Текст книги "Москвины: «Лед для двоих»"

Автор книги: Елена Вайцеховская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Ему ж тогда было 30 лет, а мне 14.

Москвин вообще был умелец: руками мог сделать все. Сам точил нам коньки, кроме него и Станислава Жука этого никто не делал. Помогал даже легкоатлетам – подтачивал и подправлял им шесты для прыжков.

И конечно же он был страшно непрактичен. Гением в этом плане был его собственный тренер – Петр Петрович Орлов. В 1960-м, когда Орлов тренировал Белоусову/Протопопова и Нину и Станислава Жук, на Олимпиаде в Скво-Вэлли ему подарили для всей сборной английские коньки МК. Он с успехом нам же, фигуристам, их по 50 рублей и продал. То, что это был подарок фирмы, выяснилось спустя какое-то время, когда об этом написал один из американских журналов по фигурному катанию.

Тогда историю замяли. В 1961-м Орлова вызвали в Спорткомитет на дисциплинарный разбор уже по другому поводу: стало известно, что помимо работы со спортсменами он дает частные уроки за деньги. Петр Петрович не растерялся. Сказал: «Это – мой труд. Берет же репетитор деньги за уроки математики или иностранного языка?»

С Орлова все-таки сняли звание заслуженного тренера СССР, и он уехал из Ленинграда в Киев. Добился, чтобы там за год построили дворец спорта, организовал балет на льду, причем этот балет начал существовать когда еще никакого льда и в помине в Киеве не было.

Я помню, спросил его: где он артистов для балета находит при том, что в Киеве в те времена вообще фигуристов не было. Он мне ответил: «Зато есть склонные девочки. Те, что на склонах Днепра летом загорают».

Еще был случай, когда уже после моего ухода из спорта я начал работать тренером и в 1971-м привез на юношеское первенство союза в Киев своих спортсменов. Их всех засудили жутко. Я чуть не плача подошел к Орлову, говорю: мол, это же нечестно! А он отвечает: «Володенька, ты же сам много лет занимался фигурным катанием. Нечестно говорить о честности в нашем виде спорта».

* * *

– Вы знаете о том, что были единственным учеником Москвина, за которого он ходил просить к вышестоящему начальству? – спросила я Куренбина.

– Знаю, – ответил он. – Знаю и то, что Игорь Борисович даже плакал на том тренерском совете, где в 1969-м решалась моя судьба. Когда меня так и не включили в списки сборной, он заплакал, встал и ушел.

Кстати, мы мы ведь не виделись с Москвиным много лет после спорта. Встретились только на юбилее, когда Игорю Борисовичу 80 лет исполнилось. Во время поздравительной части какая-то женщина вышла к микрофону и стала рассказывать, что знакома с Москвиным 30 лет. Я в этот момент почему-то вдруг стал считать и со стыдом понял, что не встречался с тренером как раз 30 лет. Потом уже, после того праздника пригласил Тамару и Игоря Борисовича к себе в галерею, мы встретились и разговаривали часа четыре. При том, что Тамара лишней минуты никогда нигде не просидит.

Там на юбилее, помню, к Москвину подошел Олег Васильев, и я сказал: вот, мол, ваш любимый ученик идет. Москвин засмеялся: «Самый любимый – это ты».

Еще на том юбилее какие-то красивые слова говорил президент федерации фигурного катания Валентин Писеев. И мне почему-то очень захотелось подойти к нему прямо на сцене и напомнить, как в 1989-м он вообще отстранил Москвина от работы – в 60 лет. Потому что формально это был пенсионный возраст.

– В Игоре Борисовиче было сильно развито чувство справедливости?

– Очень. Я хорошо помню, как в 1966 году занял второе место после Ондрея Непелы на турнире Nouvelle de Moscou – были такие международные соревнования в те времена, причем считались очень престижными. На российском уровне я в том году вообще все соревнования выигрывал. Причем очень убедительно.

До того, как выступить на тех соревнованиях, мы планировали поучаствовать в турнире «Пражские коньки». Помню, уже перед самым вылетом мы стоим с Лешей Мишиным, разговариваем, потом я наклоняюсь, чтобы взять сумку с коньками и костюмами, а сумки нет. Украли. А на следующий день лететь.

Я потом очень часто думал: кто мог взять мои коньки? Как ни крути, получается, что кто-то из своих. На чужого человека обратили бы внимание непременно.

Версию о том, что у меня украли вещи, чтобы их перепродать, я отмел сразу: продать кому то другому в те времена коньки и костюмы было совершенно невозможно. Нашли бы без проблем. Видимо, кому-то было очень выгодно, чтобы я не смог кататься.

Меня все равно привезли тогда в Прагу, и я за день раздобыл себе новые английские коньки – в этом отношении всегда был очень пронырливый. Но в соревнованиях я не выступал. Писеев, который тогда, если не ошибаюсь, только-только стал ответственным секретарем федерации фигурного катания, сказал: мол, не нужно Куренбину в таком состоянии кататься, пусть Сергей Четверухин вместо него выступит.

Серега выступил, но никакой угрозы для себя я в этом не видел. Знал, что катаюсь намного сильнее.

А вот на турнире Nouvelle de Moscou произошло следующее: все судьи ставят меня на второе место – после Непелы, а у нашего арбитра я вдруг оказываюсь пятым. Вот тогда Москвин в первый раз не выдержал: не видя того, что я стою неподалеку, он подошел к арбитру, который помимо всего прочего был председателем судейской коллегии, и говорит ему: «Серега, до сегодняшнего дня я считал, что ты просто дурак. А сейчас вижу, что ошибался. Ты – подлец».

Вот и все. В январе 1967 года перед чемпионатом Европы в Любляне всем нам предстояло выступить в отборочных соревнованиях в Воскресенске. Претендентов в одиночном катании на одно-единственное место в сборной было трое: я, Валерий Мешков, который к тому времени уже успел поучаствовать в пяти чемпионатах Европы и четырех чемпионатах мира, и третьим номером считался Сережа Волков. Мы и готовились втроем – Четверухина даже на сборы не вызывали.

Перед произвольной программой Мешков ухал в Москву – у него поднялась температура. То есть, я был просто обязан выигрывать те соревнования. И тут начался форменный цирк. По существовавшим тогда правилам тот, кто катался первым в сильнейшей разминке, мог разминаться в предыдущей группе. Что я, собственно, и решил сделать. Когда вышел на лед и начал заходить на первый прыжок, Писеев вдруг взял микрофон и говорит: «Куренбин, покиньте лед. Вы катаетесь в следующей группе». Естественно, я остановился, поскольку настрой на прыжок был сбит, снова начал заход, и Писеев снова: «Куренбин, покиньте лед...».

Так продолжалось до конца разминки, на которой я так и не прыгнул ни одного прыжка – только эмоции растратил. Вышел на разминку уже в своей группе и снова слышу из динамиков голос Писеева: «Куренбин, немедленно покиньте лед, вы уже катались на предыдущей разминке».

Я всегда был необыкновенно спокойным на соревнованиях. Однажды во время обязательных фигур даже заснул и пропустил свой выход. А ведь многих фигуристов перед «школой» трясло так, что некоторые по три ночи накануне не спали. Но тогда Писеев меня капитально вывел из себя. Я вышел на лед заведенным, два раза упал, чего со мной до этого не случалось ни разу в жизни, и проиграл Четверухину одним судейским голосом. Вот так он поехал в Любляну. Выступил там не бог весть как, занял пятое место, а когда вернулся, его уже начали на всех «внутренних» соревнованиях безоговорочно ставить выше меня, как бы мы ни катались. В том числе и в обязательных фигурах.

В 1968-м я еще выступал, даже поехал на чемпионат Европы в Вестерос, но мне не шили олимпийскую форму. Все ходили на примерки, а я – нет. Нетрудно было понять, что на Олимпийские игры я не поеду ни при каких условиях – какое бы место на чемпионате страны ни занял.

– Для вас это было ударом?

– Уже нет. Ударом стало, что не попал в 1967-м на чемпионат Европы. В 1964-м, кстати, я вполне мог попасть на Олимпийские игры в Инсбрук. Но меня не взяли – посчитали, что слишком молод. А в 1968-м сказали, что уже старый. И отправили в Инсбрук на зимнюю Универсиаду. Неожиданно для многих я выиграл там золотую медаль. Впервые в истории отечественного фигурного катания.

На чемпионате Европы меня тогда никто не ждал, включая моего тренера. Показательные выступления на Универсиаде в Инсбруке закончились поздно ночью в воскресенье, самолет из Инсбрука в Вену улетал тоже в воскресенье в 9.30 вечера, и я, соответственно, на него не успевал. А соревнования на чемпионате Европы в Вестеросе начинались в 7 утра во вторник.

Я по собственной инициативе дозвонился до российского посольства, его сотрудники взяли мне билет, в шесть утра я сел на автобус, доехал на нем до Мюнхена, оттуда самолетом Мюнхен – Франкфурт – Копенгаген – Стокгольм, в Стокгольме меня встретили представители тамошнего советского консульства, и в два часа ночи я был в Вестеросе. Разбудил Игоря Борисовича, он был в шоке, когда меня увидел.

Другое дело, что в Инсбруке я отдал соревнованиям довольно много сил и эмоций. Хочешь – не хочешь, а спад после таких выступлений всегда есть. Плюс – очень тяжелый день переезда: почти сутки в дороге. Короче, я вышел в семь утра на лед, и понял, что не вижу следа от конька – настолько уставшие глаза и непривычное освещение. Занял в фигурах только пятое место.

Мишин и Москвина тогда выиграли у Родниной и Уланова – каким-то образом заняли общее второе место за Белоусовой и Протопоповым, хотя были четвертыми и в короткой и в произвольной программах. Леша, помню, даже успел надеть цивильный костюм – у него мысли не было, что придется выходить на награждение.

Отметить победу решили в нашем номере. А мне утром кататься. Лешка сказал тогда: «Тебе сейчас будет не уснуть. Возьми снотворное» – и дал мне два каких-то серебряных шарика. Я никогда в жизни не принимал подобных средств. Проглотил один шарик и когда утром зазвонил будильник, я вообще не мог понять, что происходит и где я нахожусь. На катке не мог прыгнуть даже самый обычный перекидной – меня заваливало в сторону.

Игорь Борисович посмотрел на это и говорит: «Пошли на мороз». И мы пошли на открытый каток. Там я раскатался, начал делать прыжки, но это заняло часа полтора. После чего Москвин настоятельно велел мне идти в гостиницу пешком – чтобы окончательно проснуться и прийти в себя.

Я и пошел, заходя по дороге во все магазины. В магазинах было тепло, и меня разморило до такой степени, что вернувшись в гостиницу я даже обедать не пошел – завалился спать. Проснулся через несколько часов в точно таком же состоянии, как был утром – не понимая, какое сейчас время суток. Включил телевизор и с ужасом увидел, что там уже катается первая группа одиночников. С какой-то безумной скоростью я запрыгнул в автобус, рванул на каток, но на свою разминку все равно опоздал. Единственное чувство, которое при этом испытывал – полное безразличие ко всему, что происходит. И занял лишь десятое место.

В 1969-м я занял второе место на чемпионате СССР в «Юбилейном», проиграв одним голосом Четверухину. Сережа Волков, которому тогда было 19 лет, стал третьим. Юра Овчинников – пятым. По правилам отбора в команду попадали первые два номера, а третьим брали молодого по усмотрению тренерского совета.

Проблема заключалась в том, что кому-то из высоких партийных чинов в Москве очень нравился Овчинников. Соответственно из Спорткомитета были спущены рекомендации по составу сборной: Четверухин, Волков, Овчинников. Хотя тренерский совет единогласно тогда рекомендовал меня. Но никакого значения это, как выяснилось, не имело.

Мы с Москвиным ходили тогда даже в Смольный – на прием к председателю горисполкома. Он при нас звонил в Москву и я даже запомнил фразу: «Вся ленинградская общественность в канун 25-летия снятия блокады настаивает...» Еще он тогда сказал: «Кстати, у спортсменов, о которых идет речь, один общий тренер, который к тому же именно сейчас находится у меня в кабинете. Я передаю ему трубку».

Игорь Борисович начал объяснять: «Понимаете, если сейчас не включить в сборную Куренбина, он бросит кататься. Если же послать на чемпионат Европы и мира Овчинникова, мы тоже в какой-то степени его потеряем, потому что в данном случае его включают в сборную ни за что. Он не заслужил этого».

Так и получилось, кстати. Юрка выступал после этого почти десять лет и по большому счету так ничего и не выиграл. Я же ушел из спорта через год.

* * *

– Игорь Борисович много занимался вашим воспитанием?

– Не много но «по месту». Очень запоминалось. Например, однажды перед каким-то очередным чемпионатом страны он втихаря поточил мне коньки. Не до остроты, а так, слегка подправил. Я ужасно не любил что-то делать с коньками перед выступлением. И когда увидел, что они наточены, психанул и выбросил их в окно. Москвин молча принес их обратно, подправил лезвия и не сказал мне ни слова. На следующий день я совершенно блистательно сделал фигуры и понял, что был неправ по отношению к тренеру на десять тысяч процентов. Мне стало так стыдно... Собственного ученика я за такой жест, что называется, прибил бы на месте. Это какое терпение и такт нужно иметь, чтобы не сорваться? Ведь оскорбил я его тем поступком страшно, если до сих пор, когда вспоминаю об этом, чувствую угрызения совести.

А ведь Игорь Борисович совсем не дипломат. Но вот тогда поступил по отношению ко мне именно так – сделал вид, что ничего не произошло.

Кстати, Леша Мишин в каких-то отношениях тоже очень жесткий человек. Мы с ним жили девять лет в одной комнате, когда вместе ездили по сборам. В команде было два питерца, вот нас и селили вместе. В Воскресенске, в Москве.

В Воскресенске, помню, в перерывах между тренировками все фигуристы бегали кроссы. Кроме Мишина. Он говорил, что бегать ему вредно. Никогда не делал зарядку, например. Утверждал, что от занятий натощак у него потом весь день кружится голова. В этом плане он всегда очень себя любил.

Тамара, напротив, всегда была великой труженицей. Скажем, едем мы все вместе в Сокольники на тренировку, стоим с Мишиным в метро, разговариваем, а Тамара рядом с нами учит английский. Всегда просила меня, чтобы я ее проверял. Сам-то я учился в спецшколе, где начиная с шестого класса история география и литература преподавались на английском. Так что язык я знал вполне прилично. Даже сны иногда английские снились.

Или идет собрание команды, а Тамара сидит и вяжет носки. Любила говорить: «Если я не встала в семь утра, значит себя обокрала».

Москвину было с Мишиным очень трудно. Леша пришел в нашу группу от Майи Петровны Беленькой – она единственная согласилась его тренировать, когда он в 15 лет приехал в Питер из Грузии. Сказочной красоты женщиной была. В нее был влюблен весь город.

С Москвиным, случалось, Мишин ссорился до такой степени, что они не разговаривали по целому месяцу. Игорь Борисович приходил на тренировку, садился на трибуну, внимательно смотрел, но не делал никаких замечаний.

Один из таких конфликтов случился, когда мы были на сборах в Гаграх. Москвин предупредил нас, что в 10 часов вечера все должны быть по номерам и готовиться ко сну. Но мне-то было всего 17, а Мишину – 21. Какой сон? Тем более – на летнем оздоровительном сборе? Естественно, Мишин постоянно уходил, возвращался ночью, перелезал через балкон...

Тот конфликт затянулся до такой степени, что Москвин даже выговор за это в федерации получил.

Когда уже став тренером Мишин написал книгу, то один экземпляр он подарил мне. С дарственной написью: «Самому двигательно-одаренному фигуристу моей современности».

На самом деле у меня никогда не было сильной двигательной памяти. Когда мы приезжали на первый летний сбор после отпуска, мне требовалось два месяца, чтобы втянуться и снова начать делать все то, что я делал в конце предыдущего сезона. Хотя большинство ребят начинали тренироваться так, словно последнюю тренировку провели вчера. Другое дело, что на первой контрольной прикидке я уже обыгрывал всех. Был очень сильным физически: дальше всех прыгал в длину, например.

Умение катать обязательные фигуры – это, считаю, от бога. Состязания в «школе» предписывали выполнить 42 фигуры с двух ног – это 84 выхода на лед. Ужас! Я делал эти фигуры лучше всех в мире, но хоть убейте не могу объяснить, каким образом у меня это получалось. А вот в произвольной программе мои шансы были невелики: маленький, рыжий, очень мускулистый, без шеи... Говорю же, не тем видом спорта я занимался.

– А отношения с фигуристами после спорта вы поддерживали?

– Какое-то время я возглавлял Ленинградский балет на льду. Там у меня работали Белоусова и Протопопов, но с Олегом мы даже не здоровались – такой уж у него характер. Он конфликтовал со всеми. Писал на нас доносы в ЦК партии, эти письма потом приходили назад и мы разбирали их на собраниях.

Знаю, что Леня Рейман, который катался вместе со мной у Москвина, впоследствии стал министром связи. Катался он, кстати, лучше Юрки Овчинникова. Но папа забрал его из спорта в 14 лет, сказав, что нечего время попусту тратить. А он был единственным, кто со мной в шахматы на равных играл. Остальные не могли, даже когда я снимал ладью.

Вот с Ондреем Непелой я очень много лет был в хороших отношениях. Он был потрясающе интересным человеком. Знал пять языков, имел юридическое образование, да и вообще был широко образован, что для спортсмена в те времена было большой редкостью. После того, как в 1972-м Непела выиграл Олимпийские игры в Саппоро и закончил любительскую карьеру, он уехал в США – подписал профессиональный контракт с американской ледовой труппой Ice Capades. Все мужчины в том балете были гомосексуалистами. Я, кстати, как раз на основании андрюшкиных рассказов сделал вывод, что гомосексуалистами становятся не потому, что попадают в балет, а потому, что гомосексуалисты гораздо в большей степени обладают нужными для балета качествами. Они другие, безусловно. Более пластичные, музыкальные. И музыку выражают иначе.

Непела никогда не был склонен к нетрадиционной ориентации. Как-то даже жаловался, что артисты, с которыми он выступает в Ice Capades, постоянно рекомендуют ему начать посещать сексопатолога. С их точки зрения было совершенно ненормальным то, что он продолжает интересоваться женщинами. Норму ведь всегда определяет большинство.

Тогда Непела сильно переживал по этому поводу и даже хотел уехать обратно в Чехию. Говорил мне об этом. Но не уехал. А еще несколько лет спустя, когда труппа Ice Capades приехала с гастролями в Питер, он позвонил мне и попросил встретиться.

Я подъехал к гостинице «Советская» и увидел, как Непела выходит из отеля под руку с каким-то карликом. Оба в лисьих шубах, с накрашенными губами… Тогда он мне сказал, что уже никогда не вернется в Прагу. А в 1989-м в 49 лет умер от СПИДа.

* * *

Наша беседа с Куренбиным у него в галерее затянулась на несколько часов. Прощаясь со мной, он вдруг сказал:

– Игорь Борисович – очень мудрый человек. Я много занимался восточной философией, даже на лекции ходил, когда некоторое время жил в Китае. И как-то услышал притчу: однажды пожилой японец гулял со своим любимым учеником по саду. Проходя мимо цветущей вишни ученик вдруг подумал: надо же какая тонкая и незащищенная шея у учителя. Ее можно перерубить одним ударом руки.

Когда они вернулись в дом, ученик спросил, почему учитель пребывает в печали. Тот ответил: «Я печален, потому что меня впервые в жизни подвела интуиция. Проходя мимо цветущей вишни я вдруг испытал чувство опасности. Но ведь ее неоткуда было ждать?» И ученик понял, что до учителя ему еще очень и очень далеко.

Вот именно это есть в Игоре Борисовиче.

Глава 11. ЧАПЛИН

Личное дело: Бобрин Игорь Анатольевич. Родился 14 ноября 1953 года. Фигурным катанием начал заниматься в 7 лет. С 1965 по 1980 год тренировался у Игоря Москвина.

Заслуженный мастер спорта СССР. Трехкратный чемпион СССР в одиночном катании (1980-1982). Трехкратный обладатель Кубка СССР (1975, 1977, 1979). Победитель Спартакиады народов СССР (1978).

Выступал за сборную СССР на пяти чемпионатах Европы и шести чемпионатах мира. Чемпион Европы (1981). Бронзовый призер чемпионата Европы-1982 и чемпионата мира-1981. Участник Олимпийских игр в Лейк-Плэсиде (1980, 6-е место).

После окончания спортивной карьеры – художественный руководитель ледового ансамбля «Все звезды» (1985) и театра ледовых миниатюр Игоря Бобрина. Закончил Государственный институт физической культуры имени Лесгафта и ГИТИС имени Луначарского. Руководитель отделения «Балетмейстер фигурного катания» в ГИТИСе (1987-1997).

В 1999 году выиграл интернет-конкурс в номинации «Лучший хореограф мира» в фигурном катании. Супруга – олимпийская чемпионка в танцах на льду Наталья Бестемьянова.

В самом конце 70-х выдающийся спортивный журналист Станислав Токарев, до глубины души влюбленный в фигурное катание и фигуристов той эпохи, написал в одном из своих материалов: «Бывают знаменитые чемпионы. Бывают незнаменитые. Знаменитые нечемпионы тоже бывают. Одни – имена в справочниках и только там. Другие – ни результата, ни даты не вспомнить, хоть убей, а лица, а движения, а радость, которую они нам дарили, – все при нас».

Вряд ли эта фраза могла прийтись кому-либо более впору, нежели одному из самых творческих учеников Москвина Игорю Бобрину. Токарев, собственно, и написал эти строки о Бобрине. Было это сразу после того, как Игорь расстался с тренером и ушел от него еще к одному москвинскому воспитаннику Юрию Овчинникову Возможно, со спортивной точки зрения карьера Бобрина могла бы вообще сложиться иначе, окажись он не в группе Москвина, а у какого-нибудь другого тренера.

С другой стороны, пятнадцать лет совместной и невероятно творческой работы стали мощнейшим фундаментом для всей последующей жизни Бобрина. Он впитывал все как губка: элементы, необычную, придуманную Москвиным технику, просиживал часами за просмотрами уникальной коллекции кинопленок – и работал до остервенения.

– Тот период остался у меня в памяти, как одна сплошная тренировка, – вспоминал Игорь. – При этом ни на одном занятии не помню, чтобы испытывал скуку. Москвин – не просто великий педагог, а величайший. Могу точно сказать: то, чему я у него научился, что применяется мною сейчас ежедневно, – это умение готовиться к работе. Потому что нельзя прийти на работу в ожидании, что сейчас тебя озарит какая-нибудь замечательная мысль.

Еще научился тому, что ни в спорте, ни в искусстве не нужно быть эгоистом. Понял это уже после спорта, занимаясь с артистами. Совершенно неважно, что именно я в процессе обучения придумал что-то интересное, кого-то перехитрил, или, скажем, не спал ночами. Главное – конечный результат. И то, что мои артисты уверены: они могут сделать все, что угодно.

Москвин не просто придумывал, но умел делать это таким образом, что все хвалили не его, а учеников. Говорили: «Надо же, какой молодец Бобрин!» Или: «Надо же, какая умница Овчинников». Это необыкновенно поднимало нас прежде всего в собственных глазах. Да и окружающие были уверены в том, что каждый из москвинских фигуристов – самородок необычайного масштаба. Взять тех же Белоусову и Протопопова: все ведь были искренне уверены в том, что они тренируются и придумывают все свои программы самостоятельно.

Работать не только ногами меня тоже научил Москвин. Не помню, чтобы Игорь Борисович злился из-за невыполненного элемента или из-за недостаточно отточенного движения. Его было невозможно даже сравнить с кем-то другим, настолько творческий дух царил на тренировках.

Для обязательных фигур Москвин придумал не совсем обычные лезвия. Назывались они у нас «Щучки». Игорь Борисович брал коньки на два или три размера больше, чем необходимо, стачивал их на токарном станке до такого состояния, чтобы лезвие стало почти плоским, без изгиба. И придумал методику исполнения фигур на большом ходу. До этого все фигуристы делали их мелко, медленно. И Волков, помню, еле-еле ехал, и Четверухин.

Это было новаторством на уровне изобретения новой «школы». На хорошем льду плоский конек давал очень ровную и четкую дугу. Другое дело, что на высокой скорости приходилось гораздо внимательнее следить за тем, чтобы попасть в рисунок фигуры. Но все те, кто катался у Москвина, рисовали эти фигуры в два или три раза крупнее, чем те, кто тренировался в Москве. Судьям не приходилось даже нагибаться, чтобы рассмотреть все эти «восьмерки» и «параграфы».

Были смешные случаи. Перед стартом каждому фигуристу полагалось руками показать ось, по которой он будет выполнять фигуру. В зависимости от этого судьи занимали положение на льду – так, чтобы было удобно следить за фигурами, но при этом не мешать спортсмену. Я однажды приехал на какие-то международные соревнования, показал ось, приготовился к отталкиванию, и тут один из наших судей вдруг кинулся к своим иностранным коллегам и закричал: «Отойдите все немедленно! Он сейчас вас просто сметет!»

Наше расставание с Москвиным происходило довольно болезненно. А если искренне сказать – трагично. Однажды в нескольких фразах он намекнул мне на то, что у него появились сомнения относительно моих возможностей добиться чего-то большего. Я на тот момент был двукратным чемпионом СССР, уже выезжал на первенство Европы, а на своем первом чемпионате мира занял седьмое место. Другими словами, во мне бушевало столько амбиций, мне так хотелось больших побед, я чувствовал в себе столько сил, что сомнения Москвина меня буквально подкосили...

Чемпионом Европы Бобрин стал в 1981-м, официально тренируясь у Юрия Овчинникова. Но примерно тогда же сказал:

– Я точно знаю, что простился со своей спортивной карьерой, когда во мне кончился весь ненаписанный на бумаге план, по которому меня тренировал Москвин. Как только запас, который в меня вложил Игорь Борисович, был исчерпан, я оказался выжат полностью.

* * *

Вспоминая о том разрыве много лет спустя, Тамара Москвина рассказывала:

– На самом деле даже не знаю, почему они расстались. В свое время мы все были очень дружны, много времени проводили вместе. Сейчас воспоминания носят скорее отрывочный характер. Помню, например, как родители Бобрина каждый год приглашали моего мужа за грибами и за рыбой – у них был деревенский дом в грибных местах. Однажды Москвин и отец Бобрина поехали туда вдвоем на нашей первой машине, «Москвиче» горчичного цвета, которую мы купили незадолго до этого: раньше не на что было покупать. И они перевернулись по дороге. Долго все тогда подтрунивали, что на самом деле они ездили пиво пить, а не за грибами.

В нашей группе было принято вместе справлять дни рождения, Новый год. Если оказывались не дома, а на каких-то сборах, новогодний вечер планировали особо. Мы с Бобриным всегда составляли поздравления всем ребятам. С пожеланиями. Считалось, что Игорь – настоящий поэт, а я – стихоплет. Разыгрывали какие-то сценки, пили шампанское. У нас до сих пор сохранилось шутливое посвящение туалету, которое Игорь написал много лет назад на нашем самом первом дачном участке и вырезал на деревянной доске. На дачу мы тоже ездили всей группой, ребята постоянно помогали что-то корчевать, строить. И туалет у нас был, как у всех – на бетонном кольце.

Полностью это стихотворение я сейчас уже не вспомню, но смысл был в том, что, мол, прошло много лет, а участок все мужает и растет и дом вырос, прежним остался лишь туалет. И заканчивался стих словами: «На севере Канарских островов давно таких не строят санузлов».

Когда появилась новая дача, мы сняли эту дощечку, покрыли лаком, и она висит в туалете уже как реликвия – с автографом Бобрина.

Несмотря на потрясающее чувство юмора, Игорь был очень ранимым, его легко было обидеть, и тогда он сразу замыкался в себе. Очень долго переживал. Собственно, и муж такой же. Не исключаю, что именно это и стало причиной расставания. Оба – одинаковые по характеру, чувствительные, ранимые. Одинаково реагируют на невнимание. Возможно, ни один, ни другой не хотели в какой-то ситуации уступить. Вот и разошлись.

Но отношения между нами остались очень хорошими. Мне, например, всегда было безумно приятно видеть, как Игорь исполняет элемент, который много лет назад придумала я. Сама не смогла реализовать его на практике, а он сумел. Этот элемент так и называется – бобринский. Такой необычный переворот в горизонтальной плоскости. Ну и, конечно, его знаменитая пародия на парное катание родилась в наблюдениях за нашей с Алексеем Мишиным парой.

Когда я впервые задумалась, что хорошо бы сделать для Лены Бережной и Антона Сихарулидзе какую-то необычную программу, мне пришел в голову образ Чаплина, который когда-то блистательно воплощал на льду Бобрин. Сама я человек не очень творческий. Когда-то ставила программы самостоятельно, но при этом отдавала себе отчет в том, что чаще руководствуюсь не творческими соображениями, а элементарной логикой. Тем, чтобы элементы не нарушали инерции движения, и так далее.

Работа с театральным балетмейстером тоже имеет свои сложности. Случается, что спортсмены не всегда могут понять не до конца оформленную идею, а сам постановщик не всегда понимает, что спортсменам прежде всего должно быть удобно кататься. А значит, хореографу неизбежно приходится чем-то жертвовать. Ведь как ни крути – катание главное.

Поэтому и не было сомнений, кого приглашать в качестве хореографа для Лены и Антона. Не только потому, что Игорь – человек потрясающих человеческих качеств. У него всегда было возвышенное чувство творческой работы. Мы ведь, будучи спортсменами, застали те хорошие годы, когда творческая сторона превалировала над всем остальным. Сейчас спорт изменился: не так много времени на постановку каждой конкретной программы, выросла сложность, а это требует более основательной технической работы, бесконечных повторений элементов. Возможно, сама жизнь – как у спортсменов, так и у тренеров – стала более суетной. Меньше остается времени, которое можно посвятить творческой мысли.

А тогда мы постоянно собирались вместе, обсуждали разные направления, спорили до хрипоты. И когда спустя много лет я начала работать с Бобриным, то поймала себя на мысли, что мне очень комфортно с ним работать. В том числе и потому, что он работает именно так, как когда-то – мой муж.

* * *

В том, что Бобрин способен говорить о Москвине часами, я убеждалась неоднократно. Это были даже не интервью, а просто отрывочные воспонимания, перетекающие то в смешные, то в грустные рассказы. Однажды, когда я сидела в гостях у Бобрина и Бестемьяновой, Игорь в очередной раз начал рассказывать о тренере:

– У меня с датами полный швах: не помню, когда я к Игорю Борисовичу пришел, в каком году... Но помню, что это был шок. Предложение работать вместе последовало от Москвина моим родителям и звучало, насколько я знаю, так: «Приводите мальчика».