Текст книги "Мифы и правда о женщинах"

Автор книги: Елена Первушина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Глава 13. Эпоха Возрождения: кошечки показывают коготки

Историки до сих пор спорят, была ли культура Возрождения полным разрывом со средневековой культурой и возвращением (на новом витке) к античным ценностям, к земной красоте и к земной любви, или стала лишь продолжением и закреплением тех тенденций, что наметились еще в Средние века? Можно привести доказательства в пользу любого из этих утверждений. Но несомненно одно: лейтмотивом культуры Возрождения является человек, его индивидуальность, могущество разума, утонченность чувств и красота тела. В программном произведении итальянского Возрождения «Речь о достоинстве человека» Пико делла Мирандола пишет: «Не даем мы тебе, о Адам, ни определенного места, ни собственного образа, ни особой обязанности, чтобы и место, и лицо, и обязанность ты имел по собственному желанию, согласно твоей воле и твоему решению. Образ прочих творений определен в пределах установленных нами законов. Ты же, не стесненный никакими пределами, определишь свой образ по своему решению, во власть которого я тебя предоставляю».

А что же Ева, т. е. женщина? Человек ли она в полном смысле слова и обладает ли свободой воли и свободой выбора? Есть ли пределы у ее духа?

Ворон

Джованни Боккаччо, один из первых и самых известных писателей Возрождения, считает, что нет. Автор знаменитого «Декамерона», в котором пять мужчин и пять женщин борются со страхом чумы, рассказывая друг другу занимательные истории, автор повести «Амето», в которой благочестивая нимфа перевоспитала грубого пастуха, автор первого психологического романа, написанного от лица женщины, «Фьяметта», посвятил «женскому вопросу» специальный трактат под названием «Ворон», созданный в 1354 г.

В нем он описывает свою беседу с неким «рослым, смуглым и черноволосым» человеком, явившимся ему во сне, чтобы утешить в «превратностях плотской любви». Боккаччо безответно влюблен в некую флорентийскую даму и помышляет о самоубийстве. Смуглый человек призывает его не предаваться отчаянию, ибо: «Женщина – существо несовершенное, одержимое тысячью отвратительных страстей, о которых и думать-то противно, не то что говорить. Если бы мужчины ценили женщин по заслугам, они находили бы в общении с ними ровно столько же радости и наслаждения, как в удовлетворении других естественных и неизбежных потребностей; и так же поспешно, как покидают место, где освободились от излишней тяжести в животе, бежали бы прочь от женщины, выполнив то, что требуется для продолжения рода, как и поступают животные, куда более мудрые в этом смысле, нежели люди»{ Здесь и далее цит. по: Боккаччо Дж. Малые произведения. Л.: Художественная литература, 1975. С. 449–519.}.

Прежде всего, полагает собеседник Боккаччо, женщины – грязнули по своей природе. «Нет существа более неопрятного, чем женщина; уж на что свинья любит грязь, но и она с женщиной не сравнится. Пусть тот, кто со мной не согласен, посмотрит, как они рожают, заглянет в потаенные уголки, куда они прячут, застыдясь, мерзостные предметы, которыми орудуют, чтобы избавиться от ненужной телу жидкости».

Не чище тела и помыслы женщин: «Все они исполнены коварства, но оно ничуть не вытесняет остальных недостатков, а напротив, содействует их расцвету, как того настойчиво требует подлая и низменная женская природа. Первая забота женщин – как бы половчее раскинуть сети для мужчин, а для этого они без меры мажутся и красятся, не довольствуясь естественной красотой и приятностью своей наружности. И вот с помощью серы или особо приготовленной жидкости, а чаще всего под действием солнечных лучей волосы, черные от рождения, превращаются в золотистые; потом их заплетают в косу длиной чуть ли не до пояса, либо распускают по плечам, либо закручивают на макушке, как кому больше по вкусу. Порой, хоть и не всегда, к этим соблазнам добавляют танцы и пение – и вот несчастный, не заметив крючка под наживкой, уже попался на удочку, и нет ему спасения. Не одной, не двум, а несметному числу женщин удалось таким образом подловить мужа, немало есть и таких, что завели себе дружков».

Судьба несчастных «подловленных мужчин» незавидна – жены вечно вымогают у них деньги и тратят на роскошные наряды, чтобы соблазнить любовников.

Женщины неутомимы в своем сладострастии: «Сколько было и есть женщин, что крадутся по крышам домов, дворцов и башен, когда их призывают и ждут любовники! Сколько было и есть таких, что прибегают к хитрейшим уловкам, чтобы целый день, иногда под носом у мужа, прятать любовника в корзине или в ларе, сколько таких, что кладут его в ту же кровать, где спит муж! Сколько женщин пробираются по ночам, одни-одинешеньки, то мимо вооруженной стражи, то по морским волнам, то по церковному кладбищу, упорно следуя туда, где их обработают!»

Женщины коварны, злы и бесчестны: «Все помыслы женщин, все их старания и усилия направлены к одной-единственной цели – ограбить, подчинить, облапошить мужчин».

Женщины тщеславны и кичатся своими знаниями, хотя на самом деле – круглые дуры: «Несчастный ученый страдает от холода, недоедает, недосыпает и спустя много лет убеждается, что собранные им знания ничтожны; а женщине стоит пойти утром в церковь, и к концу мессы она уже знает, как вращается небосвод, сколько на небе звезд и какой они величины, каким путем движутся солнце и планеты, откуда берутся гром, молния, радуга, град и другие небесные явления, как наступает и отступает море и как земля производит плоды. Она знает, что творится в Индии и в Испании, как выглядит жилище эфиопа и где зарождается Нил, верно или нет, что хрусталь образуется изо льда, на далеком севере, и с кем спит ее соседка, и от кого понесла другая, и через сколько месяцев ей рожать; сколько у такой-то любовников, и кто из них подарил ей кольцо, а кто пояс; сколько яиц несет за год соседская курица, и сколько веретен придет в негодность, пока пряха изготовит двенадцатую часть фунта льняной пряжи; да еще, вкратце, чем занимались когда-то троянцы, греки или римляне; у нее есть полные сведения решительно обо всем. И она их без умолку выкладывает служанке, булочнице, зеленщице или прачке, за неимением других слушателей, и приходит в великое негодование, ежели ее этим попрекнут».

Зато «мужчина, созданный по образу и подобию Господа, творение совершенное, рожденное, чтобы властвовать, а не подчиняться». И собеседник автора жалеет, что по воле Бога он вожделеет женщин, а не мужчин.

Боккаччо просыпается просветленным – он готов отказаться от любовных утех и предаться ученым занятиям и молитвам. Пропасть между мужчинами и женщинами непреодолима: мужчинам принадлежат сияющие высоты духа, женщинам – всякая плотская мерзость. Разумеется, Боккаччо был далеко не первым и не единственным, кто таким образом отзывался о женщинах. Те же упреки слышатся в памфлете «Пятнадцать радостей брака», в сборнике «Сто новелл», в трактате «Зерцало любви». Случись кому-нибудь в эпоху Возрождения возненавидеть женский пол, он с легкостью нашел бы подтверждение своих идей в литературе. Женщины – обманщицы и мотовки, они упрямы, как ослицы, и глупы, как гусыни, они алчны, неблагодарны, болтливы и распутны.

Снова Кристина Пизанская

Здесь стоит ненадолго вернуться к первой писательнице Кристине Пизанской, ибо она была младшей современницей Боккаччо, родилась и жила в переломную эпоху между Средневековьем и Возрождением, а значит, может послужить для нас проводником в мир идей того времени. Вероятно, Кристине не раз приходилось сталкиваться с ситуацией, когда люди, казавшиеся безукоризненно воспитанными придворными кавалерами, в своих произведениях осыпали женщин упреками и клеветой, низводили прекрасных дам в ряд «неразумной скотины». Чтобы ответить всем клеветникам сразу и поддержать женщин, стремящихся к образованию, Кристина написала трактат «О граде женском» (1404 г.). Название – в лучших традициях Возрождения – провокационно. «О граде Божьем» – так назывался один из основных трудов философа и богослова Аврелия Августина, в котором он описывает историю человечества как сосуществование Града Божьего и Града Земного. Люди, входящие в Град Божий, живут по установленным Богом законам, а обитатели Града Земного пребывают во грехе. По Августину, каждому человеку заранее определено, к какому Граду он принадлежит, но никто не может узнать предначертание до Страшного суда.

В своем произведении Кристина «строит» специальный город для женщин, где они защищены от хулы и могут предаваться наукам и искусствам наравне с мужчинами, ибо таков замысел Божий относительно них. Метафора строительства пронизывает весь текст. Кристина встречается с Дамой Разума, которая говорит, что подготовила для нее работу – копать землю и закладывать основание Града Женского. Кристина начинает «вскапывать поле учености лопатой вопросов». Прежде всего ее интересует: «Почему, по какой причине разные авторы в своих книгах выступают против женщин, несмотря на то, что это, как мне известно от вас, несправедливо; скажите, неужели от природы у мужчин такая склонность, или же они поступают так из ненависти к женщинам, но тогда откуда она происходит?»{ Здесь и далее цит. по: Пизанская К. Книга о Граде Женском // Пятнадцать радостей брака: Антология. М.: Наука, 1991.}

Разум отвечает: «Поведение мужчин предопределено не природой, оно, скорее, даже ей противоречит, ибо нет иной столь сильной и тесной связи, данной природой по воле Бога мужчине и женщине, кроме любви. <…> Одни прибегают к клевете из-за своих собственных пороков, другими движут их телесные изъяны, третьи поступают так из зависти, а четвертые из удовольствия, которое они получают, возводя напраслину».

Кристина спрашивает: «Было ли угодно Господу, осыпавшему женщин столь многими милостями, почтить их и таким достоинством, как способность к глубокому познанию и постижению высоких материй, наделил ли он их достаточно развитым для этого умом. Мое сильное желание узнать это объясняется тем, что, по утверждению мужчин, женскому уму доступно лишь малое знание».

И получает ответ: «Если бы в обычае было посылать в школу дочерей, как и сыновей, то не сомневайся, что они учились бы столь же усердно и понимали бы тонкости всех наук и искусств столь же хорошо, сколь и сыновья. Но, как я уже говорила, с женщинами случилось так, что, будучи слабее и деликатнее телосложением, чем мужчины, они оказались менее способными к выполнению многих обязанностей, а потому их ум более широк и проницателен, нежели они могут проявить. <…>

Но что касается суждения, будто всем известно, что женщины знают меньше мужчин и что у них, значит, меньше способностей к познанию, то стоит посмотреть на деревенских мужчин, занятых обработкой земли, или на тех, что живут в горах. Ты обнаружишь, что во многих местах мужчины из-за своего тупоумия совершенно дикие. Несомненно, однако, что Природа наделила их теми же телесными и умственными способностями, что и наиболее ученых и мудрых мужей. Различие же объясняется неодинаковой образованностью, хотя, как я говорила, среди и мужчин, и женщин есть от природы более умные и менее умные. <…>

Твой отец, который был философом и весьма умным человеком, не верил, что обучение наукам портит женщин, и, как ты сама знаешь, он был очень доволен проявленной тобой склонностью к ним. Взгляды твоей матери, которая желала тебя видеть, как подобает, за прялкой и простодушными девичьими занятиями, были главным препятствием для твоего продвижения в науках. Но, как гласит уже упоминавшаяся поговорка, нельзя отнять того, что дала природа, и потому твоя мать не смогла помешать твоей любви к знаниям, которые ты благодаря природной склонности собирала по крохам. Я уверена, что ты не пренебрегаешь ими и считаешь великим сокровищем. И в этом ты, конечно, права».

Пользу образования для женщин Кристина обосновывает так: «Я понимаю, что женщины совершили много добрых дел, и даже если дурные женщины творили зло, то, тем не менее, полагаю, добро перевешивает зло благодаря добрым, а особенно мудрым, воспитанным и образованным в науках женщинам».

Итак, добродетелен человек или порочен, это не зависит от его пола. Женщина находит свой путь к добродетели точно так же, как и мужчина; и он лежит, прежде всего, через познание.

О бесконечной любви

Вслед за Кристиной Пизанской многие женщины эпохи Возрождения берутся за перо. Они пишут стихи (Виттория Колонна, Гаспара Стампа), рассказы (Маргарита Наваррская) и… философские трактаты. Пожалуй, это что-то новое. Женщины Возрождения решительно покидают область чувств, где мужчины еще были готовы с ними мириться, и вторгаются в область мысли, которая испокон веков считалась мужской вотчиной. Неудивительно, что женское авторство немедленно принимаются оспаривать и приписывать их произведения возлюбленным, скрывавшимся под женскими псевдонимами.

Такого рода подозрения вызывал, в частности, трактат «О бесконечности любви» (1546 г.) Туллии Арагоны, прославленной сиенской поэтессы, которая была дружна со многими видными гуманистами. Некоторые историки считают, что трактат принадлежит перу друга и учителя Туллии – Бендетто Варке. В самом же трактате Туллия и Варка беседуют на равных – то обмениваясь колкостями, то рассыпаясь в комплиментах, то пикируясь, то откровенно флиртуя, они ищут ответ на вопрос: есть ли предел у любви, может ли любовь быть вечной и бесконечной?

Заметим, что для женщин Возрождения это был не праздный вопрос. Несмотря на то, что у богатых наследниц мог быть свой собственный капитал, а жены или вдовы банкиров могли распоряжаться имуществом, все-таки в большинстве случаев женщины находились во власти мужчин. Любовь – единственная защита, на которую они могли рассчитывать. Но была у этой темы и иная, философская, подоплека. Можно ли любить «бесконечной любовью» существо, которое ниже тебя? И может ли само это существо испытывать высокую любовь? Или его удел – похоть?

Подробно обсудив, что такое любовь вообще («желание насладиться союзом с тем, кто прекрасен в действительности или лишь кажется прекрасным влюбленному») и в чем ее источник (в красоте любимого – физической и душевной), Туллия формулирует свою теорию:

«Честная любовь, которая свойственна людям благородным, то есть с душой нежной и добродетельной, будь они богаты или бедны, возникает не из желания, а от разума, и своей основной целью любящий видит воплощение в любимом, с тем, чтобы он воплотился в нем самом и чтобы двое стали единым целым, о таком перевоплощении изящно поведал нам мессир Франческо Петрарка. И раз добиться такой цели нельзя иначе как духовно, то в такой любви есть место лишь чувствам духовным, то есть зрению и слуху, а более того фантазии, как способности наиболее духовной. Верно и то, что любящий помимо единения духовного желает обрести с любимым союз телесный, чтобы стать единым с ним, но коль это невозможно, раз телам не суждено растворяться друг в друге, любящий не может удовлетворить такое свое желание, а потому никогда не достигает своей цели, поэтому-то не может он перестать любить и, следовательно, нельзя любить до определенного предела, как я и заключила выше»{ Здесь и далее цит. по: Арагона Т. О бесконечности любви // О любви и красотах женщин. Трактаты о любви эпохи Возрождения. М.: Республика, 1992.}.

Бендетто Варка соглашается с ее рассуждениями. И тогда Туллия спрашивает его:

«Хотелось бы мне знать, почему нельзя женщину любить подобной любовью; ибо не думаю я, что вы хотите сказать, будто женщины не обладают такой же мыслящей душой, как мужчины, или что не того они рода. Хотя мне довелось и такое слышать».

Варка опровергает подобные домыслы: «Я же скажу, что не только можно, но и должно любить женщин любовью честной и добродетельной. Что до меня, я знал людей, которые поступали и поступают так постоянно».

«Ваши слова наполнили мою душу блаженством», – отвечает Туллия.

Спор Безумия и Амура

Практически в то же время свое «слово о любви» сказала Луиза Лабе, прозванная «Прекрасной Канатчицей», поскольку была дочерью канатчика Пьера Шарли из Лиона. Принадлежа к совсем иному сословию, чем Кристина Пизанская и Туллия Арагона, она тем не менее не уступала им в образованности. Луиза Лабе владела в совершенстве греческим, латинским и итальянским языками, читала труды не только современников-гуманистов, но и античных философов и поэтов: Плутарха, Геродота, Платона, Диогена, Гомера, Тацита, Горация, Овидия, Плиния. В 1536 г., на балу-маскараде, устроенном королем Франциском I, юная поэтесса и красавица с успехом прочла свои собственные стихи, написанные на латыни. Позже, в 1542 г., она принимала участие в придворном турнире, за что получила прозвище «капитана Лоиза» – современники были изумлены тем, что Лабе не только была прекрасной наездницей, но и владела приемами фехтования. В двадцать лет она вышла замуж за коллегу отца по цеху, богатого канатчика и фабриканта Перрена, и их дом стали посещать литераторы, музыканты и художники.

В 1555 г. поэтесса решила издать свои сочинения. Она получила жалованную грамоту короля Генриха II, милостиво позволяющую ей печатать все свои произведения без сокращений и поправок, самой выбирая издателя. Известный лионский издатель Жан де Турн напечатал ее книгу, а год спустя выпустил еще два переиздания. В сборник вошли три элегии и двадцать четыре сонета, посвященные несчастной любви Луизы к беспутному и неверному поэту Оливье де Маньи.

Сонеты Луизы считаются одними из первых, написанных на французском языке. Но не менее интересна и аллегория «Спор Безумия и Амура» – произведение столь же поэтическое, сколь философское. Действие происходит на Олимпе. Амур, опаздывая на пир богов, сталкивается в дверях с богиней безумия. Они спорят, кто должен войти первым. В пылу спора Безумие ослепляет Амура, и тот жалуется Зевсу. Зевс объявляет, что будет судить Безумие. Права Амура защищает Аполлон, Безумия – Меркурий. В своей речи Аполлон называет Амура первопричиной всего прекрасного на земле. Влюбленные хотят нравиться любимым, а потому изобретают красивые наряды, музыку, поэзию.

«Кому не наскучит и не надоест постоянно видеть одно и то же? У человека одно и то же тело, голова, те же руки и ноги. Но он может так разнообразить их вид, что они всякий раз будут казаться как бы обновленными. Надушенные рубашки с разнообразнейшими вышивками, шляпа, подходящая ко времени года, плащ, облегающие панталоны, при движениях подчеркивающие хорошее телосложение, всевозможных фасонов сапожки, шнурованные ботинки, легкие туфли, башмаки, куртки, камзолы, длинные плащи, накидки, шапочки – все это так хорошо пригнано, что лучшего нельзя и желать. А что же сказать о женщинах, чьи наряды и украшения создавались именно для того, чтобы нравиться! Возможно ли лучше украсить голову, чем это делают и всегда будут делать дамы? Лучше придавать волосам золотистый цвет и заставлять их виться и ложиться локонами? Лучше их сооружай, прическу, какая кому больше идет, – на манер испанок, француженок, итальянок, немок, гречанок?.. Добавьте к этому платье, свежее, как листья вокруг плода. Если женщина обладает совершенными линиями или формами тела, которые можно или должно показать и сделать более заметными, то это достигается выбором платья, скрывающим их не вполне. Если же их скрывают, то это делается так, чтобы они выглядели еще более привлекательными и изящными. Грудь кажется еще более прекрасной, если создается впечатление, будто ее хотят прикрыть. А хорошо пригнанное платье должно облегать тело там, где нужно: при полноте рук рукава должны быть сужены, при худобе – расширены и обильно изукрашены. Открытые туфли, обрисовывающие ножку (ибо влюбленное любопытство мужчин заставляет их искать в женщине красоту вплоть до кончиков ее ног), всевозможные золотые украшения, ожерелья, перстни, пояса, подвески, надушенные перчатки, муфты – словом, все, что прекрасно, должно быть в одежде мужчин и женщин. Творец всех этих вещей – Амур»{ Здесь и далее цит. по: Лабе Л. Спор Безумия и Амура. М.: Наука, 1988.}.

Аполлон требует, чтобы Зевс наказал Безумие и запретил ей подходить к богу Любви ближе, чем на сто шагов.

Меркурий, защищая Безумие, говорит, что Амур, ослепнув, не сможет теперь пускать свои стрелы по прихоти. Кроме того, Безумие – верный помощник любви и друг человечества.

«Долго бы просуществовал мир, – вопрошает Меркурий, – если бы она не мешала предвидеть всевозможные ссоры и случайности, возникающие в браке? Она мешает тому, чтобы их увидели, скрывает их, с тем чтобы мир заселялся привычным путем. Долго ли продолжался бы любой брак, если бы не глупость мужчин, которая мешает им видеть таящиеся в нем недостатки? Кто стал бы пускаться в плавание, не имея в качестве кормчего Безумие? Кто положился бы на милость ветров, волн, скал и мелей, стал бы терять из виду землю, отправляться в неведомый путь, вести торговлю с народами варварскими и бесчеловечными, первым являться к ним, если бы не она? А ведь именно благодаря ей, страны обмениваются своими богатствами, науками и ремеслами; благодаря ей мы знакомимся с землей, свойствами и природой трав, минералов и животных. Разве не Безумие заставляет нас искать в недрах земли железо и золото? Сколько всяких ремесел перестало бы существовать, если бы богиня Безумие была изгнана? Половина людей умерла бы с голоду. Чем стали бы жить адвокаты, прокуроры, секретари суда, полицейские чины, судьи, деревенские скрипачи, скоморохи, парфюмеры, вышивальщицы и представители сотен тысяч других ремесел?»

И подлинным проявлением безумия является само желание любящего соединиться с любимым существом.

«Ведь это – самое безумное желание в мире, поскольку в этом случае Амур как таковой перестал бы существовать, будучи любимым и любящим, слитыми воедино, что так же невозможно, как если бы породы и явления, столь же индивидуально обособленные друг от друга, могли бы соединиться, не изменив своей формы. Власть Амура держится благодаря невежеству, беспечности, надежде и слепоте – барышням, составляющим обычную свиту Безумия».

В своем заключительном слове Зевс отказывается выносить вердикт и откладывает решение «на трижды, семижды девять веков. И отныне мы повелеваем вам жить в добром согласии, не обижая друг друга. И да поведет Безумие слепого Амура и будет водить его повсюду, куда ему заблагорассудится. Что же касается вопроса о возвращении ему глаз, то распоряжение о сем будет дано после переговоров с Парками».

Итак, любовь – это безумие, и безумны попытки женщин и мужчин властвовать благодаря любви. К власти приходят усилиями разума. В предисловии – письме к подруге, дочери Лионского сенешаля, королевского наместника, мадемуазель Клеманс де Бурж, славящейся своей образованностью, – Луиза Лабе заявляет:

«Пришло время, мадемуазель, когда суровые законы мужчин не мешают более женщинам заниматься наукой и образованием, и мне кажется, что женщины, имеющие эту возможность, должны воспользоваться той почетной свободой, которую наш пол когда-то столь жаждал обрести, дабы обучиться этим наукам и показать мужчинам всю причиненную нам несправедливость, лишавшую нас тех благ и почета, кои могли бы нам принадлежать. <…> Я могу лишь просить добродетельных дам хоть немного возвысить свой ум над уровнем своих прялок и веретен и постараться доказать миру, что если мы и не созданы для того, чтобы главенствовать, то тем, кто правит нами и заставляет повиноваться, не следует пренебрегать нашим участием не только в домашних, но и в общественных делах. <…> Вот почему мы должны воодушевлять друг друга в столь похвальном предприятии…»

В 1557 г. из-за религиозных войн между католиками и гугенотами семейство Луизы переехало в маленькое имение в Персье-ан-Домб. Перрен обанкротился. В 1564 г. в Лионе случилась эпидемия чумы, от которой умерли брат Луизы и ее друг и учитель Морис Сэв. Луиза тоже тяжело болела в то время. Весной 1566 г. она скончалась и была похоронена по католическому обряду тайно ночью, так как в городе господствовали гугеноты. Ее могила затерялась и до сих пор не найдена.