Текст книги "Исповедь Дракулы"

Автор книги: Елена Артамонова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Все придет позже… Когда я укреплюсь на престоле, то назову ее своей законной женой. А пока… Человек без армии и денег не имел возможности вести самостоятельную политику, и ему приходилось играть по чужим правилам.

1457 год

Османская империя, Константинополь

Огромный город распластался под низким недобрым небом. Черные копья минаретов вонзались в небесный свод, причиняя ему страдания. В воздухе пахло морем. Этот сырой запах раздражал ноздри, – здесь все было чужим и враждебным, а сам огромный город казался разлагающимся трупом, выброшенным волной на сушу. Ветер и вода обнажили его остов, но кое-где еще остались лохмотья плоти, позволявшие догадаться, каким был мертвец при жизни.

Сбылась детская мечта, – я впервые оказался в Константинополе, однако эта поездка принесла только горечь разочарования. Реальность разрушила давние грезы, святой город находился под пятой неверных, а я прибыл в него, трепеща от едва скрываемого страха. Впрочем, отчаянно боялась и вся моя небольшая свита – князь «привилегированной провинции» должен был лично отдавать султану дань, однако никаких гарантий безопасности для османских вассалов не существовало и шансы вернуться домой были не так уж велики. Особенно малы оказались они у меня. Сейчас Валахия покорилась султану, но что бы я ни делал, как бы ни доказывал свою лояльность, Мехмед все равно видел на престоле страны другого человека. Этим человеком был мой брат Раду. Даже если бы я действительно желал сближения с Османской империей, до тех пор, пока Раду претендовал на власть, у меня не оставалось надежды завоевать доверие султана. Моя смерть была бы легким решением многих проблем. Это понимали все сопровождавшие меня люди, и даже бесстрашный Драгомир, которого я назначил начальником личной охраны, посерьезнел и перестал отпускать бесконечные шуточки, коими обычно тешил своих спутников.

Всю дорогу я изводил себя мрачными прогнозами, мало спал и много думал о смерти, но, вступив в поверженный город, неожиданно излечился от страхов за собственную жизнь, – слишком тягостное зрелище производило место, еще недавно гордо именовавшееся святым градом Константина. Слишком сильный гнев вызывало увиденное.

– Говорят, еще при Константине город пришел в запустение, и многие его кварталы пустовали, – негромко произнес ехавший рядом Драгомир. – А потом – жестокий штурм, резня, три дня на разграбление…

– Все как обычно, – неохотно откликнулся я, ибо не был расположен вступать в беседу. – Но прежде этот город оставил Бог. Потому и случилась беда.

– Почему? Почему святой город остался без божественного покровительства?

– Борьба группировок за власть. Торгаши, для которых золото – бог. Демагогия, словоблудие и слабость. Слабость духа. Византия пала задолго до того, как Мехмед с мечом в руке пришел под стены Константинополя. Этот жирный кусок пирога все равно бы достался победителю. Не османам, так кому-то другому, – тем же венецианцам… Всякому, кто пожелал бы его взять. Когда угаснет в душе божественный свет, никакие храмы не смогут поддержать веру.

Злость клокотала в груди. Глядя на огромный купол святой Софии, я испытывал не скорбь, не благоговейный трепет перед великой святыней, а неприязнь к тем, кто позволил своим преступным бездействием осквернить святую землю. Валахия была далеко от центра мира, но и к нам доходили слухи об интригах византийского двора, о бесконечных смутах и раздорах, из-за которых сгнила изнутри великая империя. В городе не осталось и тени божественного, а величественные храмы символизировали только суетность людских надежд.

– Не золотой блеск икон, а сталь мечей защитит веру. Безжалостного врага не остановить молитвой – его надо уничтожать его же методами, не брезгуя ничем в достижении цели, вот о чем забыли святоши, думая, будто молитвы и философские рассуждения оградят их от бед. Здесь все давным-давно сгнило, обратилось в прах, Драгомир. Только тот, кто находится далеко отсюда, может верить в святость этого места.

Давая понять, что разговор окончен, я пришпорил коня, оставил позади и охрану, и обозы, продвигавшиеся по улицам полуразрушенного, так и не пришедшего в себя после событий четырехлетней давности города, ныне считавшегося столицей Османской империи.

Война против неверных будет прекращена лишь тогда, когда те дадут откуп своей рукой, будучи униженными, – так предписывал Коран, и османы строго следовали этому предписанию. Кровь вскипала в жилах от рассказов о том, что во время посещения храма султан уселся в алтаре на епископском месте, а новый патриарх, утвержденный самим Мехмедом, стоя давал объяснения о христианской вере. Если так себя вел глава православной церкви, о чем после этого можно было говорить в отношении остальных византийцев?! Очень многие ученые греки поспешили устроиться на службу к султану, другие бежали из страны, укрывшись в итальянских землях, но никто не посмел вступить в борьбу с захватчиками. Сделать вид, что прошлое забыто, предать память погибших, идти в услужение к врагу в надежде получить объедки с хозяйского стола, – такой оказалась жизненная позиция трусов, слабых духом людей, боявшихся заглянуть в лицо смерти. Правила устанавливали победители – побежденные вынуждены были подчиняться или… Или ждать своего часа, кровавого часа справедливого, жестокого возмездия.

Дворец султана – сераль – находился не в самом Константинополе, а поодаль, и представлял собой настоящий город, в котором было все: правительственные учреждения, суд, апартаменты султана, казармы, арсенал, бани, кухни, сады, мастерские… Мехмед совсем недавно перебрался в новую резиденцию, строительство шло полным ходом, но даже сейчас становилось понятно, с каким размахом он намеревался обосноваться на покоренной земле. Здания, расположенные на территории дворца, снаружи выглядели просто и скромно, но я знал, что внутри их убранство потрясало воображение роскошью отделки. Перед входом в сераль находился двор янычар, сквозь который следовало множество людей, направлявшихся на заседания дивана или аудиенцию султана. Здесь же проходили вереницы верблюдов с грузами для дворцовых нужд, здесь же отсекали головы и выставляли для всеобщего устрашения тела преступников, а во времена войн сюда, к воротам дворца, привозили боевые трофеи, свидетельствовавшие о доблести османской армии, – мешки с носами и ушами уничтоженных врагов.

Вступив на территорию янычарского двора, мы спешились, приготовившись к ожиданию. Как я и предполагал, ждать приема пришлось долго. Вокруг было многолюдно: лошади, верблюды, купцы, слуги, стража, невольники – все смешалось, уподобившись пестрому восточному ковру, от узоров которого рябило в глазах. Ожидание изматывало, натягивая нервы до предела. Я опасался ареста и в то же время думал о Раду, которого, вопреки всему, до боли в душе хотелось увидеть.

Наконец, после долгих ожиданий ворота дворца открылись и валашскому посольству позволили проследовать внутрь. Мы направились на Площадь собраний, где под широким навесом галереи стоял трон османского императора. Именно здесь, на открытом воздухе проходило большинство государственных церемоний, осуществлялась подача прошений и жалоб.

Последний раз я видел Мехмеда, когда он был еще юношей, с тех пор утекло много воды, а еще больше крови, но мне чудилось, будто мое пребывание в Турции окончилось только вчера, – все вернулось на круги своя, и вновь, церемонно раскланиваясь перед этим человеком, я ощущал себя пленником, рабом, которому, играя, дали власть, но могли убить в любую минуту. Обряд целования султанского облачения прошел в соответствии с этикетом, и в воздухе прозвучало еще много формальных слов, приличествующих данному моменту.

– Ты клялся, что останешься верен нам, и Валахия всегда будет верно служить моей империи, – равнодушным голосом произнес султан. – Это похвальное рвение, и привезенная дань свидетельствует о твоем усердии. Но все же мы не можем быть довольны тобой, ведь ты соблюдаешь не все обязательства, взятые на себя Валахией. Вспомни своего отца, вспомни подписанный им договор, условия которого ты подтвердил, став князем. Османская армия непобедима, и ей нужно много воинов, чтобы исполнить свое предназначение и волею Аллаха обратить неверных в истинную веру. Каждый год в подвластных мне землях проводится девширме[25]25
  Девширме (турецк.) – «сбор» – набор на военную службу юношей среди покоренных народов.


[Закрыть], и никто из моих вассалов не смеет уклониться от оказанной им чести. Где же те пятьсот валашских отроков, которые должны были придти с тобой?

Я ждал этого вопроса, готовился к нему, и все же не смог сдержать душевного трепета, когда он был произнесен вслух.

– О счастливейший, победоносный император императоров, разреши мне, ничтожному рабу твоих рабов, заметить, что мое положение в княжестве еще недостаточно укрепилось, дабы я мог позволить себе действие, коее вызвало бы сильнейшее недовольство среди бояр. Если бы я сейчас приказал привести мальчиков, то лишился бы трона и не смог бы преданно служить твоему величеству. Когда же я сумею упрочить свое положение, то Валахия, как верный вассал Турции, в полной мере начнет выполнять условия договора.

Султан был милостив. Признаюсь, я даже не пытался анализировать, почему он позволил мне беспрепятственно уйти после столь дерзкого заявления и какими при этом политическими мотивами руководствовался. Едва закончилась аудиенция, валашское посольство спешно покинуло сераль, и каждый из нас радовался только тому, что сумел выбраться оттуда живым.

Только за пределами города я почувствовал облегчение, – прямая угроза для жизни отступила, хотя в полной безопасности можно было ощутить себя только на другой стороне Дуная. Страх притупился, и его место тотчас же заняли полные горечи раздумья. Я ехал в Константинополь, втайне веря, что увижу святыню, которая, несмотря ни на что, не могла быть повержена в прах, но увидел только город – полуразрушенный, чужой и страшный. Мне верилось, будто жизни не жалко отдать ради освобождения святого града, но здесь у его стен эта цель представлялась суетной и пустой. Константинополь оказался всего лишь большим торговым городом, в котором жили купцы и ремесленники, мечтавшие получше продать свой товар и обогатиться, городом, где крутились большие деньги и плелись политические интриги. Только и всего…

Путь домой всегда кажется быстрее и проще. Копыта коней дробно стучали по пропыленной дороге, и с каждым ударом отступал в прошлое поверженный город. Я никогда не оглядывался, но сейчас почему-то резко натянул поводья, чувствуя, что должен посмотреть назад.

Оранжевые лучи закатного солнца падали на купол святой Софии, озаряя его неземным светом. Преображенный храм парил над землей, словно моим глазам открылось видение рая.

– Твое высочество!

– Что? – я с усилием заставил себя отвести взгляд от святой Софии.

– Прости, что отвлек твое высочество! Ты так резко остановился… Все в порядке?

– Да, Драгомир. Едем дальше.

Вновь застучали копыта коней. Я бы мог просто молча скакать вперед, но вместо этого приблизился к начальнику своей охраны:

– Святой град Константина живет в душах людских, Драгомир. Он с нами в наших молитвах. Его невозможно уничтожить. Это не место, а символ. Я понял это только теперь, оказавшись здесь. Если ты вдруг утратил веру, подумай о моих словах. Мы живем в том мире, который создаем сами. Я верю в святой град Константина, верю в золотой город, сердце мира. Я верю в милость и справедливость Господа. Я верю, что избрал единственно верный путь.

Драгомир задумался. Его загорелое, обветренное лицо казалось высеченным из камня. Он ответил не сразу:

– Господь не допустит, чтобы христианская святыня осталась в руках неверных. Освобождение придет.

– Да. Но пока нам надо думать о том, как благополучно вернуться домой, – заметил я, возвращаясь с небес на грешную землю.

Валахия, Тырговиште, княжеский дворец

– Завтра мы расстанемся, брат. И не знаю – печалиться мне или радоваться.

– Просто делай, что должен. Бог на твоей стороне, Штефан.

Уже много было выпито вина, и хотя на дворе давно стемнело, веселье продолжалось, не зная удержу. Это был прощальный пир – завтра Штефан покидал Тырговиште. Он прожил здесь несколько месяцев, с того момента, как я стал князем, но теперь нам пришло время расстаться. Сын Богдана должен был совершить то, что прежде сделал я, – вернуть трон своего отца.

Беседовать среди шумного застолья было непросто, а я хотел сказать Штефану много важных слов. Потому, оставив пирующих, мы вышли в сад, где холод ночи мог выветрить хмель из наших голов. Красноватый свет факелов упал на лицо Штефана, и вновь, в который уж раз, мне показалось, будто передо мной стоит Раду.

– Ты напомнил мне брата.

– А разве я тебе не брат?

– Брат. Но я говорил о Раду. Я тысячу лет его не видел. Наверное, он сейчас такой, как ты.

– Даже если мы и похожи как две капли воды, у нас есть существенное различие – я никогда не предам тебя, Влад.

– Знаю.

– Когда-то мой отец скрывался здесь у твоего отца, потом ты искал убежище в Молдове, теперь – я у тебя. Мы неразрывно связаны, Бог скрепил наши души вместе. Мы больше, чем братья.

Штефан был пьян, а потому более откровенно, нежели обычно, делился своими мыслями и чувствами. Пригладив пятерней длинные, растрепавшиеся волосы, он опустился на скамью, потянулся, расправив плечи. Я сел рядом:

– Тысяча конников – это хороший отряд, но это не та сила, с которой можно выиграть настоящее сражение. На стороне воеводы Петра-Арона выступят поляки, с ними трудно будет справиться. Я очень жалею, что не могу дать тебе больше людей, Штефан, но это максимум.

– Брось, Влад, ты и так сделал для меня очень много. Я тебе по гроб жизни буду благодарен. Твой отряд – костяк армии, к нему примкнут очень многие. Петр-Арон не устоит.

– Хотел бы я быть с тобой!

– Нет, это только мое. Каждый сам добывает себе трон. Лучше вообрази, что будет, когда я приду к власти! Я уже представляю, как следует вести дела. Это моя страна, и я сумею навести в ней порядок!

Его речи вызывали грустную улыбку. Захватив трон, я тоже думал, что могу свернуть горы, но жестокие разочарования поджидали меня с первого же дня правления. Мечты о могуществе и полновластии пришлось отложить до лучших времен и лавировать, лавировать, лавировать, стараясь не портить отношений с соседями. Я платил султану дань, но не отдал ему мальчишек, обещал королю принять католичество, но не сделал этого, я терпел диктат со стороны бояр, я пытался поддерживать хорошие отношения с саксонцами и при этом с нетерпением жаждал перемен. Надежды мои были связаны с сыном Богдана. Я верил Штефану, как самому себе, и знал, что более верного союзника, чем возглавляемая им Молдова, просто невозможно представить. Если он придет к власти, мы совсем в ином тоне сможем говорить и с венграми, и с османами.

– Как отблагодарить тебя за гостеприимство и помощь, Влад?

– Никак. Ты бы поступил на моем месте так же.

Штефан оставался единственным человеком, с кем можно было позволить откровенный разговор. Только теперь, в ночь накануне его отъезда, я понял, что теряю собеседника, понимавшего мою душу.

– Знаешь, о чем мои мечты, брат? О независимости… Порвать все кабальные договоры, не платить дань, не унижаться. А главное… – я осекся, подумав, что слишком самоуверенно даже для этой хмельной ночи звучат слова о моем, указанном свыше пути и миссии освобождения святого города. – Главное – быть сильным, тогда нам все по плечу.

– Да. Об этом нельзя не мечтать.

– Знаешь, я подписал договор с Брашовом, предоставив саксонским купцам большие привилегии. Теперь они могут торговать не только в Тырговиште и Тыргшоре, но и везде, где пожелают.

– Зачем? Их невозможно контролировать! Испокон века было иначе, во всем нужен порядок, строгость и ограничения. Иначе начнется хаос.

– В этом наша беда, Штефан. Знаешь, в Валахии привыкли все держать под контролем, штрафовать за каждую мелочь. Иногда меня начинает удивлять, почему мы до сих пор не додумались дышать по команде! Вторая беда – отсутствие денег. Мы бедны, а нищие не могут воевать. Торговля может дать хоть какой-то приток денег в казну. Пусть саксонцы мошенничают и уходят от налогов, но чем больше здесь крутится денег, тем богаче, в конечном счете, делается Валахия. Наши законы надо менять, иначе мы никогда не сможем сравниться с другими странами.

– Где ты набрался этого, Влад? – Штефан посмотрел на меня с осуждением. – Мне кажется, ты слишком увлекаешься заигрыванием с католиками. Твоя политика никому здесь не понравится.

– Заигрывать придется. У меня нет других союзников, и слишком мало сил, чтобы выстоять в одиночку. Хорошие отношения с Трансильванией дадут приток денег, а главное – саксонцы будут заинтересованы во мне – человеке, который предоставляет им такие преимущества. Знаешь, что я требую в обмен на льготы? Только одно – отказ от поддержки моих врагов и, прежде всего, людей из клана Данешть. Если трансильванским купцам будет выгодно иметь дело со мной, они, возможно, откажутся от своей давней традиции подкармливать валашскую оппозицию.

– Они и тебе давали приют, и мне, и всем, кто выступает против законного князя Валахии, кем бы он на данный момент ни являлся. Не верь трансильванцам! Они вероломны и бесстыжи, как продажные девки в их кабаках, – Штефан поднялся, глубоко вдохнул холодный, предрассветный воздух. – Почему тебя так и тянет к этим католикам, Влад? Что ты забыл на Западе? Церковь тебя не одобрит.

– Валахия никогда не откажется от своей веры, я, как князь, буду защищать православие, но и сотрудничество с Западом неизбежно. Мой отец долгие годы жил в Германии и Венгрии, он многому там научился и своих сыновей учил не замыкаться в узком кругу своих представлений, брать хорошее отовсюду, где оно есть. Надо учиться у всех, в том числе и у своих врагов. Если я увижу что-то стоящее в Турции, я перейму это у турок, если в Венгрии – у венгров. Можно все! Но от веры отцов отрекаться нельзя! Никогда!

Я замолчал. Обещание отказаться от православной веры тяжким грузом лежало на совести. Пускай это была только тактическая уловка, но все равно сейчас я чувствовал себя предателем. Как далеко можно было зайти в политической игре, чтобы не продать душу дьяволу и остаться самим собой? Четкого ответа не существовало, но каждый следующий шаг мог оказаться роковым.

– Церковь является главной силой, объединяющей народ, – горячо заговорил я, словно стараясь оправдаться самому себе, доказывая собственную невиновность. – Только вера поможет нам выстоять и победить. Нельзя жалеть денег на пожертвования монастырям и строительство храмов! Но самое важное – блюсти веру в душе. Мы не должны забывать о справедливости, помнить, – и богатые, и бедные, все равны перед Богом. Знаешь, Штефан, что меня возмущает до глубины души? Всевластие бояр, они решили, будто им все позволено. Я был свидетелем того, как православные сажают на кол православных, переняв эту казнь у османов!

– Ты же сам говорил, брат, что надо учиться у своих врагов, а сажание на кол достаточно мучительное наказание, чтобы внушить страх. Без страха все рухнет, а народ уже не боится ничего.

– Возможно. Действительно, это хорошая казнь, и она позволяет произвести нужное впечатление на подданных, но поступать так не по-христиански. Врагу надо платить его монетой, однако нельзя уподобляться неверным, верша суд над христианами. Даже преступник, закоренелый злодей, имеет право на исповедь и отпущение грехов, имеет право быть похороненным по обычаю своих отцов, а не гнить на столбе, пока не рассыплется в прах. Нет, Штефан, я всегда говорил и буду настаивать – сажание на кол – казнь не для православных христиан. Ни один крещенный человек не заслуживает такой участи.[26]26
  О том, что Дракула настаивал на христианском погребении казненных преступников, пишет в своей монографии Р. Флореску, известный румынский историк, автор фундаментального труда, посвященного жизни и правлению валашского князя. См. Florescu R. and McNally R. «Dracula. A biography of Vlad the Impaler», стр. 63.


[Закрыть]

Факел догорел, но начало светать, и я уже различал в полутьме лицо Штефана, внимательно слушавшего меня. Он должен был избежать моих ошибок, он должен был сполна воспользоваться моим опытом…

– Никогда не доверяй боярам, Штефан. Для них князь – пешка в игре. Они – предатели, озабоченные исключительно собственными интересами. Я хочу избавиться от их власти и сделаю это! А потом мы объединимся – ты и я, и вместе выступим против султана. Посмотри, так самому Богу угодно, чтобы Валахию и Молдову в одно время возглавили братья, чье родство сильнее кровных уз.

– Валахия и Молдова – единая земля. Вместе мы будем несокрушимы…

В голосе Штефана послышалась странная интонация. В памяти возникло прошлое, давний разговор с отцом в Галлиполи. Тогда он сказал, что брат пойдет на брата, лишь бы захватить вожделенный престол. Сыновей князя ждал беспощадный бой насмерть, где каждый дрался сам за себя… Но нам нечего было делить со Штефаном, мы были равны, и этот союз стал бы союзом равных. Два полновластных князя на одной земле… Нет, рано или поздно они должны были вступить в схватку за власть, из которой только один мог выйти победителем. Такими были законы этого несовершенного мира, их невозможно было изменить или обойти…

Похоже, Штефан думал о том же. Его лицо стало серьезным, исчезли лукавые искорки смеха, что всегда отражались в его глазах. Предрассветный холод сковал тело, в душе остался неприятный осадок. И все же не существовало правил без исключений, – я никогда бы не пошел на Штефана, а он никогда бы не выступил против меня. Нас слишком многое связывало, и слишком сильна была наша дружба.

– Тебе пора собираться в дорогу. Прости, что заговорил тебя.

– Для меня это важный разговор, Влад. Он многого стоит. Эти слова должен был сказать мне мой отец, напутствуя в дорогу. Ты спас меня в Роусенах и заменил отца с тех пор. Всем я обязан тебе. Абсолютно всем, брат.

Мы обнялись. Отряд Штефана должен был покинуть столицу на рассвете, отправиться в опасный путь, который, я верил, завершится победой.

Где-то на границе Трансильвании

Назойливый дождичек зарядил еще с утра, а теперь, после захода солнца, усилился, превращая крутую улочку в подобие горного ручья. Продвигаться приходилось почти вслепую, доверившись чутью скакуна, и лишь маячившие впереди, тускло освещенные окна постоялого двора указывали, что мы едем в нужном направлении. Я прибыл на эту встречу инкогнито, лишь в сопровождении Драгомира, и со стороны нас можно было принять за продрогших припозднившихся путников, путешествовавших из Валахии в Трансильванию. Наш путь лежал в маленький приграничный городишко, затерявшийся среди поросших лесом гор. Разумеется, князю не подобало совершать рискованные тайные поездки, но только так можно было встретиться с человеком, способным дать ответы на важные вопросы. Отправляясь на эту встречу, он рисковал много больше, чем я, но, несмотря на подстерегавшие его опасности, в тайных письмах своих молил о переговорах с глазу на глаз, настаивая на немедленном конфиденциальном разговоре.

Могло ли это оказаться ловушкой? Вполне вероятно… А потому на душе было неспокойно, и ладонь все время ощущала рукоять спрятанного под плащом меча. Драгомир спешился первым, привязал наших коней и решительно постучал в дверную створку. Ответа долго не было, и единственным звуком, нарушавшим безмолвие ночи, оставалось назойливое шуршание дождя.

– Эй, отворите! Мы не собираемся здесь мокнуть до утра!

Торопливые шаги, скрежет щеколды… Решительно отстранив заспанную, с опухшим лицом старуху, Драгомир первым вошел в помещение.

– Вы к тому знатному господину, что поджидает своих друзей? – сбросив дремоту, поинтересовалась хозяйка.

– Да, – откликнулся Драгомир. – Где он?

– Я сейчас провожу.

– Ступай первой, – в голосе начальника княжеской охраны проскользнула тревога – он ожидал засады.

В тесных комнатах нельзя было доверять громоздкому мечу, и я незаметно вытащил спрятанный за голенищем кинжал, готовясь к самому неприятному развитию событий. Прихватив свечу, старуха, прихрамывая, пошла по узкой, ведущей на второй этаж лестнице, тихонько постучала в дверь.

– Входите!

Свояк Яноша Хуньяди Михай Силади сидел у стола в полутемной комнатушке с почерневшим потолком и закопченными стенами. Увидев меня, он порывисто поднялся со своего места, шагнул навстречу. Он был уже немолод, но все еще энергичен и бодр. Руку он жал крепко, взгляд имел прямой, выправку – военную. Я познакомился с Михаем в Сигишоаре, в то время, когда командовал пограничными войсками, но мы мало общались и лишь обменивались приветствиями при встрече.

– Рад тебя видеть, твое высочество! Спасибо, что согласился встретиться со мной.

– Взаимно. Надеюсь, разговор получится интересным для нас обоих.

Встреча проходила за кружкой вина, но беседа очень скоро переросла из застольной в деловую. Вероятно, у Силади имелись ко мне какие-то конкретные предложения, но даже если бы я не принял их, разговор все равно мог оказаться весьма полезным, поскольку прояснял ситуацию в венгерском королевстве сложившуюся после смерти Яноша Хуньяди. Смута в Венгрии разгоралась, обрастала слухами, а мне было важно узнать из первых уст информацию, напрямую затрагивающую интересы моего княжества.

– Счастливая звезда Хуньяди закатилась вместе со смертью Яноша, – рассказывал Силади. – Да и всем, кто связан с этим родом, приходится очень нелегко. Едва Янош умер, главным капитаном был назначен давний его недруг Ульрих Целлеи, который первым делом потребовал, чтобы сыновья Хуньяди освободили королевские замки и перестали получать доходы с них.

Пока я слушал рассказ собеседника, на ум приходили впечатляющие цифры. Воевода Янош Хуньяди владел примерно тремя десятками городов, таким же количеством замков, бесчисленным множеством деревень, был богатейшим человеком в венгерском королевстве. Но его смерть перечеркнула все, и, похоже, в роду Хуньяди не осталось никого, кто бы оказался способен распорядиться огромным наследством. А Силади как раз рассказывал о старшем сыне Яноша – Ласло, после гибели отца недолго возглавлявшем клан.

– Требования Целлеи возмутили Ласло, но парень сделал вид, что согласен с ними, решив по-своему разобраться с новым главным капитаном. Это стало его роковой ошибкой. Он отдал распоряжение своим людям убить Ульриха, когда тот во главе небольшого отряда прибыл в Белград. Возможно, Ласло думал, что заслуги отца развязывают ему руки и позволяют вести дела по собственному усмотрению, но он ошибался. Многие сторонники молодого Хуньяди, потрясенные его вероломным поступком, перешли на сторону короля… – Силади плеснул в кружку темного, казавшегося в сумраке комнаты черным, вина. – И это было только началом его, да и наших, неприятностей. Не знаю, о чем думал этот парень, согласившись стать новым главным капитаном, после того, что он сотворил!

– А он так и сделал?

– Именно. Король пригласил его на службу, пообещав неприкосновенность. Ласло попал в ту же ловушку, что сам подстроил Целлеи. Он поверил королю и вместе с младшим братом поехал в Буду по каким-то делам. Там обоих и арестовали. Вскоре военный трибунал приговорил Ласло Хуньяди к смерти и казнил.

– Да, я знаю. А Матьяш?

– В нем-то и проблема… Потому я и хотел встретиться с тобой, милостивый государь. Матьяш по-прежнему находится под арестом, и только Богу известно, что его ждет впереди. Эржи места себе не находит. За последнее время на нее обрушилось столько горя: безвременная кончина мужа, казнь старшего сына, а теперь – пленение Матьяша. Она так любит мальчика, он – главное, что есть в ее жизни.

– Печально. Ей пришлось выплакать немало слез.

– Эржи не плачет. Моя сестра хочет спасти Матьяша, а затем отомстить тому, кто принес столько горя ее сыновьям. Я готов поддержать ее во всем.

Мои догадки подтверждались, – Михай вместе со своей энергичной сестрицей Элизабет готовили государственный переворот и нуждались в союзниках. Силади знал, что мои отношения с венгерским королем трудно назвать хорошими, поскольку в последнее время Ласло Постум открыто поддерживал моих противников, скрывавшихся в Трансильвании. Действительно, я предпочел бы видеть на венгерском престоле другого короля, однако, кто конкретно мог заменить нынешнего монарха? Имя Хуньяди было очень популярно в Венгрии и Трансильвании, но после казни его старшего сына этот род практически угас, а сам Силади не мог даже мечтать о венгерском троне.

– Я думаю, кандидатура Матьяша устроила бы очень многих, – словно прочитав мои мысли, заметил Михай. – Мальчонка, конечно, болезненный и слабый, но в таком положении дел есть и свои преимущества.

Король Венгрии Матьяш Хуньяди! Для тех, кто знал младшего сына Яноша, такие слова звучали как насмешка. План Силади был очевиден, он собирался править страной от имени Матьяша, но я сомневался, что хилый паренек сумеет справиться даже с ролью марионетки. Перехватив мой взгляд, Силади улыбнулся – одними глазами, неуловимо:

– Мой друг, посмотрите по сторонам, – в Венгрии нет ни одного претендента, могущего рассчитывать на поддержку большинства. Никого, кроме сына Яноша Хуньяди. А кому придется по вкусу, если страну возглавит кто-то из Габсбургов?

Заговор семьи Силади являлся отчаянной авантюрой, которая вполне могла увенчаться победой. Возможно, мне следовало рискнуть и присоединиться к заговорщикам, если бы не одно обстоятельство… После смерти Яноша я решил, что навсегда порвал с семьей убийцы отца, но Ворон смог дотянуться до меня и из могилы, вновь раскинув сети соблазна.

– Я понимаю, что задал непростую задачу, но, прошу, поспеши с ответом, ведь медлить нельзя, – прервал мои размышления Силади. – Мальчика могут убить в любой момент, очень многие недовольны его арестом, а со временем страсти улягутся и о Матьяше просто забудут. Поэтому я спрашиваю тебя, мой друг, пойдешь ли ты с нами?

– Риск велик. Оправдает ли результат столь радикальные действия?

– Венгрия станет верной союзницей Валахии.

– Естественно. Но как быть с моими врагами, укрывающимися на территории Трансильвании, и саксонцами, игнорирующими все прошлые договоренности? Нарушив договор от сентября пятьдесят шестого года, жители Брашова и Сибиу потворствуют заговорщикам, претендующим на валашский престол.

– Король сумеет проконтролировать соблюдение договора.

– Амлаш и Фэгэраш?

– Эти земли принадлежали и будут принадлежать Валахии, территориальные споры отойдут в область воспоминаний.

– На словах звучит просто великолепно.

– Всегда можно найти способ как-то оформить устные обещания.

– И последнее, но самое главное – если Валахия выступит против Османской империи, Венгрия станет ее поддерживать?

– Что?!

Силади не сумел скрыть удивления. В этой политической возне никто не вспоминал о внешних врагах, спеша отхватить от жирного пирога власти кусок побольше. А Валахия вообще была ничем, и даже сама мысль, что крошечное княжество может выступить против могущественной Порты, казалась смехотворной. Я с трудом сдержал гнев. Что ж, отчасти Силади был прав, – я еще ничем не проявил себя, а уже претендовал на роль, которую прежде удавалось исполнять только Яношу Хуньяди. Но эмоции следовало сдерживать, ведь они выдавали слабость, и потому мой голос продолжал звучать ровно, а удивленное восклицание Силади вообще осталось без внимания.