Текст книги "Непобедимый. Право на семью (СИ)"

Автор книги: Елена Тодорова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

22

Непобедимый

Когда Саульский вбил в мой навигатор адрес и, без каких-либо пояснений, настоятельно велел следовать согласно сформированному маршруту, я и представить себе не мог, что меня ожидает в конце пути.

Беспощадно дробит грудь, когда вижу Полину. Пробивает самые плотные и крепкие ткани. Разливается огнем и странной, будто физической болью. Температура, конечно, зашкаливает – середина августа все-таки. Но вряд ли этот природный показатель становится причиной тому, что вдыхаемый мной воздух резко превращается во влажную, тяжелую и раскаленную субстанцию. Вместо того чтобы насыщать – огнем всю слизистую обжигает. Внушительная мышечная масса вдруг становится пористой и уязвимой.

«Миша-Миша… Мог бы ты со мной снимать свои доспехи?»

«Миша-Миша…»

«Я надеюсь, что ты когда-нибудь встретишь ту самую вторую половинку и полюбишь. Потому что любить – это на самом деле прекрасно…»

«Миша-Миша…»

Оглушают эти воспоминания. Прикладывают с немыслимой силой.

Впервые в жизни мне хочется отмотать время назад и что-то изменить… Сказать Полине то, что она ждала. Использовать ту самую простую и банальную формулировку.

Если бы это было в моей власти, так бы и сделал. Но на деле я не способен даже пошевелиться. Не спешу подходить. Пытаюсь перебороть и заглушить взрыв, который затяжным ритмом сотрясает мое, казалось бы, сверхвыносливое тело.

А потом я слышу голос Полины и замечаю того, к кому она обращается.

– Егор, не спеши. Осторожно, пожалуйста.

– Смотри, мамочка! Смотри! Смотри!

Говорит пацан откровенно плохо, но даже я могу разобрать эти слова.

– Смотрю, чемпион. Ты молодец!

Тело, конечно, сохраняет целостность. Но внутри… Разрывает на микрочастицы.

Полина ловит пацана на руки и, оборачиваясь, целенаправленно находит взглядом меня. Вздрагивает и сходу теряется, хоть и пытается сохранять невозмутимость.

Жаль, что я никогда не пытался представить, какой будет наша встреча. Может, тогда хотя бы примерно понимал, что должен делать. Как, мать вашу, со всем этим справиться? Бокс, победы, пояса… Все теряется. Становится мелким и абсолютно ненужным. Чувствую, что дошел до финиша, так ничего и не достигнув.

Много способен перебороть, но то, что у моей принцессы Аравиной семья и ребенок… Это меня уничтожает. Скоропалительно и безвозвратно.

Моя грудь продолжает пылать. Зрение странным образом расплывается. Приходится сжать веки, чтобы избавиться от этой слабости. А вместе с ними и челюсть. Настолько, что эмаль стирается.

Медленно и глубоко вдыхаю. Обращаю внешнюю оболочку в привычный, неподвижный и непробиваемый панцирь.

– Здравствуй, Миша, – слышу совсем рядом, прежде чем открываю глаза и смотрю на нее.

Затем на ее ребенка. Долго и напряженно.

Крепкий красивый пацан.

Завидую. Познаю это чувство в полной мере. Варюсь в своей агонии.

– А ты… Ты как здесь?

После вопроса перевожу взгляд снова на Полину. Она молодец. Только губы дрожат и глаза заполняются слезами.

Резко увожу взгляд в сторону.

– На самом деле случайно, Полина.

Голосу хватает силы. Куда она денется? Умирать буду, не выдам.

Да что там… Умираю.

– Ясно.

– Не знал, что ты замуж вышла, – снова в глаза впиваюсь.

Нам обоим вроде как удалось продышаться. И все равно этот контакт пронизывает острыми копьями.

Нет, я, безусловно, не думал, что она всю жизнь целибат хранить будет, и впоследствии состарится моей… Просто не приходилось представлять, что касается ее другой. А теперь, в это самое мгновение, представляю. И, стоит признать, это самое худшее, что я когда-либо «видел». Сжигает последние нервные клетки. Массовая гибель.

– Я не замужем, – признается Полина. С какой-то странной улыбкой мотает головой. – Никогда не была.

– Никогда не была? – повторяю неосознанно.

– Нет, Миша, – выговаривает и как будто задыхается. Переводит взгляд на ребенка, замирает. Кажется, будто силы копит. Я понять не могу, для чего. Но ощущаю, как и без того неспокойное сердцебиение идет на подъем. Самую высшую планку берет. Ребра трещат, пока смотрю на Полину с мальцом. – Миша… – выдыхает, по-прежнему не глядя на меня. – Миша, познакомься – Егор Михайлович Тихомиров.

И сходит лавина. Все обрывается. И перестает функционировать. Вымораживает дотла. А после еще и пожаром проносится. Чтобы уж наверняка… Уничтожено все.

Кожу осыпает такой мощной волной дрожи, что выдержать ее без якобы неторопливого и свободного рывка плечами – возможности нет.

Егор Михайлович?

Тихомиров?

Мой?

Вдыхаю, и по выжженному пустырю за грудиной проносится ураган. Забивает образовавшееся пространство свирепыми и горячими порывами. Скручивает в когда-то важных точках бешеными вихрями. И в эту же секунду возрождается сердце. Мощными ударами выносит все лишнее. Взбивает кровь и, толкая ее по венам, до предела накаляет все тело.

– Сынок… – продолжает Полина, упорно удерживая взгляд на ребенке. Виляет голосом – вот-вот заплачет. А мне, блядь, что делать? Как справляться? Тоже в мальца взглядом впиваюсь. Мой? Мой? – Егорка, смотри, это твой папа. Узнал? Пойдешь к нему на ручки?

После этих слов парень обращает на меня внимание. Впервые взглядами встречаемся, и я с какой-то оглушающей точностью осознаю – мой. Грудь новым всполохом рассекает. Сотрясает оба берега, самими сильными баллами поражает. На пару континентов хватило бы… Но я стою неподвижно. Даже когда малец кивает и тянет ко мне руки, не двигаюсь. Полина шагает и буквально вкладывает мне его в грудь. Машинально ловлю руками. И… клетка захлопывается. Заполняет этот ребенок освободившееся минуту назад пространство. Заполняет до краев.

Инстинктивно наклоняюсь и вдыхаю его запах. Принимаю.

Полина громко и рвано вздыхает. Убирает руки и, оставляя мне сына, быстро отходит в сторону. Отстраненно слышу, как срывается и дает волю слезам.

Много говорят про так называемый материнский инстинкт, но так мало сказано об отцовском. А он ведь очень сильный. Прикладывает мощнее удара самого крутого супертяжа. Впервые в жизни меня опрокидывает. На обе лопатки. Если кто-то считает – напрасно. Не хватает мне ни пресловутых десяти секунд, ни даже десяти минут.

Сказать ничего не могу. Просто держу в руках и рассматриваю сына.

Сына…

После того, как Полина ушла, я запретил себе думать о детях. О семье в принципе. И сейчас, после двух дополнительных лет одиночества, очень трудно выудить из недр груди хоть что-нибудь. Не потому что там пусто. Теперь нет. Очень много чувств, с которыми я просто пытаюсь привычным способом справляться.

– Мама, – протягивает парень, крутанувшись у меня на руках. Находит Полину взглядом и машет. – Мама, иди сюда!

– Иду, малыш… Сейчас, – тайком утирает слезы.

Я почему-то вспоминаю, как что-то подобное делала моя мать. С трудом сглатываю. И медленно вдыхаю. Но прожаренный воздух все равно продирает внутренности.

И сбивается в увесистую груду, когда Полина снова оказывается рядом. Заплаканная и все еще дрожащая. Пытается забрать сына обратно. Не позволяю. И ей буквально приходится посмотреть мне в лицо.

– Как ты могла? – хриплю, едва встречаемся взглядами. – Мать твою, Полина… Как ты, блядь, могла?

– Не ругайся, – шепчет отрывисто. – Не сейчас… Дай мне Егора. Я отнесу его домой. Скоро мама с папой приедут, останутся с ним. А мы сможем поговорить.

– Никуда ты его не отнесешь, – жестко останавливаю ее я.

– Миша…

– Собери вещи. Вы едете со мной.

Полина бледнеет. А ребенок… Он, должно быть, улавливает в моем голосе злость и начинает плакать.

– Мама, – голосит так громко, что мне приходится позволить его забрать.

– Все хорошо, Егор. Мама здесь. Я здесь, – обнимая, целует его. – Все хорошо.

У меня снова что-то пережимает в груди. Пережимает и закорачивает.

– Миша, – в этот раз выдыхает мое имя так, словно заставив себя. – Пожалуйста, давай сделаем, как я предлагаю. Подумай о сыне. Сейчас ты его пугаешь. И тем самым отталкиваешь.

Стискивая челюсти, молчу. Потому что все, что я могу сказать, озвучивать нельзя. Полина в свою очередь зависает на мне каким-то растерянным взглядом.

Что ее, блядь, так удивляет? То, что я взбешен ситуацией?

– Я поднимусь с вами, – заключаю безапелляционно. – Больше никаких уступок не жди.

– Хорошо, – выговаривает едва слышно.

И, прижимая ребенка, разворачивается в сторону подъезда.

Незамедлительно шагаю следом.

23

Полина

– Здесь мы живем, – говорю я, когда Тихомиров шагает в наш с сыном маленький мир и закрывает за собой дверь.

Высокий и крупный, он сразу большую часть пространства крадет. Хотя по метражу квартира у нас далеко не крошечная.

Встречаемся взглядами, и я снова задыхаюсь. Сердце насмерть в груди разбивается.

Миша такой злой, чужой и незнакомый. Никак не могу скрыть того, что он пугает меня. Дрожу и сына с рук спускать не хочу.

– Мамочка, дай я папе конструктор покажу! – требует Егорка.

И я вижу, как Непобедимый вздрагивает. Ведет его от нового статуса впечатляюще. И от этого мне еще страшнее становится. Когда-то я радовалась любым эмоциям Миши, сейчас же… Лучше бы их не было.

Егор соскакивает на пол и убегает, а я замираю, словно парализованная. Снова и снова ловлю этот пылающий взгляд и отчаянно содрогаюсь. Не знаю, каким богам молиться, чтобы сдержать надвигающуюся бурю.

– А если бы я не приехал? Если бы не увидел тебя? – в голосе та самая скрытая ярость плещется.

– Я собиралась тебе рассказать.

– Когда, блядь?

Вздрагиваю и на мгновение зажмуриваюсь.

Чуда не случается. Я не успокаиваюсь. А Миша, когда я снова смотрю на него, миролюбивее не выглядит. Тихо-миров… Он ведь всегда обладал нечеловеческой выдержкой и равновесием. Таких опасно злить – теперь я знаю.

– Я ведь записала его на твое имя… И показывала фотографии… Говорила, кто ты… Я не собиралась вечно скрывать, клянусь! Мне просто нужно было время.

– Время… Для чего? – спрашивает резко, не давая мне возможности даже дыхание перевести.

– Если бы я сказала, что беременна, ты бы давил на меня и принуждал к браку, – поясняю я и краснею.

Миша прищуривается и выразительно сжимает челюсти.

– Выходит, ты, когда разрывала помолвку и отменяла свадьбу, уже знала, что беременна?

Безопаснее было бы соврать. Но я не могу этого сделать.

– Знала, – роняю виновато и отворачиваюсь.

Боковым зрением замечаю, как Миша шагает ко мне. Вся сжимаюсь и напрягаюсь в ожидании того, что он посмеет ко мне прикоснуться, но и избежать этого не могу.

Благо появляется Егор и буквально перехватывает отца.

– Смотри, папа, самолет!

Слово «самолет» одно из тех, которые сыну совсем плохо даются. Но он держит подаренную и сложенную дедом модель на вытянутых руках, и, думаю, Миша догадывается, о чем речь.

– Молодец, – хрипит Тихомиров после затяжной паузы.

Вижу, как ему сложно дается каждое слово, все эти незначительные моменты, и сама дрожать начинаю. Обижаться на злость не получается. В полной мере осознаю – мир Непобедимого тоже сейчас разрушен.

Он наклоняется и поднимает Егора на руки, а я отворачиваюсь. Сердце непрерывно болит, а когда смотрю на них вместе, и вовсе кровоточить начинает.

– Проходи в гостиную. Я пока сделаю кофе.

Сбежав в кухню, всеми силами пытаюсь успеть за это время отвлечься и успокоиться. Но вместо этого прислушиваюсь к происходящему в комнате. Все, что говорит сын, четко улавливаю, а вот от Тихомирова ни одной фразы не распознаю. Слишком тихо он говорит.

– Мама показывала… Да… Знаю… Егор Тихомиров… – понимаю, что все это ответы на какие-то вопросы, и отчего-то еще сильнее нервничать начинаю. – Да, вдвоем… Я и мама… Здесь…

Напряженно сглатываю и иду к раковине только для того, чтобы сунуть под холодную воду дрожащие руки. Не спасает это. По телу горячие волны расходятся. Очень душно мне становится. И сердце в груди снова выделывает безумные пируэты.

– …ты – чемпион, – говорит Егор, когда я вхожу с подносом в гостиную. – Мы с мамой смотрим, как ты дерешься… И дедушка… Тоже смотрит…

Миша поднимает взгляд, и остаток пути мне приходится преодолеть под прицелом слишком настойчивого внимания. Улыбаюсь, а в груди жар вспыхивает. Стягивает горло. Перекрывает дыхание.

Наклоняясь над столиком, прикладываю титанические усилия, чтобы не опрокинуть на Тихомирова кипяток. И едва справляюсь с этим непосильным заданием, дверь открывается, и в квартиру входят папа с мамой.

Эпическая встреча.

Не знаю, как я не лишаюсь чувств. Наверное, боюсь, что кому-то из близких быстрее «скорая» понадобится.

– Здравствуй, Миша, – отмирает первым папа.

– Здравствуй, – вторит мама.

Тихомиров встает с дивана. Но руку, как раньше, папе не подает.

– Добрый день.

После сухого обмена приветствиями вчетвером приходим в оцепенение. Только Егорка, соскакивая с дивана, бежит к папе. Тот, конечно же, улыбается и сходу подхватывает его на руки.

– Деда, папа приехал, – сообщает радостно, указывая на Мишу.

Тот сглатывает и, словно получив удар в грудь, едва-едва заметно смещается. Стискивая челюсти, напряженно замирает.

– Вижу, – отзывается папа. – Давай, чемпион, пойдем, в комнате поиграем. Пусть мама с папой поговорят, – сразу же к двери направляется. – Стась, бросай свою клубнику, и тоже пойдем.

Мама опускает корзину прямо на пол, прижимает ладонь к груди и спешно покидает гостиную.

Миша опускается обратно на диван, а я, старательно избегая его взгляда, сажусь в кресло. Была бы возможность, нашла бы место еще дальше.

– Рассказывай все по порядку, – требует Тихомиров приглушенно.

– Я уже и так почти все тебе рассказала…

– Не все, Полина.

– Миша… – хочу возразить.

Но он достаточно резко меня перебивает:

– Пока я, блядь, пытаюсь привыкнуть к тому, что у меня есть сын, у тебя есть шанс все объяснить. Завтра этой возможности может и не быть.

Я шумно вдыхаю и намеренно торможу себя. Прикусываю язык, чтобы не выпалить какую-то колкость. Понимаю ведь, что злить его сейчас не стоит. И так… Нужно установить нормальные здоровые отношения. Нам ведь еще как минимум семнадцать лет сталкиваться придется.

– Я все объяснила еще два года назад, Миш. И сегодня добавила: боялась давления с твоей стороны. Хотела сказать сразу после родов, но… Было сложно, Миш, понимаешь? Я откладывала. И потом, с каждым днем эта информация становилась тяжелее и опаснее. Сейчас я даже рада, что все открылось. Правда! Наконец, я могу вздохнуть с облегчением и не мучиться чувством вины. Твои права я ограничивать никогда не собиралась. Ты можешь видеться с Егором так часто, как только сам пожелаешь. Думаю, он быстро на контакт пойдет. Знает ведь тебя. Я старалась, чтобы он… – моя трескотня обрывается. Казалось бы, что такого? Но ощущается так, словно к самой тяжелой части подхожу. – Я старалась, чтобы он тебя полюбил, – взгляд Тихомирова выдержать не могу. Опускаю и принимаюсь суматошно водить им по остывающему кофе – от одной чашки к другой. – Много рассказывала о тебе, правда. Показывала каждый день фотографии и видеозаписи. Он… – снова прерываюсь. Нервно сглатываю. – Егор ждал, когда ты приедешь.

Осмеливаюсь поднять взгляд, когда Миша сцепляет ладони в замок и, наклоняясь, упирается локтями в столик. Не разъединяя пальцы, прикрывает ими, как козырьком, глаза.

Тягостно вздыхает, прежде чем тихо спросить:

– Сколько ему?

– Год и семь месяцев. Он родился на два месяца раньше срока.

Пауза. Долгая и тягучая.

– Ты знала, что семья для меня – главное, – выговаривает Миша приглушенно. – И все равно отобрала у меня самое важное. Это жестоко, Полина.

После этих слов мою грудь разбивает водоворот эмоций. Ни вдохнуть, ни выдохнуть не получается. Опускаю веки и нервно ерзаю в кресле. Сердце так сильно колотится, кажется, в любую секунду остановится.

– Молчишь?

Чувствую, что поднял взгляд и смотрит на меня. Но сама ответить тем же не в состоянии.

– Мне тоже нужно прийти в себя, Миша… Мы давно не виделись… И… Сейчас с обеих сторон много эмоций… Тяжело…

– Ты же именно этого когда-то добивалась, – жестко выдает Тихомиров. – Эмоций хотела. Сейчас что?

Морщась, коротко мотаю головой.

– Сейчас не хочу.

– Больше не надо, значит? – хрипит он вместо того, чтобы просто закрыть уже эту невыносимую тему.

– Давно не надо.

– Понял.

«Ничего ты не понял», – хочется сказать.

Нет, не просто сказать… Закричать!

И это пугает меня. Сильнее, чем гнев Тихомирова.

Я больше не желаю что-то к нему чувствовать. Не желаю! Но… Чувствую.

– Возможно, завтра я смогу лучше объяснить, Миша, – говорю, так и не подняв взгляда. – Давай прервем разговор. Отложим, чтобы немного успокоиться.

Он не отвечает. Просто поднимается.

Жду, что молча уйдет. Но он стоит и стоит надо мной. Заставляет все сильнее нервничать. Видит, как колотит меня, и не пытается смягчить ситуацию.

– Вечером зайду, – не предлагает и не спрашивает. Ставит перед фактом. – Полдня тебе хватит.

И только после этого уходит.

24

Полина

«Полдня тебе хватит…»

Нет, Мишенька, с тобой мне и полвека не хватит.

Успокоиться никак не получается. Ожидание казни, напротив, усиливает волнение и напряжение. Я же ничем другим заниматься не могу! Бестолково мечусь по квартире из угла в угол. Мозги кипят. Столько всего в голове прокручиваю, что сама за собой не успеваю! Одна мысль наскакивает на другую. И ничего рационального вычленить не удается.

Бросает то в жар, то в холод. Руки продолжают дрожать. Теряю координацию и равновесие. Бесполезна в любой работе по дому. Я даже поесть не способна. Горло перехватывает, и, несмотря на требовательные позывы желудка, от одной лишь мысли о еде становится физически плохо.

Наверное, проще было бы закончить разговор сразу. А так, получается, я лишь растянула эту агонию.

– Полина, на тебе лица нет, – сетует в который раз мама. – Слушай, давай, я тебе накапаю папиных капель. Не дело же! Тебя прям колотит.

– Да… – выдыхаю немного потеряно. – Давай, мам… Давай.

В седативном ли дело, или просто работает внушение, понять трудно, но я определенно успокаиваюсь.

Дверной звонок распиливает пространство, а заодно и мой запаренный мозг, ближе к девяти вечера. Успеваю не раз удивиться, что Тихомиров так затягивает с визитом. Не сразу догадываюсь, зачем он это делает.

– Привет, – тихо здороваюсь я, прежде чем пропустить Мишу в квартиру.

Он не отвечает. Смерив меня каким-то жестким взглядом, молча ступает через порог.

Да уж… Не только у меня чувства не схлынули… Непобедимый мрачнее, чем был днем.

То ли действие седативного заканчивается, то ли моя нервная система сумасбродно находит лазейки, но, пока я иду за Мишей, меня снова накрывает диким волнением. Смотрю на него и не верю, что все происходит в реальности. На площадке восприятие по понятным причинам смазалось. Сейчас же… Широкая спина, крепкие стиснутые в кулаки руки, напряжение в до боли знакомых движениях – впитываю визуально, и сердце сжимается. Шлейф парфюма вдыхаю, и внизу живота скручивает.

Неосознанно все внимание на Тихомирове. И жутко краснею, когда он оборачивается и, совершенно точно, замечает это.

Взгляды лишь мельком пересекаются, искры летят.

«Это просто волнение…» – говорю себе я и резко отворачиваюсь. Делаю вид, что трущейся у ног кошке срочно требуется мое внимание. Наклоняюсь, чтобы погладить ее, а когда осмеливаюсь снова поднять взгляд, Миша уже сосредотачивает внимание на Егорке.

Так смотрит на него… Такую гамму чувств выражает… Тоска, боль, сожаление… Блестит все это в его глазах. Стеклом стоит. И не выглядит это слабостью, что бы сам Миша ни думал. Это самое весомое и мощное, что может выдать сильный человек. Накрывает и пронизывает всех. Мне самой физически больно становится.

Ничего не говорит. Просто наклоняется и берет сына на руки. С ошеломляющими осторожностью и трепетом прижимает к своей груди. Большой несокрушимый боец выглядит сейчас как раненный зверь.

Не выдерживаю и, едва наши взгляды пересекаются, снова отворачиваюсь.

Что там говорить? Мама с папой спешно удаляются. Подозреваю, их эта сцена тоже добивает.

И во всем этом, конечно же, только моя вина.

Мысленно возвращаюсь ко дню рождения сына. Я ведь собиралась в тот же день сказать. Но начались послеродовые проблемы, и я даже загремела на двое суток в реанимацию, а позже… Мне казалось, что я заслуживаю время, чтобы окрепнуть.

Да только время бежит стремительно… А правда с каждым днем становится тяжелее.

– Ты идешь спать? – спрашивает Егорка. – Со мной?

Тихо всхлипываю и не сразу соображаю, понял ли Миша, что малыш сказал. Знаю, что посторонним бывает сложновато.

Посторонним…

Господи…

Кажется, я этот день все-таки не переживу. У меня вот-вот разорвется сердце.

– А ты идешь спать? – задает Тихомиров встречный вопрос.

– Я не хочу… Мама сказала… Я не люблю спать…

– Нужно спать, сын, – говорит Миша, а меня от этого его «сын», от самих интонаций… Пробивает током. Я уже не пытаюсь прятать слезы. Просто стою и, прижимая к губам пальцы, позволяю им стекать. К слову, Непобедимого мое состояние совсем не трогает. Каждый раз как смотрит, лишь челюсти сжимает. – Ты же хочешь вырасти большим и сильным?

– Чемпионом!

– Ну вот, – подытоживает Миша. – Даже чемпиону нужен сон.

– Ты много спишь?

– Очень много.

Егорка важно кивает. Перебирая пальчиками ворот отцовской футболки, хмурит бровки.

– Так ты будешь со мной спать?

Миша бросает на меня такой тяжелый взгляд, что выдержать его без дрожи попросту невозможно.

Какой же он все-таки свирепый в своих чувствах… Даже я не ожидала такого.

– Я посижу с тобой, пока ты не уснешь, – наконец, отвечает сыну. – Показывай свою комнату.

– Туда! – радостно восклицает Егорка и указывает направление пальчиком.

Тихомиров не спрашивает разрешения пройти, а я не решаюсь возразить. Покорно плетусь за ними в нашу с сыном спальню.

То, что комната общая, Миша, конечно же, понимает сразу. Притормаживает на пороге. С пристальным вниманием проходится по помещению взглядом. После как-то отчетливо медленно моргает и смотрит на меня.

– Сколько спален в этой квартире?

– Две, – тихо отзываюсь я. – Вторая гостевая.

Слезы только пару минут назад удалось утереть.

– Вот моя кровать! – сообщает Егорка голосом, полным энтузиазма. Будто не спать предстоит, а играть. – А тут мама спит, – указывает на вторую кровать.

Миша ничего не говорит. Лишь поджимает губы и выразительно тянет носом воздух.

Мне, ко всему, еще и неловко становится. Спальня – это очень интимное пространство. Помимо места, где я сплю, тут находится очень много моих личных вещей. Мой мир. Мир, в который я бы по собственному желанию Тихомирова не стала впускать.

Пройдя по комнате, он опускает сына на кровать и вроде как спокойно говорит:

– Укладывайся, как привык.

Егорка поддевает цветное одеяло и шустро ныряет в образовавшуюся норку.

– Вот так! – восклицает звонко. А потом показывает на лежащую на тумбочке книжку. – Мама мне читает.

Миша ненадолго подвисает.

– Хочешь, чтобы сегодня читал я?

– Да!

– Хорошо, – соглашает незамедлительно.

Подтягивая стул, на котором обычно сижу я, располагается у кровати. Берет в руки книгу. Несколько секунд задумчиво вертит ее в руках. Открывая, замирает. Знаю причину. Там вместо закладки его фотография.

Мне становится до головокружения душно. Держала этот снимок не только для Егора, но Миша ведь этого не должен понять.

Благо он никак не комментирует находку. Только глубоко вдыхает, и на этом все. Даже не смотрит на меня.

Следующие полчаса я непрерывно слушаю сильный и ровный голос Тихомирова. Смысл слов не улавливаю. Упиваюсь звучанием и какими-то особенными умиротворяющими интонациями. Раньше я не ценила эту непоколебимую уверенность. Хотела каждую минуту получать от него эмоции. Сейчас же… Впервые за долгое время ловлю себя на том, что чувствую себя до тихого порхающего по груди восторга спокойно.

Могла ли я себе представить что-то подобное в восемнадцать лет? Нет, не могла. Тогда я мечтала совсем о другом.

Когда Егорка засыпает, Миша не спешит подниматься. Долго сидит и разглядывает сына. Я обхватываю себя руками и задаюсь немного странным вопросом.

Видит ли Тихомиров, как сильно Егор похож на него?

Вроде такой малыш еще, а даже в мимике сходство наблюдается. Не раз многие его движения для меня уколом в сердце отзывались.

– Ты можешь прийти завтра прямо с утра, – не сдержавшись, шепчу я. – Егор рано просыпается.

Взгляд, которым Миша меня награждает, такой… Колючий, что ли… Мрачный до темноты.

Если бы он не был таким молчуном, возможно, и сказал бы что-то неприятное…

Не хочу гадать.

Судорожно вздыхаю и тем же тихим голосом выдаю:

– Можем перейти на кухню. Папа с мамой не станут мешать.

И снова тишина в ответ.

Только от взгляда еще сильнее задыхаюсь. Кажется, ловлю от Тихомирова настоящий анафилактический шок. К сожалению, это состояние хорошо мне знакомо из-за аллергии на арахис. Сотрясает меня внутри и снаружи точно так же. Тесно в своем теле, некомфортно. От этого страшно. И больно, конечно же.

– Ты подходи… – бросаю уже поспешно. – Я пока кофе сделаю.