Текст книги "Бертран из Лангедока"
Автор книги: Елена Хаецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Расселись на поляне кто где, хотя всякий теснился поближе к проповеднику. Обеими руками опираясь на толстую суковатую палку, Мартен стоял среди толпы – закрыв глаза, будто тщился разглядеть под веками некий свет, – и слегка покачивался из стороны в сторону. У ног Мартена сидел юноша, крепкий на вид, но с лицом безумным и кротким. И несколько женщин в суровой одежде застыли в полной неподвижности за спиной у проповедника.
И вот заговорил Мартен своим глуховатым голосом, который каждому будто бы в самую душу проникал.
– Куски тины морской… – медленно произнес голос Мартена – долгожданный звук, прорезавший тишину. Мурашки рассыпались по коже. – О, куски тины морской! Из чего созданы вы, ведомо ли вам? Лепили человека Бог и диавол – вместе, рука об руку. Сперва Бог думал вылепить человека из глины, из грязи земной. Но диавол отсоветовал Богу и сказал: «Лепи его лучше из тины морской». И послушался Бог и слепил человека из тины, сказав с удовлетворением: «Вот теперь воистину хорошо. Не будет он ни слишком слаб, ни слишком силен…» Вот из чего созданы вы. Вот почему я назвал вас кусками тины морской.
Проповедник замолчал и вдруг открыл глаза. Слушатели почти физически ощутили на себе силу его взгляда.
И засмеялся Мартен недобрым, отрывистым смехом, а юноша у его ног шевельнулся.
– О, – сказал Мартен, – Бог ветхозаветный – злой Бог. Бог, которого возглашаю вам я, – добрый Бог. Он – благ и потому вовсе не создавал плотского, вместилища грязи и греха. Всякая плоть – дело рук диавола. Диавол создал видимый мир и человека – вот почему ввергнуты мы в страдание, скорбь, грех, грязь. Вот почему обречены мы этому миру и страдания наши бесконечны. Ибо если бы добрый – истинный – Бог действительно создал все плотское, видимое и осязаемое, то зачем же тогда было Ему создавать крыс и вшей, мух и прочую нечисть? А если Он их на самом деле создал, как учат вас католические попы, – значит, Он создал их во зло. Но подумайте сами, дети, разве бесконечно благой Бог может что-то создать во зло? Нет, мир плотской есть юдоль диавола, и все мы живем во власти диавола, ибо плоть господствует над нами. Вот кто мы такие, вот куда мы идем, вот каков конец, к которому мы близимся.
За спиной Бертрана всхлипнула женщина. И тотчас рыдания прокатились по всей поляне, постепенно затихая и сменяясь судорожными вздохами. Мартен позволил людям успокоиться, дал время остановиться слезам и всхлипываниям, и только после этого продолжал:
– Но всякий человек носит в себе светозарную частицу, знающую Бога, – душу. О! Заточена она в греховном теле, как в темнице. Смерть – освобождение души! Однако не окончательное, ибо после смерти нашего тела происходит новое воплощение души. Вы знаете уже, что душа переселяется из тела в тело. Любите ли вы свою душу? Любите ли вы ту, которая страждет, ту, которой дано слышать Бога? Любите ли вы свою душу, дети? Каждое новое воплощение души ведет к мучительному существованию в юдоли зла и скорби!
Мартен вновь помолчал. Юноша у его ног закопошился и встал. Мартен положил руку на его плечо. Сильные узловатые пальцы Мартена впились в плечо молодого человека, но тот даже не поморщился – стоял, будто живой посох, и все так же блаженно улыбался.
– Несчастные рабы плоти своей! Жалкие грешники! – пронзительным голосом выкрикнул Мартен. Глаза его, теперь широко раскрытые, горели. Он смотрел на своих слушателей с такой ненавистью, что, казалось, трава вот-вот вспыхнет под их ногами. – Превыше прекрасной души своей любите вы земную жизнь! Вы готовы погубить свою душу, лишь бы жила и благоденствовала плоть, которая рано или поздно станет пищей для червей! И душа ваша обречена воплощаться и страдать снова и снова, ибо захочется ей вернуться на эту землю. Как освободить душу от плотского бремени? Как сделать так, чтобы она не воплощалась более? – И сделав тягостную паузу, вымолвил Мартен: – Жало смерти – любовь. Женщины! Не рождайте детей, не любите мужчин, не привязывайтесь ни к подругам своим, ни к возлюбленным! Мужчины! Не зачинайте младенцев, не предавайтесь любви, не пейте вина, не ешьте в радость! Скорбите по своим грехам! Возлюбите жизнь небесную, возненавидьте жизнь земную, ибо она – хуже узилища и безотраднее блужданий по пустыне безводной! Ждите смерти, как прежде ждали любви! Так избавитесь от страданий и власти диавола.
Настала тишина, прерываемая лишь вздохами слушателей и тяжелым дыханием проповедника.
Первый луч солнца вдруг пробился между темными стволами, и почти тотчас же в тишине громко, явственно зажужжала муха. Она летала возле самой головы Мартена, норовя усесться ему то на нос, то на лоб, и, вынудив его сердито замахать руками, разрушила торжественное настроение минуты.
Мартен хлопнул себя по уху. На миг жужжание стихло.
– Неужели убил? – прошептал Фалькон. Глаза его смеялись.
Но – нет! Насекомое вновь огласило поляну назойливым жужжанием, будто торжествуя победу.
– Ах ты, маленькая крылатая нахалка… – проговорил Фалькон еле слышно (однако его услышали).
Между тем муха снова уселась на нос Мартена. Тот опять махнул рукой.
– Божья тварь прилетела посрамить богохульника, – продолжал Фалькон, посмеиваясь. На него уже оборачивались, однако Фалькона это ничуть не смущало.
Бертран поднял бровь.
– Что вы хотите этим сказать, эн Фалькон?
– О, сущий пустяк. – Теперь Фалькон говорил куда громче. – Только то, что если Господу было угодно сотворить мух, значит, такова была Его воля, а оспаривать ее – не наше с вами дело, эн Бертран.
А муха все жужжала и жужжала, неотвязная, как все мухи. И Бертрану вдруг послышалась в противном этом звуке явственная хвала Создателю – смиренная и радостная.
И он прошептал:
– Всякая тварь Господа славит в свой час.
* * *
В Шателайон Бертран и Фалькон (а с ними и Жеан – невыспавшийся, со слезящимися глазами) возвратились уже к полудню. Поневоле пришлось ехать шагом, чтобы поменьше мучить собаку, которую Бертран взял в седло, не доверив эту ношу никому другому.
Навстречу вышел конюх, следом выскочил Итье. Собаку унесли – устраивать в спокойное место и долечивать. Итье, напустив на себя небрежный вид, поведал батюшке, что охотники взяли-таки второго оленя на обратном пути к замку. Добавил, что эн Раоль уж спрашивал, не воротился ли эн Бертран де Борн.
Бертран улыбнулся сыну и отправился воздать должное второму оленю, затравленному в заповедных лесах Шателайона.
Наутро, собираясь к мессе, Бертран спросил эн Раоля:
– А что, эн Раоль, много на ваших землях еретиков?
– Почему вас это занимает, эн Бертран? – удивился эн Раоль.
Бертран пожал плечами.
– Совсем не занимает. Просто спросил.
– Я не дознавался. Думаю, немало есть и таких, кто исповедует свою веру. Живут они в строгости и бедности. Слыхал я, конечно, что есть тут одна малая община катаров. Дни свои они проводят в трудах и молитвах, а обычай весьма суров, так что добрым католикам упрекнуть их совершенно не в чем. Напротив, иным бы у них и поучиться не грех…
– Так ведь они и не христиане вовсе, – сказал Бертран де Борн. – Полуязычники какие-то, если не хуже.
– Вам-то это откуда известно?
– Попал на их проповедь. Говорили что-то совсем уж несусветное.
Эн Раоль вдруг напрягся и отвел глаза в сторону.
– Эн Бертран, – произнес он негромко, как будто с натугой, – сам я, как вы видите, добрый католик, да и вся моя семья – тоже. Однако я не вижу особого греха в том, что кое-кто исповедует свою веру. Я доподлинно знаю, что жизнь их проходит в суровом самоограничении, а подданные они верные и ничего дурного в их поведении нет.
Бертран не ответил. Ему вдруг стало неприятно, будто вступил во что-то скользкое.
* * *
Каноник отец Гугон, когда Бертран сознался ему, что был на проповеди еретика и слушал нечестивые речи, только вздохнул – да так тяжко, что занавеска исповедальни шевельнулась.
– Дитя мое, – молвил он коленопреклоненному рыцарю, – да кто же в этой несчастной земле, пораженной гнойниками ереси, не внимает нынче нечестивым речам! Главное, чтобы сердце твое не отзывалось на них, чтобы не влек тебя соблазн.
Бертран с готовностью отрекся от соблазна и всяческой ереси, плюнув для убедительности на пол и изрыгнув страшное проклятие. Каноник высунул нос из-за занавески. В глазах у отца Гугона блеснули слезы.
– Дитя мое, – сказал он, – если бы вы знали, как много радости доставила мне сегодня ваша несдержанность!..
* * *
После мессы Бертран отправился проведать на рыжую суку. Собака узнала его и несколько раз приветливо стукнула хвостом по полу.
На псарне Бертран столкнулся с эн Раолем, и они, выйдя оттуда рука об руку, принялись прогуливаться по саду. Разговор очень быстро перешел на ту тему, которая неотвязно заботила Бертрана.
– Я – старший брат, наследник родового имени, – горячо говорил Бертран. Говорил – а сам между тем с завистью оглядывал то высокие стены, то башни, то крепкие и красивые строения. Добрый замок у эн Раоля.
– Да, да, – говорил эн Раоль. – Эн Гильаберт де Вильнев передавал мне, о чем вы спрашивали… Наемники…
Бертран вдруг остановился и впился взглядом в своего собеседника.
А эн Раоль вздохнул.
– В моем Фонтенэ сидит и пухнет от скуки некто Хауберт и с ним еще одиннадцать отъявленных мерзавцев, говорящих на варварском наречии. Они именуют себя «одиннадцать апостолов»…
Бертран слушал с упоением, будто сладостную музыку. Эн Раоль взял его за руку и молвил проникновенно:
– Скоро у Хауберта кончатся деньги, которые можно пропивать, и тогда эти «апостолы» снова примутся за грабеж. Если вы предложите им хороший заработок, они примут вас с распростертыми объятиями, эн Бертран!
Бертран покусал губу.
– Хорошо, – сказал он Раолю. – Я уведу наемников с вашей земли!
* * *
Вечером, принимая из рук Жеана полотенце, чтобы вытереть лицо, Бертран, обычно не пускавшийся в долгие рассуждения с холопом, вдруг спросил:
– Почему к мессе не ходил?
Жеан поставил таз с водой на пол, выпрямился и, переступив с ноги на ногу, молча посмотрел в лицо своему хозяину. Бертран ждал. Жеан вздохнул и, собравшись с силами, ответил:
– Так ведь… ерунда же все это.
– Что – ерунда? – грозно осведомился Бертран.
– Ну… месса… – Жеан перевел дыхание. – Этот проповедник, Мартен, святой человек… Он хорошо учил. Будто к каждому в самую душу заглянул. Строгий…
– Я тоже его слушал, – напомнил Бертран. – Так почему к мессе не ходил?
Жеан заметно осмелел.
– А Мартен говорил, что Иисус вовсе не устанавливал мессы. И потом… Это тоже Мартен говорил… Как это гостия может быть телом Христовым? Каким бы большим ни было это тело, его бы давно уже съели…
Вымолвил и, вспыхнув, опустил голову.
Бертран выпустил полотенце из рук, оно упало на пол.
– Это ты сам додумался?
Жеан покачал головой.
– Нет, это тот святой человек говорил, проповедник… Вы же слышали…
– Что-то я не помню тебя у Мартена, – проговорил Бертран. – Ты, вроде бы, спать завалился…
– Нет, я ходил… А утром была еще одна проповедь, большая… Как вы ушли с эн Фальконом, Мартен и говорит: «Сейчас я буду говорить для всех верных…» Я и остался. Там одного рыцаря принимали в братство. Он отрекся от мира, дал обет не есть мясного… И насчет женщин тоже. Кругом все стояли на коленях, а тот добрый человек, проповедник, всех благословлял…
– И тебя?
Жеан кивнул.
– В этом же нет ничего плохого? – спросил он тихо.
– Гм… – с явным сомнением протянул Бертран.
– Так ведь он не учил ничему дурному, – повторил Жеан. – Жить в строгости и все такое…
– И еще тому, что к мессе ходить не надо и что гостия не есть тело Христово, – напомнил Бертран.
– А что, разве не так? – вскинулся Жеан. – Ведь он прав, этот Мартен. У него все так ясно и понятно выходит, не то что у каноника здешнего, отца Гугона… Да и прошлый раз отец Гугон вроде бы выпивши был…
И снова Бертран услышал жужжание мухи.
– Что еще скажешь? – сухо поинтересовался он.
А холоп раздухарился, разрумянился, глаза заблестели.
– И как можно поклоняться кресту – деревяшке, да еще орудию пытки? – выпалил, осмелев вконец, Жеан.
Бертран протянул руку и взял Жеана за подбородок. В широко раскрытых глазах юноши дрожали слезы.
– Разве не так? – шепнул он.
– Твой драгоценный Мартен кое-что упустил. Есть большая разница, – негромко, но очень отчетливо произнес Бертран, – между рабом Божьим, – он отпустил подбородок юноши и сжал пальцы в кулак, – и просто рабом.
С этими словами Бертран ударил Жеана по лицу, разбив тому сразу и нос, и губы. Всхлипнув, Жеан упал на пол.
Бертран толкнул его ногой.
– Встань, – приказал он.
Потянув носом, Жеан кое-как поднялся. Бертран ударил его второй раз – так же безжалостно и быстро. Жеан пошатнулся, вытягивая вперед руки.
Бертран шевельнул ноздрями, потревоженными запахом крови, и нанес третий удар, послабее, – в переносицу.
Жеан снова упал. Бертран толкнул его в бок носком сапога.
– Поднимайся, – кратко велел он.
– Не надо, – пробормотал Жеан.
– Пойди рожу умой, – сказал Бертран.
Поняв, что бить его больше не будут, Жеан потряс головой и, хватаясь за стену, встал на ноги.
Бертран отошел к окну и повернулся к Жеану спиной. Он слышал, как Жеан, охая, передвигается по комнате, осторожно плещется в воде, оставшейся после умывания Бертрана, отирает лицо тем самым полотенцем, что валялось на полу, и боязливо уходит.
Стало очень тихо. И тогда Бертран поймал наконец назойливо жужжащую муху и поднес ее в кулаке к уху. Муха возмущенно билась о стиснутые пальцы.
В окне догорал закат. Черные силуэты деревьев и еще более темные провалы башен четко вырисовывались на небе; из-за стен показался тонкий серп луны.
Красота мира обрушилась на Бертрана неожиданным откровением – будто никогда прежде за все свои неполные сорок лет не видел он ничего подобного. Любовь была щедро разлита по всей земле. Любовь победительно ощущалась во всем: в каждом листе, в каждой травинке, в запахе смолы от факела, в прикосновении рубахи к телу.
Бертран снял сапоги и бросился в постель. Последней его мыслью перед сном была горячая благодарность Господу, создавшему всю эту красоту и благодать.
Но все-таки имелась еще самая последняя мысль, с которой он и заснул, и улыбка почти всю ночь бродила по его лицу: мысль о Хауберте и его шайке, именуемой «одиннадцать апостолов».
Глава восьмая
Хауберт-кольчужка
Коли напасть напастью гнать, ничего, кроме напасти, не получится.
1182 год, Фонтенэ
В те времена, о которых идет речь, все земли, где вместо «Оui» говорят «Оc», то есть Страна Ок, признавали своим сеньором короля английского Генриха – того самого, что породил от прекрасной королевы Альенор взбалмошного Генриха Юного, свирепого графа Риго и рыжеволосого Готфрида, ничем особенным себя не прославившего. Этот король Генрих, как мы уже говорили, любил эн Раоля де Маллеона и всячески его жаловал, а со своими сыновьями то воевал, то мирился, но покуда был в силе, неизменно одерживал верх.
И вот нанял как-то король Генрих в Брабанте большое войско и привел на свои земли. Ту армию возглавлял некий Вильгельм из Камбрэ, которого прочие наемники признавали своим вождем и как бы сеньором. Прежде был этот Вильгельм священником, но после изменил первому призванию, ибо нашел нечто более отвечающее своему нраву.
Поначалу верно служил Вильгельм из Камбрэ вкупе со своими головорезами королю Генриху и убивал для него всех, на кого только король ни покажет пальцем. Однако потом они с королем поссорились, ибо, невзирая на разницу в происхождении, воспитании и образе жизни, на удивление схожи были между собою бывший патер из Камбрэ и король Генрих, потомок викингов. Мало места двум таким на одной земле, вот и переругались.
И засел Вильгельм из Камбрэ на лимузенских землях, отхватив себе замок Бофор. Несколько лет это воронье гнездо каркало на весь Лимузен, пробавляясь грабежом и лихими набегами на владения окрестных сеньоров. Наконец, притомившись взывать к королю Генриху, чтобы тот образумил своих взбунтовавшихся наемников, лимузенские владетели решили дело по-своему.
Виконт Адемар Лиможский, усиленно благословляемый епископом города Лимож, собрал своих вассалов и, не испрашивая ни у кого разрешения, со всей силы ударил по замку Бофор. Спустя месяц замок пал, и брабантцы лихого патера Вильгельма были вырезаны поголовно.
Или почти поголовно.
Ибо кое-кто из них (кто все-таки уцелел, несмотря на старания графа Адемара) вот уже пять лет скитается по стране, примыкая то к одной наемной банде, то к другой.
* * *
Граф Риго тоже наемниками отнюдь не брезговал – ни когда против отца своего Генриха поднялся, ни когда гордых аквитанских баронов усмирял. Да что говорить – вот уже без малого десяток лет таскаются по Лимузену и Перигору брабантские солдаты, мать их в душу, и нет за ними надлежащего пригляда. Уж и дети подросли, что насилием были зачаты в первый год, как привел сюда бесноватый граф Риго наемников и, точно свору псов, на мятежных баронов спустил.
Пуще прочих бунтовал против Риго Адемар, виконт Лиможский; но и на того управа сыскалась.
Было так. В середине июня 1175 года граф Риго со своими вассалами подошел к Ажену и намертво встал там осадой. Владетель Ажена Арнаут де Бовиль, однако, сопротивлялся столь мужественно, что лишь два месяца спустя твердыня, им обороняемая, сдалась и была разрушена.
Наступил граф Риго на поверженный Ажен своим тяжелым сапогом, огляделся по сторонам. Поневоле призадумался. Ибо таких твердынь, как Ажен, по всему Лимузену… по всему Перигору… по всей Окситании… Таких храбрецов, как Бовиль, по всей Стране Ок… И ведь ни от одного из них не дождешься, чтобы по доброй воле «Да» графу Риго сказал (то самое «Oc»), у всех ведь «Нет» наготове. А «Нет» в Окситании звучит так же, как и везде, – «No»…
Ужаснулся граф Риго. Брови сильнее насупил, растерянность скрывая, – и за подмогой да советом к батюшке, к королю Генриху, который, в отличие от сыновей, был не только свиреп, но и хитроумен.
Король Генрих дело решил просто: дал графу денег. Обрадовался Риго, набрал наемников и на следующий год снова в Лимузен вторгся. Захватил у виконта Адемара Экс, ворвался в Лимож.
Адемар спешно отошел и объединился с виконтом Ангулемским Вульгрином. Граф Риго со своей наемной сволочью на пятки им наступать стал. В две седмицы захватил Шатонеф, спустя десять дней овладел Мулинэ и осадил Ангулем.
До чего же лакомым кусочком казался этот Ангулем графу Риго! Прямо пирог с начинкой из живых воробьев!
Ибо засели за стенами Ангулема и виконт Вульгрин, и виконт Адемар, и сын его Гюи, и Талайфер, виконт Безье и Каркассона, а также Эблес де Вентадорн и другие важные сеньоры.
Бертран де Борн о ту пору при Адемаре находился и задушевным другом его был. Слабых ободрял, малодушных подстегивал, в кафедрале со слезами на глазах с Господом Богом торговался: в монастырь уйти клятвенно обещался, коли Адемару и Вульгрину пособит в борьбе с неистовым и вероломным графом Риго.
Только у Господа Бога оказались какие-то свои соображения на сей счет, а какие – то Он Бертрану сообщить не озаботился.
В шесть дней Ангулем пал, и все эти знатные господа попали к графу Риго в плен. Риго, вволю налюбовавшись бледными вытянутыми лицами своих пленников, отправил их на север, в унылую столицу Лондон, к грозному старому королю Генриху.
Полюбовался и Генрих понурыми фигурами лимузенских сеньоров, пальцем погрозил – совсем не королевский палец у Генриха, узловатый, толстый, – а после велел тем же порядком обратно в Лимузен доставить. И вернул пленников сыну своему графу Риго. А граф Риго выпустил воробьев из пирога: летите!
И разлетелись бароны в бессильной ярости, и каждый засел в своем замке.
Так были приведены к покорности властители плодороднейших земель Страны Ок.
* * *
Изнемогая от злобы, вернулся в Лимож побежденный и опозоренный виконт Адемар. Бертран его в Лиможе ждал, бесился. Но Адемар Бертрана за руку взял и повелел: речи страстные отныне прекратить и о даме Гверре позабыть. Победил их граф Риго, а король Генрих присягу от них взял; на том и покончено.
Зарыдал Бертран – без слез, одним горлом, – затрясся. Виконт Адемар его обнял (у самого на душе тошно было, но ничего не поделаешь).
И ушел Бертран из Лиможа.
* * *
Константин де Борн, владелец гордого Аутафорта, на домне Агнес де ла Тур женатый, от ужаса трясся: а ну как граф Риго на Аутафорт войной пойдет, возжелав отомстить за все Бертрановы выходки!
Однако графу Риго не до Аутафорта было. Он о Святой Земле день и ночь грезил. Вот бы где геройство в полной мере проявить!
А наемники графу Риго больше были не нужны. Призвал он их к себе, оделил теми землями, какие у мятежников отобрал, и велел с глаз долой убираться. А кому земель не хватило, тем в сторону Брабанта указал: оттуда вышли, туда и изыдите.
И спиной к ним повернулся.
Стихла тяжкая поступь графа Риго, перестала содрогаться под нею зеленая земля Лимузена. И свора брабантская, из тугой узды выпущенная, рассыпалась по всему благодатному Побережью, по плодородным землям и веселым холмам.
А такова эта земля Лангедок, что, кажется, сколько ни грабь ее, сколько ни жги – все не оскудевает. Вот и не спешили брабантцы к себе домой уходить, а вместо того бродили взад-вперед по всему Лангедоку и мародерствовали; тем и жили.
* * *
Понятное дело, что когда войну с родным братом затеваешь, лучших союзников не сыскать. Так Бертран рассудил.
В ту пору в малом городке Фонтенэ маялись со скуки одиннадцать головорезов и капитан их, бравый молодец именем Губерт (так при крещении назван был); прозвание же ему было «Хауберт», что означает «Кольчужка». Местные жители на свой лад его кликали – «Альберк».
Говорили же об этом Альберке вот что (это он сам о себе говорил). Будто бы матушка родила его в рубашечке, да такой, с позволения сказать, густой, что повитуха воскликнула в изумлении, едва лишь на руки взяла: «Милосердная Дева! Вот уж чудо! Гляди, Лиза (так мать звали), – когда твой мальчик подрастет и станет великим воином, тебе и на кольчугу денег тратить не придется! Воистину, железный век настал и времена волчьи, раз мальчики в кольчугах рождаться стали!»
Был канун святого Губерта; этим именем младенца и нарекли. Но в память о чудесном рождении в «кольчужке» все звали его «Хауберт». И сам капитан искренне полагал, что где-нибудь да есть святой Хауберт, покровитель наемников, блаженный Господин Кольчуга. И потому всегда вместо креста носил при себе ветхий рукав кольчужный, Бог весть где откопанный, ржавый; в тряпицу его оборачивал, берег. И где бы со своим воинством, ни останавливался, везде этот рукав на почетное место воздвигал.
Был этот Хауберт-Кольчужка широк в кости, брюхом обилен, ликом кругл и румян. На вид такой добряк, что хоть «дядюшкой» зови. В битве нет Хауберту равных (так его солдаты говорили). Хоть и пузат, но подвижен и ловок, а уж силищей обладал страшной, подкову порвать мог. Правда, никогда не видели, чтобы Хауберт подковы рвал – зачем добро переводить! – но доподлинно знали: может.
Несмотря на добродушную внешность, был Хауберт на расправу скор и лют, а простонародье и вовсе за людей не считал.
И вот сидит в Фонтенэ, на землях Раоля де Маллеона, этот самый Хауберт-Кольчужка, молодое вино пьет, пуская при том ветры неимоверной силы. И ску-учно Хауберту-Кольчужке…
И «одиннадцати апостолам» скучно.
И уже по сторонам коситься начинают: где еще не укушено, откуда еще не отломлено, какую бы лавочку разгромить, какую бы девочку расстелить, где бы красного петуха пустить – просто так, для развлечения…
В Фонтенэ, Нонторне и окрестностях, понятное дело, про думки эти Хаубертовы хорошо знают. Будто вышел на городскую площадь и во всеуслышанье о них заявил. Шумно думает Хауберт.
* * *
И вот спасение в городок явилось: всадник, рослый, светловолосый, и с ним юноша, такой же русоголовый и ладный, только чуть более мрачный, чем требуется в ясное летнее утро. При всаднике свита. Во-первых, жонглер с лютней за спиной. Рожа у жонглера фиглярская, двуцветная – половина лица белая, половина фиолетовая. И еще мужлан за лошадьми господскими бредет – башка в кудрях, кудри в репьях, одежда пыльная.
Прибыл всадник и о таверне справился. Указали ему. Склонился с седла пониже, ногой в стремени качнул.
– Правда ли, что в городе вашем Хауберт-Кольчужка засел и с ним его «одиннадцать апостолов»?
Отвечал горожанин, что да, чистая это правда – чтоб черти унесли в ад души всех этих грешников!
Хмыкнул всадник и велел горожанину нечистого не поминать.
– Как вам будет угодно, ваша милость, – пробормотал горожанин. И убрался поскорее.
А Бертран к таверне поехал, чтобы Хауберта-Кольчужку встретить.
Хауберт был там и вино пил, из бочки наливая. Красен от духоты, от обилия выпитого, от газов, его распирающих, но более всего – от скуки.
Мужлан лохматый, что с благородным всадником прибыл, тотчас на кухню направился – распорядиться о достойной трапезе для своего господина. Пятнистый жонглер поближе к выходу устроился, острые локти на стол поставил, а сам хитрыми глазками по сторонам так и шныряет. Нравилась ему господская затея, видно – ждал от нее многого. Юноша ближе к отцу держался (а что сын он тому знатному рыцарю – то за версту видать).
Хауберт глазами по сторонам метнулся: нет ли подвоха какого. Однако на первый погляд подвоха вроде бы не было.
Эн Бертран посмотрел на капитана усмешливо. И нарочно меч оруженосцу передал: гляди, мол, Кольчужка, пришел я к тебе с пустыми руками, но зато с полным сердцем.
Кольчужка это оценил. За Бертранов стол перекочевал, брюхом тяжеловесно переваливаясь. Руку мясистую протянул, ухмыляясь дружески, взял кубок, что хозяин таверны поспешно перед Бертраном поставил, и самолично вина из бочки рыцарю налил. Плюхнул полный: пей, ваша милость!
Эн Бертран кубок взял и губы в него деликатно опустил. Доброе винцо.
После разговор негромкий с Хаубертом завел. Хауберт, даром что упился до положения риз, а в суть беседы вникал без всяких затруднений, ибо сложного в ней ничего и не было. Сами посудите, что уж тут сложного?
Живут в Перигоре два брата: эн Бертран, рыцарь доблестный, разумный и учтивый, и эн Константин, младший того семью годами, для рода почти что бесполезный, ибо осторожен (тут капитан, в угоду рассказчику, захохотал презрительно), можно даже сказать – труслив, войны не любит. Жену свою – и ту как следует любить не может, ибо как можно любить женщину, не любя кровопролития? Супруга же его, дама достойнейшая и несчастнейшая, принесла этому Константину в приданое богатый замок Аутафорт. Такое ничтожество – и вдруг владетель Аутафорта. Подумать смешно!
Бертран сердито фыркнул. Капитан тоже фыркнул.
И еще вина налил себе и Бертрану. От таких разговоров, ей-богу, в горле пересыхает!
Тут лохматый мужлан из кухни вернулся – принес блюдо с холодной бараниной. От препирательств с хозяином совсем осип. Такой скупердяй этот хозяин! Блюдо перед господином своим поставил. Господин достаточно вина выпил, чтобы не заметить, как мужлан изрядный кусок с блюда спер и втихаря сожрать собрался.
Эн Бертран и Хауберт к мясу потянулись. Ножи достали, чавкать начали.
Однако добрая трапеза беседе никогда не помеха. И потому продолжал Бертран печали изливать. Доверительно беседовал с Хаубертом-Кольчужкой, будто с другом задушевным.
…Младший брат – и вдруг владетельный господин! Ладно бы только это! Агнес, супруга его, – дочь сеньора. И получается – что?
– Что? – спросил Хауберт и пристально на Бертрана поглядел, ибо вникать перестал. – Что получается?
– Будто он, мой младший брат, стал как бы моим сеньором – вот что получается! – сказал эн Бертран. – Это противно всем законам Божеским и человеческим.
– Противно, – согласился Хауберт.
– И как есть мы христианские рыцари, – продолжал Бертран, опрокидывая в себя четвертый кубок, – и добрые католики, наша задача… в чем?
– В чем? – с готовностью осведомился Хауберт.
– Отобрать Аутафорт у недостойного младшего брата и отдать тому, кто по праву…
Хауберт взревел от восторга и обхватил Бертрана за плечи, едва не повалив.
– Вот именно! – закричал он.
Юноша-оруженосец взирал на эту сцену холодно и отрешенно. Отец напился и фиглярствовал с грязным брабантцем. Юк Пятнистая Рожа, естественно, в восторге. И «одиннадцать апостолов» – кто сомневается! – тоже. Все до единого.
Под столом, скрывшись от господских глаз, хрустел хрящами лохматый мужлан, торопливо поглощая украденное мясо. Безродный пес, забредший в таверну через открытую настежь по случаю жаркого дня дверь, попытался было оспорить у него кусок, да мужлан так рыкнул (голоден был), что пес отскочил и, тощий хвост поджав, убрался.
Эн Бертран следующий кубок поднял, с кубком Хауберта сблизил, глухой стук из обожженной глины исторгнув.
– А что этот сеньор, – заговорил Хауберт, доказывая, что за нитью беседы следил внимательно и ни одной мелочи не упустил, – отец домны Агнес… Он ведь не позволит такому случиться, чтобы дочь его и зятя из замка выкурили. Как же мы, христианские рыца… то есть, добрые католики, такую богопротивную вещь совершать будем?
Бертран омрачился лицом, свет в глазах его померк – о грустном вспомнилось.
– Эн Оливье, сеньор мой, скончался, – сказал он. – Умер в Святой Земле, благочестивый и отважный муж, каких нынче и не сыщешь. О том дошли достоверные известия. Неужели ты думаешь, Хауберт, что я решился бы нанести ему такое оскорбление, покуда он жив?
– А разве мертвый эн Оливье не будет оскорблен – там, в раю? – спросил Хауберт. Правда, насчет рая он говорил с сомнением, да что с него, наемника неумытого, взять.
– Земные дела не тревожат больше его душу, – уверенно ответил Бертран. – Да и слово я ему дал: не трогать Константина, покуда он, сеньор Оливье, мой господин и крестный, жив будет.
В молчании выпили за душу Оливье-Турка. Воистину – великий человек был.
После же приободрились и о деле заговорили. О расположении Аутафорта, о численности Константиновой челяди, об укреплениях и рвах. И такую осведомленность, такую великую опытность оба выказали, что любо-дорого послушать.
Юк-жонглер на лютне наигрывать стал, под нос бубнить – сочинял что-то. Весело ему. И то правда, не вникать же жонглеру в заботы осады да штурма.
Наконец о том заговорили, что больше всего беспокоило Хауберта: об оплате. Хауберт толстым пальцем перед длинным носом Бертрановым трясти начал и заговорил жарко, с настоящей страстью. Три марки серебром за одного требовал – в год. Византийской монетой.
– Я не могу в деньгах терять, – разливался Хауберт. Многословен стал, малопочтителен. – Сами подумайте, благородный господин. Ну как нам в деньгах терять, когда и дома, в долине Шельды, вечные убытки и никакого прибытку, и дети…
