Текст книги "Героев не убивают"

Автор книги: Елена Топильская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 11

Неприятных разговоров состоялось гораздо больше, чем даже я ожидала. Не считая шефа, двое зональных из городской, зампрокурора города, отдел кадров, несколько назойливых журналистов… Кончилось тем, что я сбежала из родной прокуратуры под благовидным предлогом обсудить план расследования с сотрудниками ФСБ.

Оба чекиста сидели в небольшом, но аккуратном кабинете, где, в отличие от милицейских и прокуратурских помещений, под столами не пылились пустые бутылки, маскирующиеся под изъятые с места происшествия вещдоки, на столах и подоконниках не валялись бумаги россыпью и пачками, и корзина для бумаг была девственно пуста.

Встретили они меня приветливо и сразу стали угощать чаем из красивого сервиза, а не как в милиции – из щербатых сосудов, употребляемых для всех видов жидкости, включая кофе, водку, суп и рассол. За чаем я им рассказала о своих соображениях по поводу возможности расстрела людей в магазине одним из похитителей жены Масловского.

– Ой, Маша, кривите душой, – хитро посмотрел на меня Царицын. – Как это он в магазине своих пальцев не оставил?

– Что вы имеете в виду? – Я уставилась на него, искренне не понимая.

– А гильзы?

– Что гильзы? – Вот тут я покраснела и мысленно обругала себя за это.

– Неужели специалисты Скотланд-Ярда не найдут на гильзах отпечатков? – продолжил Царицын.

Меня окатило волной ужаса. Ко всем моим неприятностям мне не хватало еще утраты вещдоков. Ведь просила Лешку сделать все в обстановке строгой секретности… А как говаривал старина Мюллер, – то, что знают двое, знает свинья.

– Да ладно, Мария Сергеевна, – Царицын подвинул мне конфетку, – не переживайте, никто вас не сдал. Это специфика нашей организации такая, мы должны все знать о людях, с которыми работаем. Чем мы можем помочь?

Справившись с волнением и сразу прикинув, что теперь надо выбирать выражения не только в телефонных разговорах, но и дома, и в кабинете, я попыталась связно объяснить, что надо, конечно, составлять композиционные портреты похитителей и предъявлять их инспектору ДПС, на глазах которого похищение происходило, а также плотно заниматься деятельностью Асатуряна в последний месяц его жизни – распечатки его телефонных разговоров, допрос свидетелей, в чем я рассчитываю на содействие оперативников. А сама я попытаюсь размотать, откуда пошла информация про похищение в прессу. Я уже знаю, что телевизионщикам ее сообщил журналист Трубецкой, поэтому надо закрепить данные, полученные от Скачкова и допрашивать Трубецкого. И не помогут ли мне доблестные чекисты его найти и вызвать.

После этих моих слов Крушенков лениво кивнул в сторону Царицына:

– Ну, это к Андреичу. А Юрий Андреевич Царицын пообещал к завтрашнему дню высвистать мне Трубецкого и спросил, где я предпочитаю его допрашивать – у себя в прокуратуре, у них в ФСБ или в редакции, вернее, в офисе Трубецкого.

Конечно, я выбрала прокуратуру. В ФСБ хорошо допрашивать человека, если от исхода допроса зависит, отметит он пропуск и уйдет или поедет прямиком в изолятор на Шпалерной. А обычный допрос, к тому же достаточно амбициозной личности, вполне может иметь место в нашей обшарпанной прокуратуре, где со стен падает штукатурка, а в период максимальных осадков прямо на посетителей протекает потолок.

Я попросила разрешения позвонить и, порывшись в записной книжке, набрала номер мобильного телефона Елизаветы Энгардт. Мне повезло, она ответила сразу. И даже сразу догадалась, что мне нужен Скачков.

– Маша, я вас расстрою. Он опять в запое, уже второй день на работу не выходит.

– Лиза, а вы не дадите его домашний адрес?

– Сейчас, мне надо порыться. – И после паузы Энгардт продиктовала мне название улицы и номера дома и квартиры.

– С кем он живет, Лиза?

– Насколько я знаю, один. Он развелся год назад, жена уже вышла замуж за другого, квартиру они разменяли.

Я сердечно поблагодарила Елизавету и в ответ услышала:

– Не стоит, Маша, это пустяки. Вы чем сегодня вечером занимаетесь?

– Пока не знаю, – удивилась я, – а что?

– У меня две контрамарки в театр, не могу найти компаньона.

– А на что?

– В том-то и дело, что на оперу. Гастроли Большого. «Дон Карлос».

– И вам не с кем пойти? – поразилась я.

– Дело в том, что у нас народ насчет культурки-то не очень…

– Да уж. Лиза, мне, конечно, очень хочется сходить… Можно, я позвоню ближе к вечеру, когда определюсь?

На этом мы попрощались; мне, конечно, хотелось сходить в театр, но еще больше хотелось сходить туда с Елизаветой Энгардт. Надо будет как-то изловчиться и выбраться. Решив, что я изловчусь, я предложила чекистам сопроводить меня домой к журналисту Скачкову, чтобы допросить его, как предлагает УПК, «по месту нахождения свидетеля». Царицын скривился и сослался на какие-то срочные дела, а Крушенков обрадовался и тут же принял низкий старт.

Через пять минут мы с ним уже ехали к «месту нахождения свидетеля», в новостройки.

– Как тебе с Царицыным работается? – осторожно спросила я Сергея, когда мы отъехали от Литейного на почтительное расстояние.

– Наш ответ Керзону? – усмехнулся Крушенков. – Теперь ты на него решила установочку сделать?

– Да нет, просто тебя я знаю, а с ним не сталкивалась никогда.

– Понятно. Ну, что могу сказать: опер он хороший. Непревзойденный агентурист. Интеллектуал.

– Даже так?

– Ну а как же. В застойные годы университет курировал. Между прочим, юрфак.

– О-о! А как же он к вам попал? Специфика-то другая…

– Ну, с тех пор воды утекло много, кое-что изменилось. Царицын еще хороший вариант, а то нам таких насовали в отдел…

– А чисто по-человечески? Как тебе с ним работается?

– Нормально. Все нормально. – При этом Крушенков не смотрел на меня, а стал вдруг чересчур внимательно следить за дорогой. Я решила больше не приставать к нему с Царицыным.

Много раз я убеждалась, что Крушенков патологически не способен за глаза обсуждать других людей. Если речь идет о лицах, к которым он хорошо относится, любые укусы он в корне пресекает заявлением: «Попрошу о моих друзьях ничего плохого не говорить», или «Этот человек – мой личный друг, и я не хочу слушать про него гадости». Если же обсуждаются неприятные ему особы, он просто избегает разговора.

Мы довольно быстро доехали до нужной улицы, нашли нужный дом в глубине микрорайона и поднялись на четвертый этаж. На звонок нам открыла сухонькая старушка.

– Вам Андрюшу? – спросила она, и мы, переглянувшись, молчаливо решили не показывать удостоверения.

– Вчера заперся у себя, пьет, наверное, – доверчиво продолжала она. – Или спит. Он, когда так долго не выходит, обязательно спит. Бедный парень, – вздохнула она. – А вы с работы?

Мы неопределенно покачали головами, но старушка, видимо, уже для себя решила, что мы хорошие.

– А он один выпивал? – спросила я.

– Вы знаете, я не видела, как он пришел. Но даже если он не один был, они себя очень тихо вели. К нему такие приличные ребята ходят, очень тихо себя ведут. У него все друзья такие интеллигентные, всегда здороваются, обувь снимают…

Сергей попросил разрешения постучать в комнату к Скачкову и долго стучал. А старушка в это время рассказывала нам, какой Андрюшенька хороший сосед, какой он талантливый, на телевидении работает, какой заботливый, всегда ей приносит картошку и хлеб, когда она попросит, и за лекарствами ходил, когда она приболела. А жена у него была ленивая и стервозная; правильно он ее выгнал, она его не понимала… Я поймала насмешливый взгляд Крушенкова, конечно, может, жена и стервозная, только слабо верится в то, что это он ее выгнал, скорее наоборот – раз такой завидный парень до сих пор прозябает в коммуналке, навещаемый только собутыльниками.

– Скажите, пожалуйста, – обратился Сергей к старушке, умаявшись стучать, – а у вас. ключей от его комнаты нету?

Старушка покачала головой.

– Нет, у него замок хитрый.

– А как вы считаете, ничего с ним не случилось?

– Да ну что вы, Андрюша часто пьет, потом проспится – и молодцом, – заверила нас Андрюшина соседка. – А что, передать что-то надо? Вы оставьте, я передам.

Мы переглянулись.

– Мы к вечеру зайдем, – взяла я на себя инициативу.

– Конечно, конечно, – закивала соседка. – А я Андрюше скажу, что вы придете.

Спускаясь по лестнице, мы с Крушенковым порадовались за Скачкова: повезло ему с соседкой. Надо же, запойный, еще и друзей водит алкоголизироваться, а старушка так к нему относится. Хотя если они не буянят и действительно снимают обувь, то старушке тоже повезло с соседом.

– Какие планы? – спросил Крушенков, когда мы оказались на улице.

Я пожала плечами. В прокуратуру возвращаться смысла не было. Если бы я сейчас успела допросить Скачкова, я могла бы после допроса заскочить на работу, бросить там протокол и успеть в театр.

– Сережа, давай попробуем открыть комнату Скачкова. Может, он уже проспался?

– Нас в суд не потащат за нарушение неприкосновенности жилища?

– Рискнем?

– Уговорила. Только давай ради приличия кофейку выпьем, чтобы не сразу возвращаться. Тут за углом есть одна кофейня.

– А ты откуда знаешь? Ты тут уже бывал?

– Ox, Маша, где я только не бывал…

Кофейня оказалась на удивление приличной, особенно для такого Богом забытого района, да еще бармен явно обрадовался появлению Крушенкова и обслужил нас по высшему разряду.

– А в кофейни вокруг Литейного вы, наверное, не ходите? – спросила я, допивая свою чашку. – Вас там всех знают как облупленных. Раньше, пока главк не переехал, зайти нельзя было ни в одно злачное место в окрестности – обязательно наткнешься на опера, беседующего с агентом.

– Да, около «Чернышевской» еще повесили рекламу мобильной связи:

«Позвони своему агенту». Выходишь из метро и думаешь – правильно, нужно срочно позвонить агенту…

– Уголовный розыск все в «Колобок» ходил, а вы куда?

Крушенков усмехнулся.

– А есть одна забегаловка напротив, называется «Элефант»…

– Да, в чувстве юмора хозяевам не откажешь. Но вы там, наверное, с женами встречаетесь?

Минут через сорок мы снова звонили в квартиру Скачкова.

– Не проснулся? – спросили мы старушку, которая была все так же доброжелательна. Она сокрушенно покачала головой.

– Как ваше имя-отчество? – поинтересовался Крушенков.

– Вера Гавриловна, – ответила старушка, и пока мы соображали, как бы обставить поделикатнее планируемый взлом двери свидетеля, Вера Гавриловна оказала неоценимую помощь следствию. Она умоляюще сложила руки и проговорила:

– Ребятки, что-то я волнуюсь. Никогда он так долго не спал. А ну как ему с сердцем плохо, а? Давайте дверь сломаем.

– Говорите, ему может с сердцем плохо стать? – тут же закрепил успех Крушенков.

Старушка энергично закивала головой и буквально заставила Сергея ломать дверь, снабдив всеми необходимыми инструментами. Но еще до того, как замок, крякнув, поддался умелым рукам Крушенкова, я вдруг поняла, что нас ждет там, в комнате журналиста Скачкова. Надо звать понятых и осматривать комнату, потому что Скачков мертв.

Глава 12

Конечно, мы с Сергеем не стали сами осматривать труп. Вызвали местную милицию, убойщики окинули взглядом аскетическую обстановку, скудную закуску на столе и всего одну рюмку рядом с тремя бутылками из-под водки и намекнули, что здесь работа в лучшем случае для участкового. Я Христом-Богом попросила вызвать следователя прокуратуры, судебного медика, криминалиста и составить нормальный протокол осмотра.

– С какой это стати? – хмуро спросил сотрудник убойного отдела.

– Понимаете, он у нас важный свидетель. Мало ли что…

– Давайте так, – убойщик решил не лезть в бутылку, а хотя бы для вида поискать разумный компромисс, – вызовем доктора; если доктор скажет, что тут что-то не так – оформляем, а если скажет, что клиент просто перепил – тогда не обессудьте.

Я с надеждой стала ждать прибытия дежурного медика, моля Бога, чтобы приехал кто-нибудь из хороших знакомых, а пока попыталась объяснить местному оперу серьезность ситуации.

– А вы вообще кто? – поинтересовался опер, мечтая пресечь мою активность.

– Я следователь. Мы приехали его допрашивать…

– Вы из другого района. И вообще свидетель – труп нашли. Вот и сидите тихо.

Даже крушенковское удостоверение на него впечатления не произвело. Он был непреклонен. При этом он и участковый не прекращали шляться по комнате и лапать все, что попадалось под руку. Я с трудом сдерживалась, представляя возможную реакцию на мои замечания. Так я хоть могу наблюдать за обстановкой, а если меня попросят отсюда под предлогом того, что я из другого района, здесь – никто и вообще свидетель, а на самом деле, чтобы пасть не раскрывала, – процесс станет неуправляемым.

Наконец-то возвестили о прибытии дежурного медика. Когда в дверях возникла пухлая фигура Бори Панова, я не смогла удержаться от ликования. Отведя Борю в сторону, я вкратце обрисовала ему ситуацию.

– И чего ты от меня хочешь? – скептически вопросил дежурный медик. – Чтобы я заявил, что твой жмурик прошит автоматной очередью?

– Боря, заяви, что хочешь; мне нужно, чтобы составили нормальный протокол. А если ты скажешь, что здесь алкогольная интоксикация, и убудешь, то на этот труп все плюнут, оставят участкового писать в меру его разумения, и привет.

– А ты что, думаешь, что здесь не все чисто? Что здесь не алкогольная интоксикация?

– Боренька, может, и алкогольная. Меня интересует, с кем он пил и что.

Надо, чтобы пальцы тут взяли и бутылочки упаковали, как следует…

– А ты, конечно, считаешь, что ты одна во всем городе способна работать?

– Ну, местные-то по данному трупу работать не жаждут.

– Ладно, пойдем глянем, а то на нас уже косятся. – Панов повлек меня к трупу.

Надо отдать Панову должное, над трупом он повозился по полной программе. Пока он производил свои малоприятные манипуляции, я отошла к окну, стараясь не смотреть в его сторону. Одно дело выезжать на трупы незнакомых тебе людей, которые действительно можно воспринимать как материал. А вот труп человека, с которым ты не так давно разговаривал, – дело совсем другое. Ты помнишь, как он улыбался, как дергал головой, – а за твоей спиной судебный медик колет ему в глаза пилокарпин и выясняет степень выраженности трупного окоченения, уж не говорю про измерение ректальной температуры…

Закончив возиться, Панов перевернул тело-я услышала, как оно перевалилось на спину, – и подошел ко мне.

– Хоть на куски меня режь, Марья, – пропыхтел он, снимая резиновые перчатки, – пережрал он водки. Ни одного синячка на нем, никаких повреждений на слизистой рта – это уж я, из уважения к тебе, посмотрел, не вливали ли ему насильно. Забудь.

– И правда, Маша, что ты на нем зациклилась, – подхватил неслышно подошедший Крушенков. – Ты же слышала, он был запойный, соседка шума никакого не слышала. Да и мотива, извини, не вижу.

– Ну как же? Он же должен был мне сказать, что Трубецкой слил ему информацию про похищение жены Масловского…

Крушенков подался вперед и издевательски приложил мне ко лбу ладонь.

– Дорогая, ты перегрелась; про то, что он должен был тебе сказать, никто, кроме тебя, не знает. Какие у тебя планы на вечер? Ты, кажется, в театр собиралась? Вот и сходи, развейся, я тебя с удовольствием подвезу.

– Ну что ты, правда, Машка, – подхватил Панов, которому вовсе не улыбалось торчать тут до прибытия дежурного следователя, а потом еще заново описывать трупные явления, – в Джеймса Бонда заигралась? Кому он нужен, этот алкаш?

Они так на меня насели, что я устыдилась своей шпиономании.

Действительно, что это я зациклилась на этом Скачкове. Зато есть повод позвонить Энгардт. Набрав номер ее телефона, я сказала про смерть ее коллеги.

Конечно, Елизавета расстроилась, как любой нормальный человек, несмотря на то что пьяницу Скачкова она явно недолюбливала. Я не стала по телефону спрашивать у нее адрес оператора Васечкина, не желая смерти и ему, хотя сама над собой в душе посмеивалась. Мы с Энгардт договорились встретиться без десяти семь у входа в театр. Я с грустью подумала, что заехать домой переодеться я не успеваю, и Крушенков повез меня на Театральную площадь. По дороге он позвонил Царицыну и порадовал его новостью о гибели потенциального свидетеля. Царицын посочувствовал нам, но тут же похвастался, что на завтра вызвал мне Трубецкого в прокуратуру.

Сравнение внешнего вида Елизаветы Энгардт с моим, хоть она тоже объявила, что не успела переодеться, усугубило мой комплекс неполноценности.

Тем более что все, кто нас встречал на служебном входе и провожал по театру, Елизавету узнавали и бурно выражали по этому поводу восторг, а на меня смотрели как на горничную. Но поскольку у меня был богатый опыт общения с шикарной женщиной Региной, я привычно плелась в тени рыжеволосой Энгардт, уговаривая себя, что я пришла сюда спектакль посмотреть, а не себя показать.

Но Елизавета вела себя как настоящий интеллигентный человек. Когда мы уселись на отведенные для нас места, кстати, неплохие, и стали болтать, я отдала должное ее человеческому и женскому очарованию. Для начала мы перешли на «ты», по ее, кстати, инициативе. Разговаривать с ней было удивительно легко, мы сразу нашли взаимопонимание по совершенно разным вопросам.

Когда началась опера, я со злостью, обращенной к самой себе, отметила, что даже великолепная музыка и непередаваемые голоса исполнителей на фоне прекрасных декораций, не могут отвлечь меня от дурацких мыслей о работе. Я все время виртуально возвращалась в комнату Скачкова и на улицу перед ювелирным магазином, где он сообщил мне такую важную информацию. Елизавета один раз даже пихнула меня в бок, заметив, что я где-то витаю. А в антракте предложила прогуляться до буфета. Я согласилась, думая, что бокал шампанского поможет мне расслабиться. Но дойдя до буфета, мы приуныли:, было похоже, что вся эта толпа заняла очередь к прилавку еще до начала спектакля. Однако переживали мы недолго. Кто-то тронул Елизавету за плечо. Мы обернулись обе; сзади стоял уже знакомый мне Трубецкой. Одет он был опять в какие-то богемные балахоны и стал чем-то меня раздражать в ту же самую секунду, как на него упал мой взгляд.

– Лизонька, голубушка, как я рад тебя видеть! – Он, так же, как и в коридоре телецентра, припал к ее рукам. Но через некоторое время соизволил отвлечься на меня. – Познакомь меня с твоей очаровательной подругой…

– Мария, – представила меня Энгардт, правда, без особого удовольствия.

– Герман. – Он посмотрел на меня обволакивающим взглядом и припал теперь уже к моей руке. – Чудесно; девушки, а не выпить ли нам за встречу по бокальчику хорошего шампанского? – И он повлек нас мимо очереди за шампанским в какие-то кулуары.

– А ты здесь один? – успела спросить Елизавета, и Трубецкой небрежно кивнул куда-то себе за спину. Мы обе, как по команде, проследили за направлением его кивка и увидели грустно стоявшую у окна молоденькую девушку.

Она выглядела очень красивой, одета была в необычное длинное платье и потрясающе причесана.

– А-а… – заикнулись было мы с Энгардт хором, но Трубецкой не дал нам продолжить:

– Подождет.

– Какая красивая у вас спутница, – не удержалась я, – и прическа у нее, пожалуй, даже лучше наряда.

– А! – махнул он рукой. – Она модель, сегодня – прямо с парикмахерского конкурса. Сто пятьдесят шпилек в голове.

– Бедненький, – непередаваемым тоном отозвалась Елизавета, – ты до утра будешь эти шпильки из нее выковыривать…

– А ей завтра опять на конкурс, – точно таким же тоном отозвался Трубецкой, – поэтому я буду иметь ее стоя.

Между ними проскочила такая искра, что я с трудом удержалась от вопроса, не мешаю ли я им. Мы оказались в администраторской, где не заставили себя ждать шампанское и бутерброды с икрой. Когда я допивала второй бокал, отмечая, что шампанское действительно превосходное, у меня мелькнула мысль допросить Трубецкого прямо здесь, но я эту мысль отогнала, поскольку его завтрашний шок по прибытии ко мне в кабинет может дать мне хоть какое-то преимущество.

После третьего звонка мы отставили бокалы и двинулись в зал. Девушка, покорно ожидавшая своего рыцаря, вместо того, чтобы врезать ему по морде, вся прямо засветилась при виде Трубецкого. Он приобнял ее за талию и повел, нашептывая что-то на ушко, – может, извиняясь, а может, говоря гадости.

Но это было еще не все. Поскольку начался спектакль, обсудить Трубецкого мы с Елизаветой не успели. А после спектакля Герман ждал нас на улице. Он махнул рукой в сторону черного джипа и любезно предложил нас подвезти, куда мы пожелаем. Я было обрадовалась, но тут вдруг взбрыкнула Елизавета. Она в довольно резкой форме посоветовала ему не перегружать свой транспорт дамами и, дернув меня за руку, потащила на проезжую часть, где в мгновение ока остановила проезжавшую автомашину, запихнула меня туда, и мы так резко рванули с места, что я даже не успела увидеть разочарованного Трубецкого.

Буквально через пять минут мы остановились на углу Измайловского и Москвиной, и Елизавета вытащила меня из машины.

– Маша, зайдем ко мне? Мне надо успокоиться, а одна я буду на стены бросаться…

Разве могла я оставить Елизавету в такую трудную минуту? Конечно, я согласилась, и вскоре мы уже пили мартини на ее кухне.

– Нет, Маша, ты не представляешь, сколько крови он у меня выпил, – жаловалась Елизавета.

– По-моему, он до сих пор к тебе неравнодушен.

– Да-а, неравнодушен! Это он мягко стелет, а сам только и смотрит, как бы побольнее укусить, куда бы вцепиться! Ты не представляешь, что это за змей!

– Лиза, а ты? Почему ты не можешь спокойно к нему относиться?

– Я?! Я не могу ему простить!.. Если бы ты знала, как он об меня ноги вытирал!..

– Лиза, я не могу себе представить, чтобы кто-то вытирал об тебя ноги!

Вот я – это другое дело…

– Ха! Да об меня вообще всю жизнь мужики ноги вытирают, как о половую тряпку, – пьяным голосом пожаловалась великолепная телезвезда.

– По-моему, ты говоришь ерунду, – не менее пьяным голосом отвечала я, – вот об меня ноги вытирали, это да!

Хорошо помню, что после этого состоялась длительная и ожесточенная дискуссия, кто из нас больше подвергался унижениям со стороны мужчин, с душераздирающими примерами. Я лично с большим удовольствием вспомнила обиды, причиненные мне всеми моими мужиками, причем особенно досталось Сашке. Зато, как я добралась до дому и легла спать, я помню плохо.

Утром я еле продрала глаза и спохватилась, что сегодня мне нельзя опаздывать, ввиду явления важного свидетеля.

К приходу Трубецкого я даже навела суперпорядок у себя в кабинете.

После долгих размышлений я решила его допрашивать в форме. Что поделаешь, не воспринимают мужчины женщин на таких должностях. Им наверняка кажется, что женщина не может мыслить здраво и объективно, и в голове у нее одни побрякушки.

Хотя, может, и правильно. Я со смехом вспомнила случай, который имел место много лет назад и научил меня не заниматься своей внешностью на работе при открытых дверях.

Я была молодым следователем и в тот день дежурила по району. Утром мне позвонили из территориального отдела милиции и порадовали тем, что мне есть работа – дело по сопротивлению работнику милиции. Злодея вместе с потерпевшим милиционером обещали привезти ко мне в прокуратуру, что было весьма удобно, но извинялись и просили подождать до обеда, так как машина в разгоне.

А поскольку на день дежурства я, уже наученная горьким опытом, никаких дел не назначала и свидетелей не вызывала (по закону подлости можно все свое дежурство просидеть в прокуратуре, изнывая от отсутствия происшествий; но если уж ты решил кого-то вызвать и допросить, уж будь уверен, что происшествия посыплются, как из рога изобилия, еще до того, как ты утром переступил порог прокуратуры), до обеда мне предстояло промаяться от безделья. И я решила заняться тем, на что мне дома времени не хватало: накрасить ногти. Сняв заранее припасенным ацетоном облупившийся лак, я аккуратно покрасила ногти свежим, для сушки лака растопырила пальцы над девственно чистым столом, подготовленным к работе по дежурному материалу, и как раз в этот момент распахнулась дверь, и два милиционера ввели сопротивленца – машина нашлась гораздо раньше обеда. Я извинилась и, размазывая непросохший лак, приступила к выполнению следственных действий.

Возбудив дело, я взяла со злодея подписку о невыезде, выдала ему запрос на работу и велела через неделю принести характеристику.

А на следующий день я разбирала вешдоки и сковырнула лак с ногтя. Благо флакончик с лаком был под рукой и я никого из посетителей не ждала, я уселась за стол, подкрасила дефектный ноготь и стала ждать, когда лак высохнет.

И надо же было такому случиться, что сопротивленец прибежал в прокуратуру с характеристикой не через неделю, как договаривались, а именно в тот день. Он, нежданный, распахнул дверь моего кабинета и увидел следователя, сидящего все в той же позе, с растопыренными пальцами, с высыхающим лаком на ногтях. Что он должен был подумать про такого следователя? Разумеется, только одно: что я целыми днями крашу ногти вместо того, чтобы расследовать дела.

Конечно, после этого красить ногти на работе я не перестала, но приучилась для маникюра запираться в кабинете.

Зная со слов Антона Старосельцева, как Трубецкой относится к женской карьере, и особенно наслушавшись Елизаветиных страшилок, я заранее приготовилась к его колкостям и представила, как он будет пытаться меня унизить. Но не могла отказать себе в удовольствии похихикать над тем, в какой шок он впадет, обнаружив, что обгаженная им в прессе следователь Швецова – та самая Машенька, с которой он был столь галантен в опере.

И вот в дверь постучали, и, дождавшись моего разрешения, в кабинет вошел Герман Трубецкой собственной персоной. И я поразилась, насколько одежда меняет человека. На нем был прекрасно сшитый строгий костюм, белая рубашка, галстук с каким-то изысканным рисунком, и по тому, как он прошел от двери до стола, протянул мне свой паспорт и присел напротив, я увидела, что он умеет носить такие костюмы и носит их с удовольствием.

При этом Трубецкой выиграл не только первый, но и второй раунд, ни жестом, ни взглядом не показав, что мы с ним где-то встречались. Ну что ж, я тоже решила не признаваться в нашем знакомстве и надеялась, что хотя бы этим, в свою очередь, его разочаровала.

Открыв его паспорт, я для начала отметила, что там указана фамилия – Трусов, а потом внимательно просмотрела все до единой страницы, проверив наличие фотографий, штампа о регистрации, и не смогла отказать себе в удовольствии рассмотреть печати загсов – о браке и разводе. Нового штампа о браке, после развода с Энгардт, не было.

Трубецкой терпеливо ждал, пока я изучу его документ. Я достала протокол допроса и, глядя в паспорт, заполнила графы с данными о личности. Потом огласила текст предупреждения об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний и за дачу ложных показаний и содержание статьи пятьдесят первой Конституции, о том, что он вправе не свидетельствовать против себя и своих близких. Трубецкой послушно расписался в указанных мной местах по-прежнему не говоря ни слова, отложил ручку и стал смотреть мне в глаза с выражением пай-мальчика.

– Вам рассказали, зачем я вас вызвала? – спросила я Трубецкого, придвигая к себе протокол.

– Рассказали, – кивнул он, – и если честно, я удивлен, что вы не отменили вызов.

– Интересно, почему я должна была отменить вызов? – поддалась я на провокацию. А надо было приступать к допросу, без всяких лирических отступлений.

– Вы же юрист, Мария Сергеевна. Вы должны были предвидеть, что я заявлю вам отвод. Ведь между нами неприязненные отношения из-за моей публикации о вас.

– Герман Витальевич, – покачала я головой, – вы ведь тоже юрист. Разве вы не знаете, что свидетели у нас не обладают правом отвода следователя?

– Хорошо, я давно уже не занимался юридической практикой и неверно сформулировал. Вы сами должны заявить о невозможности допрашивать меня в связи с тем, что между нами неприязненные отношения.

– То есть вы хотите сказать, что испытываете ко мне неприязнь?

– Я? Упаси Боже… – рассмеялся Трубецкой, запрокинув голову, и я не могла не отметить, насколько он все же обаятелен.

– Значит, вы ко мне неприязни не испытываете, – констатировала я. – Но и я к вам неприязни не испытываю. Тогда о каком отводе речь?

– Вы не испытываете ко мне неприязни? – Трубецкой даже крутанулся на стуле. – Может быть, вы не читали мою статью?

– Читала, Герман Витальевич.

– И спокойно ее восприняли?

– Нет, очень расстроилась.

– Вот именно. Значит, все-таки обозлились на меня.

– Нет.

– Я вам не верю!

– Это ваше личное дело.

Трубецкой уставился на меня с недоверием:

– То есть вы на меня не обиделись?! Как такое может быть?

– Послушайте, Герман Витальевич, у вас что, был заказ меня обидеть, когда вы писали эту статью? Что вы так негодуете? Не обиделась я, потому что считаю, что вы абсолютно правы. Я по своей вине попала в эту ситуацию, и гневаться на вас было бы по-детски.

– Но статья написана в таком тоне… Меня позабавило, что он вроде как начал уже извиняться.

– Да, тон, конечно, неласковый, но для критической статьи вполне допустимый.

– Ну что ж, один-ноль в вашу пользу, – Трубецкой развел руки. – Допрашивайте.

– Собственно, у меня только один вопрос: откуда вы узнали о похищении жены Масловского?

– Из вечерней программы городской информационной службы, из уст Лизоньки Энгардт, как вам известно – моей бывшей жены, – мило улыбаясь, отчеканил Трубецкой.

– Да? А вот журналист, делавший репортаж с набережной, утверждает, что ему об этом происшествии сообщили вы. – Говоря это, я уже понимала, что проиграла.

– И вы можете предъявить мне показания этого журналиста? – как я и ожидала, парировал Трубецкой. Я бы его уважать перестала, если бы он этого не спросил.

– Я вам не обязана предъявлять какие-либо показания, – сопротивлялась я, скорее из приличия.

– А можно полюбопытствовать, что это за журналист?

– Ну-у, Герман Витальевич, осечка, – протянула я, – как же вы не помните, что это за журналист, если вы смотрели новости, из которых узнали о похищении?

– Никакой осечки, – спокойно ответил Трубецкой. – Я до сих пор нежно отношусь к Лизе, и если она ведет программу, смотрю только на нее. А кто делал репортаж, мне и ни к чему…

Черт! Черт, черт! Мне надо было это предвидеть! Почему я была так уверена, что Трубецкой мне сдаст все свои источники информации? Теперь надо осторожно выяснять, знает ли он уже о смерти Скачкова.

Я вытащила из ящика стола бланк протокола очной ставки и положила перед собой.

– Герман Витальевич, вы готовы к очной ставке с журналистом? – спросила я, заполняя «шапку» протокола: дату, место и время проведения следственного действия, и свою фамилию.

Герман Витальевич и глазом не моргнул: