Текст книги "Золотая рыбка"
Автор книги: Елена Ткач
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)
13
Уже под утро Вера заснула, прижавшись к Алеше. И приснился ей страшный сон…
Из тьмы мастерской к их утлой кровати – как лодочке, переправлявшей двоих через воды реки забвения из царства небытия назад, к жизни, – к их кровати приблизился мрачный призрак, и был он темнее ночи! Вот он обрел очертания человека, встал перед ней во плоти и крови – встал наяву тот, которого она никогда прежде не видала. И тяжкая холодная рука легла ей на горло, она словно обледенела, и жизнь ее замерла, застыла, готовая отлететь, как только страшная рука надавит чуть крепче…
И гулкий голос прогрохотал в тишине:
– Род ваш загублен, пропал… На нем – мое проклятье. Из тьмы веков исходит оно. Во тьме веков существую. И оживаю всякий раз в новом обличье, пока моя рыбка блистает на этой земле. Из тьмы забвения всплывает она. Из древней Венеции по венам, по крови людской переплыла моя рыбка в Россию. Для нее нет преград. Она не ведает времени, расстояний… Я так хотел! Я повелел – властью, данной мне князем тьмы… И не вам преградить ей путь!.. Не тебе ее остановить… И ты первая падешь ее жертвой! Так целуй мою руку!
Вера хотела крикнуть – во сне ли пребывала она или наяву – не знала, но только казалось ей, что всем весенним силам земли, переполнявшим сегодня ее сердце, всем силам жизни и пробуждения не одолеть эту могильную тяжесть, эту руку, камнем навалившуюся ей на горло…
Стиснув зубы, замерев и собрав все свои духовные силы, она начала творить про себя молитву.
«Отче наш…» – твердила ее душа, слившись с каждым благословенным словом. И тяжесть стала иссякать, растворяться в небытии, и жуткий призрак качнулся во тьме черным облаком, качнулся еще – раз, другой – и вмиг развеялся, став ничем. Вера стала кричать, кричать; ей казалось: вся Москва – замороченная, огромная – поднялась сейчас на этот крик. И тут же она поняла, что крика ее никто не услышал… И задумчивая печальная женщина в костюме с картины Врубеля «Царевна-лебедь» склонилась над ней и царственно повела рукой: «Он твой! Я его отпускаю…»
И тотчас Вера очутилась в особняке Даровацкого, в его комнате. И так же лежал он мертвый, распростершись на полу возле кресел, а под одним из кресел Вера увидела краешек белого листа… И рука старика указывала на эту бумагу, словно говоря ей: «Это тебе! Возьми!»
И с этим она проснулась.
– Господи! – Вера села в кровати, обхватив руками лицо, вся в холодном поту.
– Что? Что ты, милая? – Алеша мгновенно проснулся и привлек ее к себе. – Тебе что-то приснилось?
– Да… – Она уткнулась ему в плечо, пытаясь сдержать озноб.
– Ты вся дрожишь. Сейчас я согрею чаю. Ты лежи, я быстро. – Он было вскочил, но Вера его удержала.
– Я увидела… – Она запнулась, поняв, что не станет его тревожить рассказом о жутком призраке. – Я записку увидела.
– Какую записку?
– Там, под креслом… в комнате Владимира Андреевича. Он лежал как наяву… а под креслом я ясно разглядела лист бумаги.
Они переглянулись.
– Может быть, она и в самом деле там лежит? – Алеша покачал головой. – Мы не догадались все осмотреть. Похоже, это он что-то подсказывает тебе…
– А вдруг и в самом деле… – Вера вскочила и принялась лихорадочно одеваться. – Знаешь, я подумала – не может быть, чтобы со смертью твоего отца оказались обрублены все концы и мы так никогда и не узнаем, что связывает все это: рыбку, легенду, клад, историю вашей семьи… меня… Клад! – воскликнула она, замерев с полузастегнутой «молнией» на платье.
– Ты хочешь сказать, там был Аркадий… И у него карта…
Они, не сговариваясь, весь прошлый день не касались запретной темы – Аркадия, который, скорее всего, сыграл злую роль во всей этой трагедии: сомкнув судьбу Веры с судьбой старика, вырвав у нее адрес, он сделал так, что именно Вера оказалась виновницей гибели Даровацкого…
– Да, смерть твоего отца затмила все остальное… И карту, и клад… Но мы не должны забывать, хотя бы в память о нем, – ведь все это было для него так дорого – ты сам говорил…
– Да, было… но это была скорее игра.
– Как – игра?
– Ну, так! Мы с ним играли в это… двое взрослых мужчин. Понимаешь, мы подыгрывали друг другу, делая вид, что принимаем всю эту историю с семейной тайной, заклятьем, картой и кладом всерьез… Мы подначивали друг друга по-своему: он – роясь в старинных архивах и добывая все новые и новые подробности истории нашего рода. Настоящие, неподдельные… Кстати, легенда, которую он тебе рассказал, – подлинная. Все было на самом деле, и этому есть документальные подтверждения. Но это так, к слову. Я заводил его по-своему: просиживал в библиотеках, пытаясь найти план усадьбы, похожий на тот план, который хранился у отца… Понимаешь, во всей этой истории много темного и неясного, а самый главный пробел – мы не знаем… до сих пор не знали, план какой конкретно усадьбы у нас в руках… Нашему старинному роду в девятнадцатом веке принадлежало несколько подмосковных усадеб, кроме того, вовсе не обязательно, что клад зарыт именно в нашей усадьбе, – в роду были разветвленные родственные связи, и тайну могла хранить практически любая из подмосковных усадеб… В общем, тут все было неясно… и мы даже этому радовались! Нам не хотелось искать клад! Это был способ оживить и, если хочешь, как-то расцветить нашу жизнь… такую пресную, такую обыденную… Мы оба становились мальчишками, когда подыгрывали друг другу.
– Да, я очень хорошо тебя понимаю.
– И вот… в нашу игру вторглась реальность. С твоей публикацией эта история перестала принадлежать только нам, она перестала быть только нашей игрой… А потом реальность сгустилась до жути, приняв облик Аркадия, который превратил миф в прямую и вполне осязаемую угрозу. Реальность не простила нам попытки восстать над ней, построить свой мир и жить в нем по своим законам… И чем невиннее была наша игра, тем ужасней оказалась расплата.
Они замолчали.
– Да, игры кончились, – упавшим голосом произнесла Вера.
– Ну, маленькая, не надо падать духом! – Он нежно обнял ее и поцеловал. – Теперь мы победим – мы ведь вдвоем!
– Да… – Вера замялась, не желая признаваться в своих опасениях. – Только у меня такое чувство, будто что-то темное все равно нависает над нами… не отпускает…
– Без выкупа? – Он стал серьезным.
– Да, если хочешь… Видно, дело намного серьезнее, чем мы думаем, и мы оказались втянуты в историю, корни которой уходят глубоко во мглу времен… Которую не мы начинали…
– Так, может быть, нам доверено ее закончить? – Он склонился над нею, словно спрашивая: «А ты к этому готова?»
– Не знаю. Во всяком случае, нам надо быть очень внимательными сейчас. Во всем. Знаешь, у меня такое чувство, будто, только я нашла тебя, рядом разверзлась бездна. Один неверный шаг – и…
– Не думай об этом. Теперь мы вместе, нам все по плечу.
«Вот как раз теперь-то и нужно думать!» – ответила мысленно Вера.
Она сама себе удивлялась – от ее былой беспечности не осталось и следа. Все в ней как бы подобралось – вся воля, все силы, направленные на то, чтобы сберечь их любовь.
«Кто бы ты ни был, – крикнула она про себя ночному призраку, – какие бы злые силы ты ни навлек на нас… Я им не сдамся! Я никому не позволю погубить нашу любовь!»
Она взглянула на Алексея. Он стоял перед ней, удивленно, будто впервые, вглядываясь в ее лицо.
– Ты такая хрупкая… и такая сильная! Откуда в тебе эта сила? Мне кажется, ты сейчас горы можешь свернуть.
– Могу, – со спокойной уверенностью ответила она, положив руки ему на плечи.
– И все же… Мне кажется, ты слишком сгущаешь краски, опасаясь кого-то… или чего-то. Ведь не Аркадия же… С ним-то мы справимся, можешь быть уверена. Я от всех на свете смогу тебя защитить! И от всего, слышишь?
– Слышу. И верю. И все-таки… Прошу тебя, будь поосторожнее.
– Конечно.
Они обнялись и стояли так, тихонько покачиваясь, будто теплые волны времени накатывали на них, обнимали, ластились и скользили прочь. Волны мимолетного времени…
«Господи! – внезапная боль пронизала ее сердце. – Это как прощание…»
Она высвободилась из его объятий и взглянула на Алешины часы, лежавшие на полу возле кровати.
– Ой, уже скоро десять! А мне после двенадцати нужно быть в редакции – и так из-за вчерашнего будет скандал, я на работе не появлялась… Алешенька, милый, давай поскорее в Хлебный! Посмотрим, вдруг мой сон в руку…
– Я готов!
И они отправились в особняк Даровацкого.
14
Дом встретил их сумраком и тишиной. Шторы на окнах были задернуты, зеркала занавешены черной тканью – Алексей сделал это еще вчера. Тень смерти витала в доме, и Вера с ужасом вспомнила вчерашнее – безжизненное тело, распростертое на полу посреди разгромленной комнаты…
И все же ей казалось, что Владимир Андреевич все еще здесь – видит их, смотрит на них и… помогает им. Почему-то она была уверена, что он рад ей и не держит на нее зла…
«Вы не допускаете, что возможна долгая счастливая жизнь в любви, радости, вопреки всему?» – вдруг вспомнилось ей.
«Я все сделаю, Владимир Андреевич… – мысленно обратилась она к нему. – Я обещаю вам, что у вашего сына будет именно такая жизнь – в радости… и вопреки всему!»
Вера заметила, как помрачнел Алеша, как заиграли желваки на скулах, а глубокая морщина обозначилась на переносице. Как он весь подобрался, как напряглись его мускулы здесь, в отчем доме, в котором не было больше отца…
– Милый мой… – коснулась она его руки, пытаясь отвлечь от черных мыслей, – давай посмотрим… по-моему, во сне записка была здесь. Под этим креслом.
Резким движением Алексей отодвинул кресло. Под ним лежал лист бумаги!
Оба кинулись к листу, и обоих одновременно осенила догадка: это последняя весточка от старика Даровацкого…
– Наверное, когда он упал, листок выпал из рук и отлетел в сторону, – предположила Вера. – Читай скорее!
– «Алешенька, сын! – начал читать Алексей севшим от волнения голосом. – Боюсь, ты не застанешь старика в живых – плохо мне. Сердце…»
Буквы в записке скакали, прыгали, выбиваясь со строки то вверх, то вниз: видно было, что человек собрал последние силы, чтобы успеть написать это письмо.
Безотчетный страх охватил вдруг Веру – ей показалось, что в этом последнем послании Даровацкого содержится какая-то весть, способная их разлучить. Затаив дыхание, она слушала Алешу:
– «Милый мой сын! Игры с жизнью опасны – она мстит за любую попытку вырваться из ее власти, творить собственный мир, не считаясь с реальностью. Мы с тобой доигрались – мы сами спровоцировали ситуацию, из которой выбираться – тебе одному… Когда я увидел у Веры рыбку, то понял – жизнь ответила на наш зов, и смертоносная драгоценность – заклятье нашего рода – возвращается к нам. Как бы помимо нашей воли и все-таки – именно благодаря ей! Мы сами вызвали ее из небытия.
Алешенька! Я не открывал тебе до поры одной детали: на карте пунктиром обозначена эта рыбка – не зная об этом, можно ее не заметить. Возьми карту и приложи к ней рыбку точно по месту пунктира: украшение и рисунок должны совпасть. Мои записи, сделанные в последние дни (ты их еще не видел), и карта спрятаны в спальне под двенадцатым ромбом паркета, считая от левого переднего угла комнаты. Возьми их!»
– Алеша! – воскликнула Вера. – Давай скорей поглядим!
– Но тут еще… Мы же не дочитали.
– Давай найдем карту и записи. А где моя рыбка?
– Тут она, я ее тогда поднял и в передней в шкатулку для бумаг положил.
– Давай все сличим поскорей! Пожалуйста… – умоляла Вера, увлекая его в коридор, – ей до смерти не хотелось дочитывать это письмо, она старалась по возможности оттянуть время, как будто в письме крылась какая-то западня.
В прихожей на полочке стояла деревянная резная шкатулка. Алеша открыл ее – поверх стопки писем и телефонных квитанций лежала Верина драгоценность. Он взял рыбку и протянул Вере.
– Цепочка порвана… – сказал он, не глядя на Веру, – видно, вспомнил, как груб был с нею тогда…
– Это ерунда, починим. – Она уже тянула его в спальню Владимира Андреевича. – Левый передний угол… вот он. Начинай!
Они отсчитали нужное число паркетин и, найдя двенадцатую, убедились, что она не закреплена. Алексей легко вынул паркет – под ним образовалось небольшое углубление, где лежала связка бумаг и старинная карта на тонком листе пергамента.
Алексей развернул карту.
– Я знаю ее чуть не наизусть. Мне кажется, я мог бы даже во сне нарисовать ее по памяти… Но никогда не замечал никакого пунктира.
– Попробуй на свет поглядеть, – подсказала Вера.
Он отдернул шторы, и яркий солнечный свет затопил комнату. Хорошенько расправив карту, он поднес ее прямо к окну, и – о, чудо! – оба увидели тонкую линию пунктира, обозначившего рисунок – рыбку, свернувшуюся полукольцом.
– Это она, моя рыбка, смотри! – Вера приложила драгоценность к рисунку, свернув ее полукольцом, – и гибкое золотое украшение точно совпало с пунктиром на карте.
– Что же она обозначает? На карте нет точного указания места, где спрятан клад, – отец как раз в последнее время искал в архивах хоть какие-то упоминания об этой карте… Искал и не находил. Может быть, твоя рыбка…
– И есть указатель места, где спрятан клад! – догадалась Вера.
– Мы должны дочитать письмо. – Алексей с картой и рыбкой в руках поспешил в комнату, схватил письмо отца и торопливо нашел место, где они прервались:
– Так… Вот здесь: «Ты убедился? Рисунок и рыбка совпали! В моих бумагах ты найдешь более подробные разъяснения, а сейчас я тороплюсь успеть сказать тебе главное. Сердце отказывает… Увидев у Веры рыбку, я был сражен – судьба настигла нас… Всех троих! И, обретя дорогого человека, мы с тобой оказались вовлечены в игру роковых сил… Они неотвратимы. И, похоже, сынок, тебе одному придется принять огонь на себя – тебе, последнему в нашем роду… Тебе предназначено спасти и весь род, и себя – добыть этот клад, хоть это и смертельно опасно. И последний знак, указывающий на это, – появление Веры. Не удивляйся, она – та единственная, кто поможет тебе остановить зло. Это судьба! Знай, Алешка, Вера – твоя сест…»
Дальше текст обрывался…
– Сестра, о Господи! – вскрикнула Вера и потеряла сознание.
15
Вера взглянула на градусник: тридцать девять и пять! Ее горячая влажная рука без сил упала поверх одеяла.
«Боже мой! Завтра похороны… А я едва могу встать!» – подумала она, безнадежно глядя на таблетки аспирина, лежащие на тумбочке возле кровати, – они не снимали жар…
Второй день Вера металась в горячке у себя в Трехпрудном. Жизнь ее словно застыла у сорокаградусной отметки – жизнь ее сгорала в жару…
В тот страшный день, когда Алексей читал предсмертное письмо Даровацкого, она потеряла сознание – оно не способно было вместить то, что довелось им узнать…
Наверное, если бы не обморок, она сошла бы с ума… Жизнь настигла ее и навалилась, подминая, сжигая клетки смятенного мозга, разрывая на части сознание… Едва очнувшись, увидев Алешу, она закричала, пронзительно и отчаянно, а он безуспешно пытался ее успокоить, прижав к груди и осыпая поцелуями. Но она была как сумасшедшая: то хватала его руки, тянула к себе, то отталкивала, боролась с ним с неженской силой. А потом, обессилев, сникла, застыла… Дикое напряжение прорвалось в ней рыданиями – это были даже не рыдания, а вой – вой смертной тоски, каким во все времена исходили на Руси бабы, оплакивая убитых мужей…
Но Алексей не успел стать ее мужем – он был ее возлюбленным, которого она потеряла, едва успев обрести… чтобы прожить с ним рядом всю жизнь – как с братом!
Разум не мог этого вместить, и Вера слегла в бреду.
Женский инстинкт подсказывал ей, что сейчас лучше его не видеть, лучше побыть одной, чтобы в одиночестве зализать свои раны, преодолеть свое безумие…
И сейчас, к вечеру второго дня, она почувствовала, что, кажется, несмотря на жар, выкарабкивается, что способна говорить и общаться с людьми… С кем угодно, только не с ним! Она еще была слишком слаба, чтобы справляться со своими чувствами.
Мама – вот единственный человек, который ей нужен. И пусть предстоящий разговор только разбередит ее рану… но им необходимо поговорить. Именно сейчас!
Вера подвинула к себе телефон и набрала номер.
– Мамочка, это я. Как ты? Понятно. Я? В общем, ничего. Мам, а ты не могла бы ко мне приехать? Да, прямо сейчас. Нет, ничего не случилось. – Голос ее задрожал, и Вера прикрыла трубку рукой, чтобы проглотить комок в горле.
Мать сразу почувствовала, что с дочерью что-то всерьез неладно, – слава Богу, она хорошо знала малейшие оттенки ее голоса. Через полчаса Ирина Ивановна звонила в дверь.
– Господи, детка, что с тобой! – Ирина Ивановна ворвалась в квартиру как вихрь с сумкой, до краев наполненной всякой всячиной. – Да на тебе же лица нет! И мокрая вся… даже волосы. Ложись-ка поскорее и рассказывай.
Вера послушно легла, натянув одеяло до самых глаз. И глаза эти, не мигая глядевшие в одну точку, постепенно наполнялись слезами.
Ирина Ивановна присела к дочери на кровать и прижала ее голову к своей груди, гладя волосы и целуя, как в детстве, сухими бескровными губами в самую макушку.
– Ну-ну, моя маленькая, поплачь! Поплачь, это доля наша такая женская – плакать! Вот и не стесняйся ее, своей долюшки… Кому, как не нам с тобой, вместе поплакать, а?
Она и сама уже плакала, чувствуя, что с ее девочкой стряслась беда. Не отпуская Вериной руки, принялась рыться в сумке, выкладывая на тумбочку возле кровати апельсины, бананы, киви и шоколад.
– Ты вот покушаешь моих гостинцев и сразу поправишься. Так… – Ирина Ивановна увидела градусник и поднесла к близоруким глазам. – Господи, да у тебя под сорок! Сейчас «скорую» вызову.
– Мамочка… не надо «скорой». Это пройдет. Я знаю – пройдет – у меня так бывало, – бормотала Вера первое, что приходило в голову. – Это от усталости, наверное, переработала… Было много работы. Несколько ночей не спала…
– Только не надо мне морочить голову – переработала она! Что я, тебя не знаю? Выкладывай, что стряслось!
– Сейчас, мамочка, сейчас… – Вера пыталась собраться с силами, чтобы начать мучительный разговор, который им предстоял, но все ее усилия окончились взрывом рыданий.
Немного придя в себя, она откинулась на подушки и рассказала Ирине Ивановне все, что стряслось в ее жизни в этот последний месяц.
Та долго молчала, спрятав лицо в ладонях. Потом, нежно и бережно поглаживая руку дочери, покачала головой:
– Правду говорят – рано или поздно все тайное становится явным… Теперь ты знаешь… Хотя, видит Бог, я этого не хотела!
– Мама! Почему ты меня лишила… такого отца? Почему не говорила, кто он, не позволяла нам видеться? Я была бы совсем другой… Я бы его так любила! – Губы ее задрожали, но она удержалась от слез. – Мамочка, почему?
– Это долгая история. – Ирина Ивановна внимательно разглядывала свои руки, сложенные на коленях. – Мы познакомились в конце пятидесятых. Мне тогда было около тридцати, и у меня никого не было. А он чуть больше года как потерял жену – она погибла при невыясненных обстоятельствах. Может, ее убили… Не знаю, он старался не касаться этой темы, а я… Я так его любила… Боялась хоть чем-нибудь потревожить. У него был сын Алеша четырех лет. Ох, я как-то сбивчиво говорю, извини…
– Мамочка, все хорошо, ты только рассказывай. – Вера вся превратилась в слух.
– Ну вот… Мы около года прожили вместе у него в Хлебном.
«Господи, – подумала Вера, – там, в этом доме, жила моя мама! Там они жили втроем!»
– Я восхищалась Володей – его тонкостью, интеллектом… Он был элегантен, красив, умен, он так выделялся среди всех, ну, ты понимаешь… Словно сошел со страниц рыцарского романа! Ни время, ни порядки в стране его не коснулись… Он всегда жил затворником… в своем царстве. И оберегал это царство от вторжений. В доме бывало только несколько самых близких друзей: иеромонах из Валаама, врач-гомеопат, который потом стал светилом, профессором. Кажется, умер недавно… Потом был один художник, уже тогда пожилой, принадлежал в молодости к объединению «Голубая роза». Он учил маленького Алешу рисовать, говорил, что мальчик очень талантлив… Ты говоришь, он стал художником?
– Да. И он на самом деле талантлив! Ох, мама! Если бы ты раньше все мне рассказала… Не было бы этого ужаса!
– Доченька, я так хотела тебя уберечь! Я все предусмотрела… кроме того, что ты встретишь и полюбишь во всем этом безумном городе единственного человека, которого не можешь любить!..
– Так от чего ж ты хотела меня уберечь? От общения с братом? От достойнейшего отца?
– Погоди, я ведь не все рассказала. Я знала, что Володя принадлежит к очень древнему дворянскому роду. Но о том, что род этот проклят, о заклятье, лежащем на нем, я узнала только, когда появилась ты… Тогда он рассказал мне о золотой рыбке, которая приносит несчастье… О том, что она передается по женской линии из поколения в поколение. Его бабушка долгие годы жила за границей, а перед самой смертью вернулась с сыном в Россию. Сын ее – отец Володи – здесь очень скоро женился на его матери, Марии Александровне, которой бабушка, умирая, передала золотую рыбку. Все в их роду как огня боялись этой рыбки, но ничего не могли: ни самовольно отделаться от нее, ни подарить кому-то постороннему, ни нарушить цепочку передачи ее по наследству… тогда их, по преданию, ожидали бы еще большие бедствия и несчастья. Они жили как под дамокловым мечом! И вот, когда родилась ты – девочка, единственная в роду, которой должна перейти эта ужасная рыбка, я поняла, что ценой собственного счастья, ценой разрыва с Володей должна уберечь тебя. Я должна была вырвать тебя из этого замкнутого круга загубленных судеб. Володя протестовал, говорил, что я должна довериться Божьей воле и ничего не творить самовольно… Видишь, он оказался прав! Эта история все же настигла тебя!.. Я ушла из роддома тайно, ничего не сказав мужу, с помощью подруг сняла квартиру, и Володя долгое время не знал, где мы, что с нами… Он разыскивал нас, но безуспешно – тут уж я постаралась… А потом я все-таки позвонила ему. Сказала, что он должен забыть нас, что я его разлюбила… Это был страшный грех! И я заплатила за это сполна…
– Не ты одна – мы обе. – Вера была белее подушки, на которой лежала.
– Да, обе! Прости меня, если сможешь.
– Мама, а как же… помнишь, ты привезла меня к умирающей, она передала мне рыбку? Как она узнала о нас? Это была мать отца?
– Да, Мария Александровна. Она была очень сильной и властной женщиной. Какими-то путями она без Володиной помощи все-таки разыскала меня. И велела, буквально приказала исполнить ее последнюю волю. Мол, воля умирающей – закон! Я не посмела ослушаться. Она сказала, что, если рыбка не перейдет к тебе, как и положено – по наследству, последствия будут ужасны. Что лучше не нарушать этой страшной традиции – лучше для тебя… Что человеку нельзя вмешиваться в волю высших предначертаний… Мы долго с ней проговорили, и я сдалась. Я привезла тебя к ней, постаравшись, чтобы ты ничего не узнала и не смогла докопаться до корней всей этой истории…
– А Владимир Андреевич… отец знал, что рыбка все-таки перешла к его дочери?
– Я думаю, знал! Конечно, мать ему рассказала.
– И он не пытался… найти меня! Хоть позже, когда я выросла?
– Пытался. Еще как пытался! Но я не дала. У нас уже была своя семья, ты росла рядом с Николай Николаичем, хоть и знала, что он тебе не родной… Я не хотела тебя тревожить, думала, что появление невесть откуда отца перевернет налаженную, спокойную жизнь. Я взяла с него слово, что он не предпримет попыток повстречаться с тобой. Ты не виновата, что принадлежишь к проклятому роду… Я сказала: пусть он этой клятвой искупит свою вину перед тобой…
– В чем же его вина?
– В том, что он – твой отец! Что он накликал на тебя угрозу беды, став твоим отцом.
– Но ведь он не виноват, что является потомком этого рода, что у него родилась дочь… Это же все было не в его воле…
– Конечно, не в его! Но что это меняет?..
– Мама, видишь, от того, что ты вмешалась в эту цепь событий, стало только хуже! Значит, и вправду человеку надо нести свой крест, не спрашивая, зачем дана ему такая ноша?
– Значит, и вправду! Но нам дано знать так мало! И человек всегда хочет сделать как лучше.
– По своему разумению… А получается, что разум наш слеп и глух?!
– Что ты терзаешь меня? – не выдержала Ирина Ивановна. – Я многого не понимала… и сейчас не понимаю. Я выросла в той стране и в то время, когда о таких вещах не принято было думать! Мы все жили тогда как слепые котята…
– Мама, но были же и другие люди… кому и тогда многое было открыто. Верующие люди. Такие, как мой отец! Судьба свела тебя с ним – с таким человеком! Как же ты могла променять его на… это ничтожество, мама?!
– Я уже сказала – это все из-за тебя… И не требуй от меня большего, чем я могу… Я за все сполна заплатила!
– Мамочка, милая, прости меня! – Вера приникла к матери, обняла, и долго просидели они так, обнявшись.
Ирина Ивановна перекрестила Веру:
– Держись, девочка. Видно, от судьбы не уйдешь… Я буду думать… Я всю жизнь свою об этом думала и теперь буду думать. Может быть, можно еще что-то изменить…
– Нет, мама, тут уж ничего не изменишь… У меня нет ни отца, ни любимого…
– Да, но у тебя есть брат! А это немало.
– О Боже, только не это! – закричала Вера. – Не говори мне об этом! Никогда, слышишь! Я не смогу!..
– Прости меня, Верушка! Не помни зла.
– Ты не виновата. Тут никто не виноват. Значит, так надо. И я постараюсь выжить, я приму этот крест…
Оставив наконец Веру, Ирина Ивановна долго стояла на лестнице, опершись о перила, – не было сил двинуться в обратный путь – к дому, где ни тепла, ни радости… Она подумала, что потеряла дочь, ради которой пожертвовала всем – женским счастьем, любовью… Выходит, жертва ее была напрасна. И что она могла теперь дать своей взрослой дочери, кроме кулечка с фруктами?.. Та отвергала ее заботу. Похоже, они стали чужими. Ведь Ирина Ивановна хотела остаться с Верой, но та, умоляюще поглядев на мать, сказала, что хочет побыть одна…
– Милая моя девочка… – шептала Ирина Ивановна. – Я разбила тебе сердце. Как мне искупить вину перед тобой?
Медленно, обреченно стала она спускаться по лестнице, и каждый шаг давался с таким трудом, словно невыносимая тяжесть легла на плечи, придавливала к земле. На миг ей показалось, что идет она не вниз, а вверх – на Голгофу…
А Вера приняла аспирин и таблетку снотворного – ей хотелось забыться. И, проваливаясь в пустоту, думала: «Господи, прости нас, прости наш род! Что-то нечеловеческое произошло там, во мгле времен. Такое страшное, что все потомки того человека, совершившего зло, должны ценой земных страданий искупать его преступление… А иначе Ты бы не допустил… Господи, когда же наступит конец? Когда мы искупим зло, искупим сполна? Я буду нести свой крест до конца. Да будет воля Твоя! Только, пожалуйста, прости мне грехи мои, вольные и невольные… и те, которых я не совершала. И прости мою милую, бедную маму…»
