивались в несколько рядов ватные рулоны. Такие юбки держали объем и были легче юбок с рюшами.

Именно удлиненные лифы обсуждают в 1842 году провинциальные дамы в «Мертвых душах» Гоголя:

«– Да, поздравляю вас: оборок более не носят.

– Как не носят?

– На место их фестончики.

– Ах, это нехорошо, фестончики!

– Фестончики, все фестончики: пелеринка из фестончиков, на рукавах фестончики, эполетцы из фестончиков, внизу фестончики, везде фестончики.

– Нехорошо, Софья Ивановна, если все фестончики.

– Мило, Анна Григорьевна, до невероятности; шьется в два рубчика: широкие проймы и сверху… Но вот, вот когда вы изумитесь, вот уж когда скажете, что… Ну, изумляйтесь: вообразите, лифчики пошли еще длиннее, впереди мыском, и передняя косточка совсем выходит из границ; юбка вся собирается вокруг, как, бывало, в старину фижмы, даже сзади немножко подкладывают ваты, чтобы была совершенная бель-фам.

– Ну уж это просто: признаюсь! – сказала дама приятная во всех отношениях, сделавши движенье головою с чувством достоинства.

– Именно, это уж точно признаюсь, – отвечала просто приятная дама.

– Уж как вы хотите, я ни за что не стану подражать этому.

– Я сама тоже… Право, как вообразишь, до чего иногда доходит мода… ни на что не похоже! Я выпросила у сестры выкройку нарочно для смеху; Меланья моя принялась шить.

– Так у вас разве есть выкройка? – вскрикнула во всех отношениях приятная дама не без заметного сердечного движенья.

– Как же, сестра привезла.

– Душа моя, дайте ее мне ради всего святого.

– Ах, я уж дала слово Прасковье Федоровне. Разве после нее.

– Кто ж станет носить после Прасковьи Федоровны? Это уже слишком странно будет с вашей стороны, если вы чужих предпочтете своим.

– Да ведь она тоже мне двоюродная тетка.

– Она вам тетка еще бог знает какая: с мужниной стороны… Нет, Софья Ивановна, я и слышать не хочу, это выходит: вы мне хотите нанесть такое оскорбленье… Видно, я вам наскучила уже, видно, вы хотите прекратить со мною всякое знакомство».

К 1845 году рукав расширился книзу и стал называться «рукав-пагода». Его сменил «рукав бишоп», собранный у запястья, широкий у локтя. Обычно лиф был закрытым, иногда имел отложной воротничок, но бальные платья шили с глубоким, ровным горизонтальным вырезом. Поскольку зимой женщинам на балу угрожали сквозняки, особенно когда они разгоряченные выходили после бала на лестницу, и им приходилось подолгу ждать, когда подойдет их очередь садиться в карету, где лежали шубы, в моду вошли накидки «сорти де баль», отделанные мехом. Такую накидку с горностаем мы можем увидеть на знаменитом портрете Натальи Николаевны Пушкиной в бальном платье. В теплое время года «сорти де баль» шилась из шелка в форме пелерины (т. е. представляла собой широкую трапецию) и была украшена вышивкой, в моду вошли накидки «бурнусы», заканчивающиеся декоративным капюшоном с острым уголком, украшенным кистью из все тех же шелковых ниток.

^{Платье женское. 1840-е гг.}

Также были модны ткани с набивным рисунком – горошек, цветы, полоски, восточные огурцы, персидские узоры, клетка (на волне увлечения Оссианом, Вальтером Скоттом и Шотландией). Оттенкам цветов присваивали вычурные и забавные названия. Так, розовая ткань могла быть цвета гортензии, бедра испуганной нимфы, иудейского дерева, «детей Эдуарда», семги, Помпадур и др. В зеленом цвете различали следующие оттенки – саксонская зелень, английская зелень, мартовый, змеиная кожа, нильская вода, попугайный, перидотовый, вердрагоновый и др. Красно-коричневая гамма включала в себя цвета – «савоярский», «мордоре», «майский жук», Аделаида. Желто-коричневая – белокурый, камелопардовый, янтарный, цвет райской птички, последний вздох Жако, палевый и др. Просто коричневая – цвет лесных каштанов, голова негра, жженый кофе, орельдурсовый, лорд Байрон и др. Серая гамма – розовый пепел, испуганная мышь, гридеперлевый, наваринский пепел, гриделеновый, маренго-клер, гавана, борода Абдель-Кадера, дикий (некрашеный цвет) и др.

После сражения при Наварине в 1827 году в моду вошли цвета наваринский пепел, наваринский дым; наваринский синий, наваринский дым с пламенем.

* * *

В начале 1850-х годов юбки расширяются, и волосяной чехол-кринолин уже не может поддерживать их. Тогда в нижние юбки начинают вшивать обручи, сделанные из стали или китового уса.

В конце 1850-х годов обручи начинают носить отдельно от нижних юбок, соединяя их по вертикали лентами или тесьмой. В России такие кринолины называли – каж (от англ. cage – клетка).

Входят в частое употребление такие ткани, как парча, кружево, шелковый репс, меринос, тафта, тарлатан, шерстяной муслин.

^{Платье женское. 1850-е гг.}

Установилось четкое деление цветов по возрастам. Лиловые, синие, темно-зеленые, темно-красные, черные носили дамы старшего возраста. Розовый, голубой и белый был предназначен для молодых барышень. В моде был цвет, названный в честь фаворитки французского короля Лавальер (оттенок коричневого), после 1859 года в моду входит оттенок красного – «сольферино». Рисунок на платьях – клетка, гирлянды цветов, полоска, россыпи мелких цветов, горох, сочетание полоски и цветочного орнамента.

В 1860-х годах кринолины становятся чрезвычайно широкими (до 1,8 м в диаметре) и постепенно приобретают вытянутую назад форму, которую на парадных платьях подчеркивал шлейф или трен.

Во второй половине 1860-х годов постепенно уменьшаются объемы платьев, а линия талии приподнимается. В конце 1860-х годов в связи с изменением модного силуэта кринолин трансформируется в кринолет (crinolette). Кринолет представляет собой переходную форму от кринолина к турнюру, доминирующему впоследствии.

^{Платье женское. 1880-е гг.}

В 1870-е годы, а точнее после Всемирной выставки в Париже в 1867 году, в моду впервые входят турнюры (от фр. tournure – осанка – манера держаться). Первоначально турнюр формируется в виде густых воланов из плотной ткани, собранных на поясе. Затем он принимает вид подушечки, туго набитой хлопком или конским волосом, а также конструкции особой формы, материалами для которой служат пластины из металла, китового уса, льняная тесьма и плотная ткань. Снова эта мода была сочтена неприличной, так как делала акцент на той части тела женщины, о которой было непринято говорить в приличном обществе. И хотя турнюр сместил центр тяжести женской фигуры и заставил женщину ходить, наклоняясь вперед, т. е. находиться в неестественном, нефизиологическом положении, все же про сравнению с кринолином он сделал свою хозяйку значительно мобильнее.

Появились новые материи – кастор, фай, альпага, твид, люстрин, рафия (ткань из пальмового волокна, использовалась в том числе и для корсетов), тик. Парадные платья шили из шелка, атласа, тафты, муара. Для зрелых дам рекомендовались более плотные ткани, например, поплин и бархат. Платья в основном однотонные, из узоров встречается полоска, клетка, цветочный узор.

* * *

В конце XIX века турнюр постоянно менял очертания, то значительно выдвигаясь назад, то сокращаясь до легкого намека. В 1875–1883 годах турнюр пошел на спад, в моду вошел узкий силуэт. Вместо турнюра платье поддерживала узкая нижняя юбка с длинным шлейфом. Начиная с 1878 года стали носить пояса для чулок, к которым чулки прикреплялись с помощью подтяжек. До этого времени чулки носили на эластичных подвязках. В 1881–1883 годах появился новый стиль турнюра. Теперь это приспособление состояло из набитой соломой подушечки, прикрепленной к нескольким стальным полуокружностям или к проволочному каркасу, который крепился под юбку.

^{Платье женское. 1890-е гг.}

В конце XIX – начале XX века в моду вошел силуэт в форме латинской буквы «S». Верхняя часть тела слегка наклонена вперед, грудь приподнята, живот втянут (эта постановка фигуры так и называлась «Sans Ventre», т. е. «без живота»), осиная талия, юбка с турнюром. Для того чтобы «поставить» фигуру согласно тогдашней моде, дамам приходилось облачаться в жесткий корсет, сильно затрудняющий дыхание. Поверх корсета надевали корсаж, защищавший ткань верхнего платья от повреждений корсетом при неловких движениях и поворотах. Обычно он был щедро украшен кружевами и вышивкой.

На пике популярности были шелковые ткани: крепдешин, шелковый бархат, муслин, тафта, шифоновые шелка, тюль, а также плюш, репс, хлопковый бархат. С 1893 года особо популярны кружева. Гипюр часто используется для парадных платьев, нередко на контрастной подкладке, например, черный на розовом. Новые ткани: саржа, шелк-брокард, буклированный шелк. Для отделки используются коротковорсовые меха – каракуль, соболь, норка, бобер.

Окончательно освободил женщин от корсета французский модельер Поль Пуаре, чья первая коллекция произвела в 1906 году настоящий фурор. Пуаре вернул пояс под грудь, чуть укоротил юбки. В моду снова вошли легкие ткани, свободный фасон, зауженный силуэт, яркие краски, появились узоры из мистических египетских лотосов, тропических орхидей, китайских хризантем и японских ирисов.

* * *

Нужно также сказать несколько слов о верхней одежде. Ее шили из сукна, бархата или плюша, отделывали мехом или вышивкой, украшали гипюровыми воротниками или всевозможными меховыми дополнениями: муфтами, накидками, боа. Зимнюю одежду делали из толстой английской шерсти, гладкой или в клетку, отделывали длинноворсовым мехом по воротнику и подолу. Модными аксессуарами были длинные меховые шарфы, муфты и маленькие шапочки, украшенные перьями.

На протяжении XIX века пальто – предмет преимущественно мужского гардероба. Только в конце века на волне эмансипации женщины начали осваивать не только брюки, но и мужские пальто.