Текст книги "Овечья шкура"

Автор книги: Елена Топильская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– И на том спасибо, – пробормотал Лешка, а Васильков посмотрел на Алису с возросшим интересом. Улучив момент, когда Алиса отвернулась, я строго погрозила ему пальцем, а он отчетливо изобразил на лице выражение ангела с крыльями, не подозревающего о половом различии.

– Ну что? – я в упор посмотрела на Василькова. – Ищем Александра Петрова?

– Ищем, – легко согласился Васильков и игриво посмотрел на Алису. Я из-под стола показала ему кулак.

Выглянув в окно, я обнаружила, что уже стемнело. И Алиска тоже грустно поглядывала в вечернюю темень. Я попросила Горчакова проводить Алису, но Васильков вскочил быстрее:

– Я провожу!

Мысленно выставив Василькову неприличный диагноз, я в корне пресекла его попытки увязаться за несовершеннолетней девочкой, выпихнула Алису домой в сопровождении надежного отца семейства Горчакова (во-первых, в педофилии он замечен не был, а во-вторых, ему и Зои многовато, на дополнительные амурные телодвижения он уже не способен), а Василькова заняла выработкой плана на завтра. Договорившись с утра поехать в контору Вараксина, Шиманчика и Крас-ноперова, мы стали обсуждать, как нам искать Александра Петрова.

Конечно, нам надо было восстанавливать Катины последние дни буквально по минутам Алиса смотрела в корень. Но в первую очередь надо было искать этого загадочного Петрова, почему-то записанного на букву “В”.

– Может, это с его работой связано? – предположила я.

– Может, – вяло согласился Коленька, – только не забудь, что Кате было пятнадцать лет. Всего пятнадцать. И судя по тому, что ты мне рассказываешь, это была не прожженная телка, а ребенок по сути. Так что если к ней кто-то и клеился, то это наверняка был не взрослый мужик, а пацан какой-нибудь из соседней школы. Поэтому на место работы не рассчитывай.

– А что тогда? “В” – это обозначение места встречи?

– Допустим, – сказал он. – Или просто парень раскрыл первую попавшуюся страницу и свое имечко вписал. И эта буква “В” ничего не значит.

Да, к сожалению, такое, как правило, бывало гораздо чаще: то, что казалось на первый взгляд серьезной зацепкой, на самом деле ничего не значило.

– А может, все-таки он не пацан? Мы ж забыли про вторую девочку, как ее – Коровина? – спохватилась я.

– Маша, это все вилами по воде писано. Мало ли что, может, наш розыскник и вправду колготки перепутал или не те в морге получил.

– А мои таблицы с типичными версиями? По ним получается, что он не пацан. Ему лет двадцать семь – двадцать восемь.

– А что еще говорят твои таблицы?

– Коленька, к сожалению, пока ничего! А вот если мы найдем еще хотя бы один случай, информации будет больше.

– Давай искать, – жизнерадостно подытожил Коленька. – Блин, ну почему как мне искать, так обязательно “Александр Петров”. Нет, чтобы он был Иннокентий Шнипельсон… Причем один такой в Санкт-Петербурге…

– Уж лучше помечтай, чтобы он пришел с повинной, – вздохнула я.

Он довез меня до дома, причем у парадной активно понапрашивался ко мне в гости. Я только посмеялась. Но и Коленька не расстроился, гуднул мне на прощание автомобильным клаксоном, пообещал завтра забрать меня из дома и уехал.

Войдя в квартиру, я поняла, как устала. Засовывая ноги в тапочки, я с грустью подумала, что стала уставать гораздо сильнее, чем десять лет назад. Хотя сегодняшняя усталость была вполне оправданна – еще бы, два таких ударных допроса за один день.

Ребенок играл в “Плейстейшен”. На меня он внимания не обратил.

– Ты ел? – спросила я, пробираясь мимо него через клубки проводов. Гоша издал какой-то сложный звук, который можно было принять и за “да”, и за “нет”, и, что было наиболее правильным, – за вежливую интерпретацию пожелания “мама, отвяжись”.

И верно, чего спрашивать. Сейчас зайду на кухню и с ходу определю, ел ребенок или нет: если есть грязная посуда, значит, ел. Если нету, значит, не ел. Вариант, при котором он поел и помыл за собой посуду, исключается напрочь, этого не может быть, потому что не может быть никогда.

Моя руки в ванной, я краем глаза заметила кучку грязных ребенкиных трусов и носков. Так. Сегодня еще предстоит стирка. Надо как-то расслабиться; хоть на этот раз я появилась дома не к полуночи, а во вполне приличное время, я была совершенно не готова к домашним работам и сама себя ощущала шкуркой, набитой усталостью.

Как там мне Регина советовала – если у тебя дома пыль лежит, ляг рядом с ней и отдохни, – вспомнила я и из последних сил набрала номер ее мобильного.

– Ты где? – спросила я, как только подруга отозвалась.

– Проезжаю мимо тебя, – отозвалась Регина так кокетливо, как будто разговаривала не со мной, а с заграничным миллионером, перспективным в матримониальном смысле. Вот настоящая женщина, с завистью подумала я. У меня-то самой сейчас вряд ли повернулся бы язык так разговаривать даже с натуральным заграничным миллионером, перспективным в матримониальном смысле.

– Может, заедешь? – вяло спросила я.

– Да без проблем, – заявила Регина, – через пять минут буду. У меня бутылка “Шабли” тут в машине завалялась, из дьюти-фри.

Я отложила телефонную трубку и закрыла глаза. Классно, подумала я, вытягивая ноги. Сейчас мы с ней выпьем, и я расслаблюсь. Хотя на самом деле предвкушала я совсем другое. Естественно, меня распирала история, в которую были замешаны Стеценко и букет. Я ощущала настоятельную потребность с кем-то поделиться, но не с Гошкой же. А друг и коллега Горчаков и так был в курсе.

Приехала душистая и пушистая Регина, с идеальным макияжем и аккуратным маникюром. Мазнув взглядом по ее блестящим, как леденцы, ногтям, я быстро спрятала за спину руку с содранным в интересах следствия лаком. Но Регина все равно углядела этот косметический беспорядок и неодобрительно поджала губы. Я покорно склонила голову – на дворе вечер, а Регина, в отличие от меня, выглядит так, будто визажист-стилист выпустил ее из своего кресла ровно пять минут назад.

– Регина, ты сама красишься? – поинтересовалась я, вешая на плечики ее плащ.

– А кто ж меня накрасит? – удивилась она.

– То есть к визажисту ты по утрам не ходишь?

– Да ты что! – возмутилась она. – Я же профессиональный визажист сама. Хочешь, тебя накрашу?

Мне хотелось. Но я испугалась перспективы смывать свой дневной макияж, краситься снова и еще раз умываться. Однако не тут-то было. Регина в мгновение ока разложила на кухонном столе все свои визажистские причиндалы, которые, как я поняла, она таскает с собой на все случаи жизни, ваточкой, смоченной в какой-то ароматной жидкости, ликвидировала то, что я сегодня утром по-дилетантски нарисовала на себе, и стала тихо поглаживать меня какими-то кисточками по лицу. При этом она не забывала отпивать из бокала “Шабли”. Я тоже отпивала это самое “Шабли”, закрыв глаза и полностью доверившись Регине. И, как оказалось, зря.

Она умышленно посадила меня спиной к зеркалу, чтобы я не видела промежуточных стадий процесса, и даже палитру с разноцветной косметикой задвинула мне в тыл.

– Зачем ты мажешь веки коричневыми тенями? – спрашивала она между делом. – Тебе надо класть сначала бежевый, а потом, выше к бровям, розоватый тон. Давай я тебе брови выщиплю, а?

– Не надо, – лениво отвечала я. И Регина, приговаривая: “Ну, не надо – так не надо”, – продолжала малевать на мне новую Швецову по своему разумению, гармоничную и раскованную женщину будущего.

А я с закрытыми глазами рассказывала, как влипла сегодня со Стеценко.

Регина слушала с интересом, но в ее репликах по этому поводу сквозил скепсис.

– Зачем тебе Стеценко? – спрашивала она с той же интонацией, что и насчет теней. – Тебе нужен нормальный спонсор. Тебе лет-то уже много, а шубы еще ни одной. Букетики – это, знаешь, так, силос. Мужчина – я имею в виду настоящего мужчину – должен надеть тебе бриллианты на пальцы. У тебя, между прочим, лак с ногтя содран. На такие пальцы бриллианты тебе никто не наденет. Не говоря уже о том, что ты лицо официальное, неприлично с неухоженными ногтями на работу ходить.

– Оставим в покое мои неприличные пальцы, – вяло огрызалась я, – но спонсор из мехового магазина мне даром не нужен. Если человека не любишь…

– Вот именно, – подхватила Регина. – Если человека не любишь, то остается брать от него подарки.

– Ага, а потом он скажет: “Кто женщину ужинал, тот ее и танцевать должен”, да?

– Ну-у…Такое не исключено.

– Ну вот. А я, может, не хочу давать поцелуи без любви.

– Ой-ой-ой! Чернышевского она цитирует! Ты еще “Домострой” вспомни! Эту… Как ее? “Русскую правду”! – прикрикнула подруга. – Тысячи или даже миллионы женщин каждый день отдаются ненавистным рожам, потным и вонючим, пьяным и нищим. И даже не за меховое манто. И не за бриллианты. А всего лишь за счастье быть при мужике. Я имею в виду замужних страдалиц.

Ага, подумала я, у Регины период отрицания ценностей брака. На той неделе институт семьи был провозглашен священным, и моя дорогая подруга, забыв про свои пятнадцать замужеств, три из них официальных, состроив честные глаза, утверждала, что порядочная женщина должна выходить замуж только один раз в жизни и прожить с мужем до гробовой доски. “Вот, например, как я”, – заявила Регина, имея в виду своего безвременно почившего мужа. Поэтому я не стала уточнять, до чьей гробовой доски должна дожить честная женщина. В противном случае, – продолжала эта пуританка, – она недостойна даже гореть в аду и должна мыкаться по чистилищу до тех пор, пока не придумают подходящего по своей гнусности местечка для наказания таких распутниц.

– Вот посмотри на меня, – говорила Регина уже сегодня, делая завершающий глоток белого вина. – Достойного меня мужчину я могу прождать всю оставшуюся жизнь. И не дождаться.

– Точно не дождешься, Регина, – искренне ответила я, любуясь ее яркой внешностью, ухоженностью и шармом, и припоминая всех ее, да, в общем, и моих знакомых мужиков. Рядом с такой женщиной смотрелся бы Зорро, какая-нибудь Верная Рука – друг индейцев, или кто там еще, мужественный и ослепительно черноволосый, скачущий на горячем мустанге по прериям…

– И что ж мне, из-за этого, ходить в китайском пуховике? И в пластмассовой бижутерии?

– А самой заработать? На меха и бриллианты?

– Вот ты, Машка, совсем уже двинулась без мужика, – поморщилась женщина всех времен и народов. – Такие, как ты, заставляют нацию деградировать и принудительно стирают половые различия. Мужикам ведь стоит намекнуть, что женщина сама может заработать на приличную жизнь, как они расслабятся. Такие, как ты, лишают мужчин стимула к жизни. Выхолащивают их мужское достоинство.

Мне стало смешно.

– Да? Ну тогда не достоинство и было. А потом, где это написано? Что мужчина должен зарабатывать на меха, а женщина – принимать подарки? Почему не наоборот?

– И не просто принимать, а благосклонно принимать, – уточнила Регина с видом магистра философии. – Это написано в Библии.

– Что-то я сомневаюсь.

– Ну, какая разница, где это написано. Есть же неписаные законы…

– А может, я с ними не согласна?

– Тем хуже для тебя, – подвела итог Регина и быстро сменила тему. – Можешь посмотреть на себя, полюбоваться.

Я развернулась к зеркалу и, рассмотрев себя, подумала, что если работа визажиста заключается в том, чтобы открыть клиенту глаза на недостатки его внешности и лишить последних остатков уверенности в себе, а также и надежды на мало-мальское счастье в личной жизни, то можно считать, что Регина своей цели достигла.

– Ты считаешь, что мне идет такой макияж?

– А что? – удивилась Регина. – По-моему, нормально. В конце концов, ты никогда красавицей не была…

– Типа – нечего и начинать? – нервно осведомилась я.

– Зато косметика – наикачественнейшая, – успокоила меня подруга.

Лучше бы она существовала отдельно от меня, подумала я, но не стала выяснять отношения.

– А где чадо твое? – спросила Регина, складывая свои негуманные визажистские орудия в чемоданчик.

– Доделывает уроки и ложится спать.

– Есть проблемы?

– Есть. Учителя жалуются.

– На что? – заинтересовалась Регина; поскольку ее младший сын был практически ровесником моего Гошки, мы с ней всегда готовы были поговорить на эту тему.

– Мороженое жрет на уроках, по школе бегает.

– Ха, – фыркнула Регина. – Это разве проблемы? Школу еще не поджег? Учительницу не изнасиловал?

– Тьфу, что ж ты говоришь?!

– Ночует дома?

– Как видишь.

– То-то же. Вот у нас проблемы. Мой младший у девочек ночует. И ничего не сделать.

– Как это?

– Вот так. Звонит мне вечером и сообщает, что домой на ночь не придет.

– Ни фига себе! А хоть у одной девочки ночует? Или у разных?

– У разных, – вздохнула Регина. Я задумалась, представив, что бы я ощущала, если бы мой свиненок с абсолютно детским взглядом не пришел ночевать, оставшись у девочки. Мне ничего не оставалось, как посочувствовать Регине. Я и посочувствовала, отметив, что раз не у мальчиков он остается ночевать, то это еще не самый плохой вариант.

После того как Регина ушла, я отправилась в ванную и с большим удовольствием стала смывать с себя все это великолепие. Умывшись, я понравилась себе гораздо больше, поскольку перестала походить на инопланетянина с розовыми глазами.

Рассматривая себя в зеркало, я услышала за спиной шарканье тапочек. В ванную заглядывал мой заспанный сыночек в трусах и халате.

– Ты чего? – спросила я, удивляясь, чего ему надо посреди ночи.

Щурясь на яркий свет, он пробормотал:

– Я просто… уже спал, но вдруг вспомнил, что у меня на завтра… в общем, нет чистых трусов и носков…

– Ну и что?

– Ну вот я и пошел посмотреть… не появились ли… каким-то чудесным образом на батарее чистые трусы и носки…

Гениальная фраза, с гордостью подумала я. Мужчина растет, одно слово. Не постирать пошел себе трусы на завтра, а проверить, не постирались ли они в результате волшебства.

– Нет, сыночек, – ответила я ему, еле сдерживая улыбку. – Чудесный образ еще не брался за стирку. Сейчас постирает. Иди спать.

Совершенно удовлетворенный, ребенок повернулся крутом и пошаркал в теплую постельку. А я открыла новую коробку стирального порошка. Завтра трусы и носки чудесным образом должны появиться на батарее.

* * *

Утро нового рабочего дня ознаменовалось визитом однокурсника Паши Гришковца, вместе с уголовным делом по факту убийства гражданина Шиманчика, и с коробкой вещественных доказательств в придачу. Я подивилась расторопности Гришковца, и на секунду зажмурилась, представляя выражение лица родного прокурора.

Пашка с интересом оглядел мой кабинет, не отказался от чаю с печеньем и в ходе чаепития задал пару дежурных вопросов про личную жизнь. Отвечая на его вопросы, я пригорюнилась. Конечно, я не собиралась вот так сразу выкладывать ему все свои проблемы, но, по большому счету, хвастаться было нечем. Однако Пашка злорадствовать не стал, а сочувственно покивал мне и заявил, что такой женщине, как я, тяжело рассчитывать на счастье в личной жизни.

– Это еще почему? – подозрительно осведомилась я, на всякий случай поджав губы и ожидая подвоха.

Но Пашка простодушно сказал:

– Ну, к тебе так просто не подойдешь.

– Почему это? – стала допытываться я, заволновавшись еще больше.

– Ну-у… Ты такая…

– Какая? – вцепилась я, как клещ, в Пашку.

– Ну-у… Такая. Деловая… Самостоятельная, – наконец сформулировал Гришковец, чем несказанно удивил меня.

– А что, если я деловая и самостоятельная, ко мне и подойти нельзя?

– Ну да. У тебя на лице написано, что ты спокойно проживешь без мужика, – порадовал меня Гришковец тонким психологическим наблюдением.

Я задумалась. И даже встала и подошла к зеркалу, чтобы проверить, действительно ли на моем лице написано такое. Но увидев свое отражение, забыла про цель проверки. При безжалостном дневном свете синие круги у меня под глазами выглядели просто неприлично. Вот они, поздние бдения над корытом, распитие “Шабли” после полуночи и визажистские экзерсисы. Я обернулась к Пашке:

– Послушай, Паша, а такие синячищи на морде мужиков не отпугивают?

– Чего на морде? – удивился он, пристально вглядываясь в меня.

– Ты что, не видишь? – я даже обиделась и, подойдя к Пашке, наклонилась прямо к его лицу, чтобы он как следует рассмотрел мой физический изъян. Именно в этот момент в кабинет влетел Горчаков и, видимо, решил, что я заболела нимфоманией. Но, между прочим, извиниться за бестактное вторжение и не подумал. Гришковца он, естественно, знал, поэтому морду ему бить не стал, но живо включился в обсуждение моих шансов на устройство личной жизни. Оба они сошлись на том, что никаких синяков у меня под глазами нет (все-таки у мужиков что-то не в порядке – то ли со зрением, то ли с мозгами), зато выражение лица оскорбительно для противоположного пола.

Я поклялась им страшной клятвой, что и в мыслях не держала никаких оскорблений, хотя про себя признала, что это явно вылезает подсознательное – не пренебрежение даже к мужикам, а инстинктивное недоверие. Или нет, не недоверие, а… Я снова задумалась над определением, а Горчаков с Павлом сказали, что оскорбительное выражение моего лица усугубилось.

Пока я искала нужное слово, Горчаков без отрыва от общения пожрал недельный запас печенья, с утра закупленный мной в булочной, выхлебал две бадьи крепкого чаю и стал активно интересоваться ходом расследования по делу Кати Кулиш. Видимо, Алиса произвела на него нешуточное впечатление.

Пашка тоже стал интересоваться ходом расследования по делу Кати Кулиш, несмотря на то что до приезда к нам в прокуратуру слыхом про Катю не слыхивал. После того как я отчиталась, разговор сам собой перекинулся на сексуальных маньяков, и Пашка рассказал, что у них летом какой-то недоносок приставал к барышням, загорающим “топлесс”, но ничего такого не делал, просто набивался с разговорами. Горчаков высказался в том смысле, что человек, специально выбирающий красоток ню, чтобы поговорить, болен уже по определению. Гришковец горячо с ним согласился. И уточнил, что недоноска так и не поймали, хотя заявлений было штук шесть или семь.

Я отметила про себя, что надо бы поинтересоваться этими заявлениями, но тут же про них забыла, поскольку в кабинет заглянул родной прокурор Владимир Иванович. Я обмерла и затаилась, предоставив Пашке Гришковцу самому объясняться по поводу нового дела. Но шеф ругаться не стал, присел к столу, заглянул в пустую горчаковскую кружку и со вздохом ее отставил.

– Ну что там у вас? – спросил он, глядя попеременно то на меня, то на Лешку, то на Гришковца.

Мы с Гришковцом в два голоса стали рассказывать Владимиру Ивановичу про убийство Шиманчика, шеф, как всегда, слушал с рассеянным видом, а потом вдруг спросил:

– Кровь из машины на экспертизу направили?

Гришковец закивал:

– А как же! Я сразу эксперту отдал смывы, еще при осмотре машины…

– Смывы? – нахмурился шеф: он-то нас всегда учил, что смывы и соскобы берем только в самых крайних случаях, если нет возможности взять следоноситель-фрагмент ткани с пятном или кусок пола, или вылом стены и тому подобное.

– С “торпеды” и с руля, – отчитался Гришковец голосом отличника. —А с сидений и с коврика, с пола вырезал объекты со следами крови.

– Со всех пятен взяли образцы? – допытывался шеф.

Гришковец на секунду задумался, потом тряхнул своей буйной шевелюрой.

– Со всех. – И тут же задал вопрос, как бы в пространство: – А зачем со всех-то? Ясно же, что там кровь Щиманчика…

Шеф посмотрел на него долгим взглядом, снова вздохнул и двинул по столу Лешкину кружку.

– Вот так, с вашим упрощенчеством, вы когда-нибудь развалите следствие, – еле слышно пробормотал он, адресуясь также к пространству, которого в моем кабинетике было не так уж много. Пожевав губами, он поднялся и направился к двери. Уже у самого выхода шеф обернулся и, посмотрев на меня сочувственным взглядом, тихо сказал:

– Мария Сергеевна, плохо выглядите. Синяки у вас под глазами, вы в зеркало-то хоть смотритесь?

– Владимир Иванович, у меня голова болит с утра, – стала лепетать я, – три таблетки выпила, и никакого эффекта…

Шеф с серьезным видом кивнул.

– Таблетки – это хорошо. А вы спать больше не пробовали? Говорят, помогает.

С этими словами он вышел и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Но мне слова родного прокурора запали в душу. Как только в коридоре смолкли его гулкие шаги, я как банный лист пристала к Гришковцу, чтобы он позвонил на экспертизу и спросил, чья кровь в пятнах.

Гришковец вяло отбивался, доказывая, что так быстро эксперты не успели даже распаковать вещдоки, не то что их исследовать, но потом понял, что меня можно только задушить, иначе избежать выполнения моих просьб невозможно, и сдался.

К тому же он чувствовал себя виноватым за то, что скидывает мне дело, так что не прошло и пятнадцати минут, как он набирал номер экспертов-биологов.

Поговорив немного, он с озадаченным видом положил трубку.

– Ну что? – спросила я, но ответа сразу не получила, поскольку тугодум Гришковец собирался с мыслями. Наконец он оборотился ко мне. Озадаченное выражение не покидало его лица.

– Ну, говори уже, не томи! – потребовала я, и Гришковец сказал. После этого озадаченное выражение плавно перетекло на наши с Лешкой физиономии.

– Там в одном пятне кровь мужская, по группе совпадает с Шиманчиком, – нараспев сообщил Гришковец, – а в остальных пятнах кровь женская, трех разных групп.

Мы с Горчаковым переглянулись. Тьфу, подумала я, не хватало мне еще, чтобы Шиманчик оказался кровавым маньяком, поедавшим в своей машине девственниц в свободное от торговли секонд-хендом время.

– Хо-хо, – сказал Лешка, – то ли ты еще найдешь в машине Вараксина…

Я хотела его треснуть, но раздумала. Машину Вараксина действительно надо осматривать. И офис торговли секонд-хендом тоже надо осматривать, и жилища их обоих – Вараксина и Шиманчика – тоже бы неплохо осмотреть. Пойти с Людой Хануриной на рынок, где продаются кроссовки, такие, какие она видела на предполагаемом преступнике. И по Кате Кулиш срочно надо работать, допрашивать всех ее подружек, Александра Петрова этого пресловутого устанавливать… Господи, как разорваться, чтобы успеть все? При этом я даже побоялась взглянуть в сторону сейфа, где покоились еще тринадцать дел, ожидающих расследования; а ведь по трем из них сроки были уже наносу.

По коридору кто-то пронесся, в направлении моего кабинета, и я даже вздрогнула, этот топот показался мне прямо-таки шагами судьбы. И точно, дверь распахнулась и на пороге показалось довольное лицо Коленьки Василькова. Он вошел, размахивая сколотыми листами бумаги – материалом по факту обнаружения трупа девочки Зины Коровиной. Вот и еще работенка…

Васильков плавно влился в нашу теплую компанию, оперативно обсудил с Гришковцом и Лешкой убийство Шиманчика и ввел их в курс дела по трупу Зины Коровиной.

– Коленька, а кто вообще такие эти торговцы секонд-хендом? – спросила я, не давая разговору уйти в сторону. – Как они нашли друг друга? Где познакомились?

– А… – Коленька махнул рукой. – Я забыл тебе сказать, они же все одноклассники. Дружили и после школы, армию отслужили и начали вместе заниматься бизнесом.

– А больше они ни с кем в школе не дружили? – невзначай поинтересовался Горчаков.

Я им восхитилась: правильно, если все они добровольно садятся в машину вместе с убийцей, значит, знают его давно и хорошо. Играли в одной песочнице, учились в одной школе, служили в одном полку. Нет, пока информации мало для версий, мысли разбредаются, как овцы на лужайке. Кстати, у Василькова был готов ответ и на этот вопрос:

– Я весь их класс нашел. Кого лично, кого по фотографиям – показал Людмиле, она же видела того, кто уводил ее Вараксина. Никого не опознала.

– Ну, это еще ни о чем не говорит, – начал было Паша Гришковец, но мы все дружно его оборвали. Горчаков и Васильков разъяснили ему, что если Люда Ханурина никого не опознала, значит, там этого человека нет. Уверенность – сто двадцать один процент.

Наконец Гришковец вспомнил, что неплохо бы и ему поработать, выпил еще чашку чаю и откланялся, пообещав предоставить мне исчерпывающие сведения по заявлениям оскорбленных девушек, к которым приставал любитель поговорить. Стараясь не думать о том, что мы можем найти в машине Вараксина, я попыталась распланировать ближайшие дни, безнадежно забитые самой срочной работой.

На сегодня – осмотр офиса торговцев секонд-хендом и машины Вараксина.

– Слушай, она хоть в наличии? Никто ее не угнал, не взломал? – осведомилась я у Василькова.

– Не волнуйся, она стоит возле дома, где Люда живет. Люда за ней присматривает, машина на сигнализации.

– Так, одну минуточку, – вмешался Горчаков. – Вы хотите сказать, что убивец грохнул Вараксина, отвез его труп куда подальше, после чего не только вернул машину, откуда брал, но и аккуратно поставил ее на сигнализацию? А ключики от машины случайно в почтовый ящик не кинул?

– А это мысль, – задумчиво сказал Коленька. – Надо посмотреть в почтовом ящике. Дай-ка, я Людмиле позвоню, пусть проверит.

Он присел к телефону, набрал номер, причем, как я заметила, с прозвоном, – выждал три гудка и положил трубку, а потом набрал еще раз и поставил перед Людой задачу. Мы честно выждали, пока Люда сходит на лестницу и проверит почтовый ящик, и наше ожидание было вознаграждено: позвонив, она отчиталась, что в почтовом ящике действительно лежат ключи от машины.

– Ну и как это понимать? – задала я риторический вопрос.

Коленька пожал плечами, а Горчаков пробормотал:

– Наука здесь бессильна. Если только ваша Люда вас не дурит.

Честно говоря, и у меня такая мысль промелькнула, буквально на долю секунды. Но Васильков даже не стал утруждать себя возражениями. Для него ситуация с Людой представлялась очевидной.

– Васильков, а ты колготки пресловутые привез по Коровиной? – спохватилась я. Надо бы сравнить колготочки, надетые преступником на Катю Кулиш и на Зину Коровину. Ведь откуда-то он их берет? В магазине покупает? У жены просит?

Коленька кивнул и вытащил из-за пазухи толстый запечатанный конверт.

– А кто их опечатал? – подозрительно спросила я. – Ты же говорил, что ваш розыскник их выдавал матери Коровиной, только она не взяла.

– Я тебе еще говорил, что наш розыскник – парень очень правильный. Он материал подготовил по всем правилам, вот смотри.

И Васильков продемонстрировал мне бумажки, прошитые в левом верхнем углу квадратом из суровой нитки, хвостики которой сзади были заклеены папиросной бумагой с печатью районного Управления внутренних дел. Так сшивали документы в судах, но чтобы этим баловался оперативник – такое я видела впервые.

– Слушай, мне нравится ваш розыскник. Конкретный парень.

– Ага, только душный очень, – нехотя согласился Васильков.

Мы с ним договорились, что съездим в морг за колготками Кати Кулиш: Алиса нам сказала, что родители отказались забирать из морга Катину одежду, на похороны привезли другие вещи. Оставалась надежда, что в морге эти вещи еще не успели уничтожить. До судебно-следственной канцелярии морга, как обычно, было не дозвониться; беспокоить всуе доктора Стеценко не хотелось, хотя Горчаков настойчиво советовал обратиться к нему и даже предлагал свои услуги по набору телефонного номера.

Так мы и поехали в морг, не дозвонившись, но я уехала с тайной надеждой, что повидаюсь с доктором Стеценко лично – мало ли, мы можем столкнуться в коридоре, или я случайно загляну в секционную, где доктор препарирует… Все-таки ведь он пришел с цветочками; хоть мне и не удалось насладиться видом Стеценко, стоящего передо мной на коленях и присягающего, что он идиот, – лишилась я этого зрелища в силу форс-мажорных обстоятельств, а не по вине Стеценко.

По дороге Васильков старательно развлекал меня разговорами, но я отмалчивалась, осознавая горькую истину о значении в моей жизни Стеценко. Никуда мне от него не деться, как бы я ни пыжилась. Все мои мечты о демонстративном выходе замуж были на уровне детсадовского – “вот умру, вы еще прощения попросите, а я посмеюсь”, и мне остается только смириться с тем, что оба мы, каждый со своими бзиками, созданы друг для друга. Да, иногда он выводит меня из себя, у меня есть к нему претензии, но в целом – о чем говорить, мне нужен только он. В общем-то, не такая уж горькая истина. Раз уж не можем друг друга переделать, нечего выпендриваться. Единственное мое условие – чтобы первым выпендриваться прекратил он…

В морге выяснилось, что у экспертов какая-то конференция, поэтому случайная встреча с доктором Стеценко исключена. Дежурный санитар обрадовал нас тем, что вещи Кулиш в полной сохранности, и выдал нам тряпичный узелок, отдающий затхлостью (конечно, одежда была влажной – труп Кати извлекли из воды, и высушить ее никто специально не озаботился). Коленька, не обнаруживая никакой брезгливости, покорно утащил узелок в машину и положил, что характерно, не в багажник, а в салон. Профессиональная деформация уже наступила, машинально отметила я.

– Ну что, в контору “Олимпии”? – спросила я, усаживаясь в машину и принюхиваясь: нет, атмосфера была терпимой.

– Поехали, – согласился Коленька, и мы двинулись в путь.

Офис фирмы “Олимпия” располагался на окраине города, в промышленном районе; для меня было непостижимым, как Коленька ориентируется в этих совершенно одинаковых проездах и подворотнях. Въехав в типичную арку, мы изрядно покружили по мрачным проходным дворам и наконец, притормозили перед полуподвальной дверью, неровно обитой жестью. К двери вниз вело несколько разбитых ступенек, заваленных опавшей листвой, на двери болтался амбарный замок. Было ясно, что сюда никто не приходил как минимум неделю.

– Ну что, Коленька? За участковым? Замок снимаем?

Участковый нашелся довольно быстро, пришел с двумя пожилыми тетушками – понятыми, ловко сбил замок и со скрежетом распахнул кривую дверь. В “офисе” было темно, оттуда веяло сыростью и специфическим духом лежалых тряпок. Мне даже стало не по себе, когда я протиснулась в дверной проем и огляделась, насколько темнота позволяла глазу: это был закуток, куда больше не придут хозяева. Почему-то мне в тот момент показалось, что и неведомого нам пока Красноперова уже тоже нет в живых.

Но за мной в это тесное пространство уже просочились и опер Васильков, и участковый с понятыми, участковый где-то нашел выключатель и зажег тусклую лампочку без абажура. Убожество помещения стало еще очевиднее, одна из понятых чихнула, что было неудивительно, поскольку с ящиков и коробок, битком набитых подержанным шмотьем, тихо поднималась пыль. Ясно было, что это помещение использовалось и под контору, и под склад; на шатком помойном столике стоял телефонный аппарат, лежали две амбарные книги, стопка каких-то квитанций, а вокруг все свободное пространство было завалено секонд-хендом.

Оглядевшись как следует, я поняла, что если я начну писать протокол осмотра по всем правилам криминалистики, и вносить в него все, что вижу здесь, то те два месяца, что отпущены мне законом на предварительное расследование, я проведу в этой каморке.