Текст книги "Москвины: «Лед для двоих»"

Автор книги: Елена Вайцеховская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

В палате, где лежала Аня, было много лежачих больных, я меняла им простыни, мыла полы, кормила тех детей, к которым не приезжали родители. Поскольку я уже успела стать довольно известным в городе тренером, врачи по вечерам приглашали меня к себе в ординаторскую – отдохнуть, попить чаю. Я рассказывала им о фигурном катании. Однажды доктор, который оперировал Аню, прямо на куске газеты нарисовал мне схему, по которой он делал операцию. В анатомии я разбиралась достаточно хорошо, поэтому сразу поняла, что дочке отсекли часть поджелудочной железы, а сама железа пострадала настолько сильно, что слишком медленно восстанавливает свои функции.

Анализы у Ани действительно очень долго были плохими, настолько, что на каком-то этапе речь действительно шла о жизни и смерти, но в результате дочка выкарабкалась. Потом у нее очень долго держалось предубеждение ко всем продуктам – видимо, накрепко запомнилось, что после еды часто становилось больно. Прежде чем что-то съесть Аня всегда спрашивала: «Мне это можно?»

С женщиной, которая была у Ани лечащим врачом, я много лет поддерживала отношения, а лет через 20 мы с Игорем даже пригласили ее в ресторан, подгадав к тому сроку, когда Аня вернулась в Питер после учебы. Врач, помню, очень сильно тогда удивилась. Как потом сказала, сидела за столом и весь вечер, пыталась понять, что нам от нее нужно. Ждала, когда мы, наконец, о чем-то ее попросим.

Когда у нас в Питере стали проводиться всяческие юбилейные мероприятия в мою честь, я каждый раз отправляла все цветы в ту больницу, где лечили Аню. Причем специально покупала ведра – знала, что в больнице для цветов могут найтись в лучшем случае банки из под сока.

Вот так мы и жили. С одной стороны была семья и дети, с другой – спортсмены.

– Дети на вас не обижались?

– Наверняка обижались. Помню, когдя я пыталась что-то советовать старшей дочери или делать ей какие-либо замечания, то неизменно слышала в ответ: «Иди учить своих фигуристов». Думаю, точно так же рассуждала и Аня. Но мы с мужем сразу решили: главная наша родительская обязанность – сделать девчонок самостоятельными и дать им образование. Ну и по-возможности удержать от неправильных шагов, разумеется.

По этой причине, кстати, мы в свое время на целый год отправили Аню учиться по школьному обмену в США. Увидели, что в России жизнь начинает меняться настолько стремительно и непредсказуемо, что даже более старшие люди теряют ориентиры, так сказать. Нельзя сказать, что Аня совсем отбилась от рук, но учебу она откровенно забросила, стала проводить много времени в непонятных для нас компаниях, то есть мы с Игорем почувствовали, что еще немного, и рычаги влияния на дочь будут окончательно утеряны. Вот и придумали послать ее по обмену в Америку.

Год учебы, включая стоимость билета, тогда стоил 500 долларов. Для России по тем временам это были очень большие деньги, просто колоссальные. Но мы их нашли.

После того, как Аня снова вернулась домой, все вроде бы нормализовалось. Но через какое-то время я опять почувствовала, что нужно брать ситуацию под контроль. И договорилась, что продолжать учебу Аня поедет в Англию – в королевский секретарский колледж.

С необходимой для поступления информацией мне помогла давняя приятельница – Салли-Энн Стэпплфорд. Прислала все бумаги, сообщила, в каком порядке нужно начинать действовать. Сразу задать вопрос о стоимости обучения я не сообразила, зато потом, когда дочка поступила и мне выставили счет, схватилась за голову. Но не могла же я сказать той же Салли, что передумала? Вот и стала выкручиваться из этой ситуации уже сама.

Жилье для дочери мы нашли через знакомого английского журналиста, Майкла Коулмэна. Он сдал Ане комнату в пригороде Лондона на последнем этаже дома, где жил сам. С ним же я консультировалась по поводу того, сколько денег принято давать детям в Лондоне на карманные расходы. Майкл назвал какую-то сумму, как выяснилось позже – совершенно мизерную для того, чтобы на нее жить. Мне потом Аня об этом сказала. А в Лондоне она просто нашла дополнительную работу – в книжном магазине. Я даже как-то приезжала к ней туда – посмотреть, как она работает.

Жизнь в Англии очень дисциплинировала дочь. Она даже стала делать нам с отцом замечания, когда мы забывали выключать за собой свет, выходя из той или иной комнаты. Хотя до отъезда всегда фыркала, если то же самое говорилось ей. Другими словами, дочь научилась считать деньги. Да и вообще стала очень дисциплинированным, внимательным и отзывчивым человеком – слишком со многими трудностями, в том числе и личными, ей пришлось тогда столкнуться. А вернувшись сказала нам с отцом, что хочет продолжать учиться для того, чтобы сделать хорошую карьеру.

* * *

– Мы в детстве постоянно ссорились с Аней, – вспоминала старшая дочь Москвиных – Ольга. – Я пыталась, как старшая, на нее давить. Наверное таким образом проявлялась детская вредность. Сейчас Аня – очень организованный человек и мы с ней очень близки, а тогда меня ужасно раздражало, например, что она разбрасывает свои вещи. Жили-то мы с ней в одной комнате. Вот я ее и третировала.

Помню, что когда родители были с нами, они уделяли нам достаточно времени. И это время было «качественным» в плане общения. Мы гуляли, занимались, то есть родительское внимание не ограничивалось тем, что происходит в школе и дневнике. И мама, и папа находили время поговорить с нами, что называется, по душам – в той мере, в которой вообще можно разговаривать по душам с маленикими детьми.

С папой вести такие разговоры было проще. Папа вообще очень мягкий, теплый и душевный человек. Очень заботливый, очень ласковый. Мама пыталась в первую очередь научить нас организовывать свое время.

Не помню, предпринимали родители попытки сделать из нас с Аней фигуристок, или нет, но какое-то время я ходила на каток. Мне очень нравилось падать. Разбежаться вдоль борта, плюхнуться на лед и как можно дальше проскользить. Вот это было настоящей радостью.

Папа никогда не повышал голос, не говоря уже о том, чтобы наказать. Однажды, правда, попытался. По телевизору тогда поздно вечером показывали какие-то соревнования, и мне разрешили их посмотреть, хотя обычно нас отправляли спать еще до того, как начиналась программа «Время».

Для меня то разрешение было целым событием. Фигурное катание, как спорт, не очень меня интересовало, но был важен сам факт того, что я могу подольше посидеть перед телевизором. Ну, а поскольку происходящее на экране показалось мне тогда довольно скучным, я начала прыгать со стула на пол, создавая при этом достаточно много шума.

Мама со своими учениками была как раз на тех соревнованиях. Поэтому папа так сосредоточенно наблюдал за трансляцией. Он сделал мне замечание один раз, потом второй. Наверное, предупреждений было много. А потом папа вдруг замахнулся, словно собирался меня шлепнуть.

Не ударил и даже не дотронулся, но я была тогда страшно напугана. Потому что такого прежде не происходило вообще никогда. Для нас с сестрой было вполне достаточно сурового взгляда отца или, не дай бог, его обиды.

Когда мы стали постарше, нам стало даже нравиться, что родители постоянно в разъездах. Мы знали, что они обязательно приедут и привезут нам подарки.

Долгое время у них было традицией привозить нам из каждой заграничной командировки свечки в форме яблок. Когда такая свечка горела, возникало ощущение, что яблоко светится изнутри. Этих яблок у нас в доме было много. Еще были очень редкие по тем временам шоколадки Toblerone. Яблоки и шоколад были как бы символом того, что семья в сборе.

– Вы помните, как родители стали работать отдельно друг от друга?

– Помню напряженность в доме. Мне было лет 13. Сейчас в этом возрасте дети гораздо взрослее, а тогда я долго не могла понять, что происходит. Однажды услышала, как родители на повышенных тонах выясняют что-то за закрытой дверью, хотя до этого у нас в доме двери не закрывались никогда. Меня это напугало. И бабушка – папина мама, вместе с которой мы жили до самой ее смерти – объяснила, что на катке произошел инцидент, связанный с учениками мамы и папы, вот они и пытаются таким образом разрешить конфликт.

Эта напряженность чувствовалась в доме еще какое-то время, но недолго – неделю или две. Потом родители стали работать на разных катках. Мне удалось тогда узнать от бабушки, что папа и мама договорились работать отдельно друг от друга и не обсуждать работу дома как раз для того, чтобы избежать каких бы то ни было семейных проблем.

Та ссора, собственно, так и осталась в их жизни единственной. В каждой семье бывают и стычки, и проблемы, но в нашей их и конфликтами-то нельзя было назвать. Родители всегда удивительным образом дополняли друг друга. Папина рассудительность прекрасно уравновешивала мамин напористый характер. Хотя папа более эмоционален. Вероятно поэтому ему всегда было в большей степени, чем маме, свойственно проявлять свои чувства.

– Кто из них был для вас большим авторитетом?

– Так получалось, что серьезные решения относительно своей собственной жизни я принимала без их участия. Но к этому я привыкла с очень раннего детства. Авторитетом, скорее, до определенного времени была бабушка. Моим воспитанием она занималась больше, чем родители. Соответственно, все свои детские проблемы я обсуждала с ней. А с 18 лет стала жить отдельно.

Когда родители переехали в Америку, мы с моей дочкой дважды приезжали к ним в гости, проводили там по три месяца. Одно время, когда папа приболел и у него возникли проблемы со зрением, Даша даже ходила там в школу, а я возила папу на тренировки.

– Остаться за океаном на более долгий срок не планировали?

– Нет. Однажды меня даже в американском консульстве спросили, когда я получала там очередную визу, хочу ли я жить в Америке постоянно. Человек, который принимал у меня документы, был, помню, страшно удивлен, услышав «Нет». У меня и на самом деле никогда не было такой цели. Как и у родителей, кстати. Их пребывание в США было вынужденной работой. Как только ситуация изменилась, они тут же вернулись домой.

– Вам не хотелось по примеру Ани уехать учиться за границу?

– Этого стремления и у Ани, думаю, не было. Просто так сложилось. Она на год уезжала учиться в Америку еще по школьному обмену. Потом вернулась, закончила школу и уже после этого уехала в Англию.

– Родители с вами советовались по поводу тех решений, которые они принимали относительно своей собственной жизни?

– Мы всегда принимали участие в семейных обсуждениях. Вместе взвешивали плюсы и минусы, но последнее слово оставалось, безусловно, за папой и мамой.

– Не помню уже после каких Олимпийских игр Тамара сказала мне, что совершенно не стремится продолжать работу в большом спорте. А хочет просто жить в свое удовольствие. Побыть бабушкой в том числе.

– Подозреваю, что вы просто застали ее в настроении минутного порыва. Мама настолько любит свою работу, что мне сложно представить ее вне катка. И даже в роли бабушки она – прежде всего тренер. С моей Дашей она общается точно так же, как с учениками. Может быть это идет от недостатка опыта общения с маленькими детьми вообще, или сказывается многолетняя профессиональная привычка. Но всех нас она прежде всего пытается «тренировать». С Дашей это получается крайне сложно, если вообще получается. Каждое слово «воспитательного» характера дочь воспринимает в штыки. Игорь Борисович на это тоже очень часто обижается. Его задевает, когда что-то говорится в ответ в грубой или невежливой форме.

На самом деле меня только радует, что мама по-прежнему настолько активна и стремится много работать.

– Но Игоря Борисовича, тем не менее, она постаралась отодвинуть от активных тренировок. И прежде всего от каких бы то ни было поездок.

– А знаете, он никогда не любил ездить. Он – абсолютно домашний человек, очень любит находиться дома. Ему там уютно. Уехать куда-либо – для папы испытание, стресс. Неважно, куда именно предстоит ехать. Всегда было видно, что папа, уезжая, переступает через себя. Он постоянно брал в поездки какие-то старые любимые вещи. Неважно было, соответствуют ли эти вещи его возрасту, его социальному статусу. Они ему просто нравились, напоминали о доме.

Дома он постоянно что-то чинит, но это происходит исключительно по той причине, что мы с мамой постоянно что-то ломаем. У нас с ней просто талант к поломке даже таких вещей, которые вроде бы сломать невозможно. Это относится ко всему, начиная от всевозможной бытовой техники и заканчивая какими-то полочками и дверцами. Мы с мамой, естественно, начинаем говорить в таких случаях, что вещь, видимо, отслужила свое и просто время пришло ей сломаться. Папа же уверен, что при правильном обращении любая вещь может служить вечно.

На даче он любит что-нибудь придумывать и мастерить. Разрабатывает глобальные концепции, как сделать ту или иную вещь, чтобы получилось максимально функционально и хорошо. Никогда не приступает к практической работе, пока не продумает все этапы и тонкости. Уже потом начинает искать мастерскую или специалиста, кто мог бы воплотить его идеи. Так что процесс получается длительным и страшно отца увлекает.

Папа – прекрасный кулинар. Варит супы, готовит мясо. Вот и я научилась, на них с бабушкой глядя. Бабушка тоже превосходно готовила, исключительно вела дом. Хотя не могу сказать, что чему-то я училась у папы и бабушки целенаправленно. Скорее просто впитывала то, что видела. А вот умение организовать свою жизнь у меня безусловно от мамы.

– Семейные праздники вы отмечаете дома, или в ресторанах?

– Дома. Главный праздник для всех нас – это, конечно же, Новый год. Мы его обычно встречаем на даче, где собирается «узкий» семейный круг: родители, я с мужем и дочерью, сын мужа, мамины сестры. Если Ане удается выкроить свободное время, она тоже приезжает в Санкт-Петербург – из Швейцарии. Правда, чаще она прилетает не на Новый год, а на дни рождения мамы и папы. Иногда – на свой собственный. Она у нас Близнец – родилась в начале июня, Я – Овен. Папа – Дева. А мама – Рак и Змея – если по восточному календарю.

Помню, мама рассказывала, что однажды вошла в раздевалку, когда ее спортсменки этот календарь рассматривали и обсуждали. Причем она открыла дверь как раз на фразе одной из учениц: «А Тамара Николаевна – змея!»

Девчонок, видимо, до такой степени перепугало, что тренер может воспринять фразу буквально, что они тут же хором бросились уточнять: «Тамара Николаевна, вы у нас – добрая змея!»

– Какие фирменные блюда вы готовите дома к праздничному столу?

– Знаменитый торт «День и ночь», рецепт которого в нашей семье хранится в секрете. Дело даже не в том, что этот торт какой-то необыкновенно вкусный, хотя все едят его с удовольствием. Просто в нашем сознании он неизменно ассоциируется с праздником. С Новым годом, с тем, что его мама и папа всегда готовят вместе. В обычные дни мама редко возится на кухне, приготовление еды обычно ложится на меня или на папу, но вот торт – это всегда мама и папа.

Папа очень вкусно запекает баранью ногу. Обязательно хорошенько шпигует ее чесноком, обмазывает горчицей и медом и долго держит в духовке на очень маленьком огне. Мясо получается очень мягким и сочным. У нас в семье все любят вкусно поесть. Хотя когда ничего вкусного нет, едим все подряд, никто не привередлив в этом отношении.

– Вы следили за тем, как выступают мамины спортсмены?

– Не очень внимательно. Когда была маленькой, следила, скорее, за тем, завоевывают они медали на чемпионате мира, или нет. Когда завоевывали, это означало, что мама после соревнований поедет не домой, а в длительный показательный тур. Если она туда ехала, то не успевала вернуться к моему дню рождения.

Такого, чтобы я как-то специально следила за кем-то из спортсменов, никогда не было. Но появилось, когда я стала помогать маме в работе и встречаться с ней почти каждый день. Я поняла, сколько труда уходит на то, чтобы добиться результата. Сколько сил и времени приходится вкладывать маме в каждую свою пару и особенно – в нынешнюю. Юко Кавагути – Саша Смирнов. Мало того, что мама очень рано встает, она поздно ложится. К физической нагрузке добавляется постоянная ответственность за результат – перед одной страной, перед другой, перед спортивными федерациями, перед болельщиками... Мама же прекрасно понимает, да и чувствует постоянно, что от нее все ждут этого результата. Естественно, это очень сильно психологически давит. Порой я вижу, что ей не хватает сил. Но я никогда не видела ее растерянной и тем более – плачущей. Наверное, поколение моих родителей вообще было воспитано таким образом, чтобы стойко переносить жизненные невзгоды. Война, эвакуация... Наверное, все это и закаляло характер. Мы никогда не поймем и не узнаем на самом деле, что в те годы довелось пережить людям. И какая ерунда в сравнении с этим все то, что привыкли считать проблемами мы сами...

Глава 8. ЖИЗНЬ ПОД ПАРУСОМ

Иногда жизнь переплетает судьбы людей совершенно причудливым образом. Ну чем не кинематографический сюжет: Черное море, синее, солнечное небо, чайки, красавица-яхта, вытащенная на песок, и маленькая босоногая девочка с выгоревшими до белизны волосами. Девочка каждый день приходит на берег, чтобы послушать рассказы умудренного жизнью рулевого о какой-то далекой и не очень понятной жизни, где красивые и сильные люди бьются за право стать первыми. И как-то незаметно увлекается спортом настолько, что спустя несколько лет сама становится знаменитостью, выиграв Олимпийские игры.

Возможно на самом деле все происходило совсем не так. Но море в реальном жизненном сюжете имелось. И яхта тоже. И девочка. Звали ее Галя Прозуменщикова. Рулевым же был Игорь Москвин.

– В Севастополе у нас довольно часто проводились парусные соревнования, а все свободное время мы готовили свои лодки, – рассказывал он. – Яхта у меня была очень красивой. Чистенькая, отлакированная до такой степени, что аж сияла. Я тогда только-только перевез ее в Севастополь из Ленинграда после капитального ремонта. После каждой тренировки приходилось вытаскивать яхту на берег и чистить – нефть с нее смывать.

Галя все время крутилась вокруг: волосы растрепаные, выгоревшие – смешная такая. Лет 12 ей тогда было, не больше. И постоянно просила: «Дядя Игорь, можно я сама твою яхту помою?»

Мне даже неудобно было порой, что она мне яхту мыть помогает. А в 1964-м, когда Галя выиграла Олимпийские игры, я даже гордиться своим знакомством с ней стал. Смешно иногда судьба складывается.

Сам я начал заниматься парусным спортом сразу после возвращения из эвакуации. Наш эшелон пришел 9 мая – прямо на завод ГОМЗ. Разобрались немного с жильем, повседневной жизнью – вот и пошел записываться в яхтклуб. Война-войной, но в эвакуации я запоем читал Станюковича, Новикова-Прибоя, Джека Лондона – вот и увлекся романтикой путешествий. Мысленно путешествовал с их героями и помню, очень сильно расстроился, когда узнал, что в третьем путешествии Кука по малазийским островам его съели аборигены.

Парусный спорт во время войны оказался в Ленинграде очень востребован. Те, кто до войны работали тренерами, ушли служить – снабжали город топливом, продовольствием – все это возили на буерах. На них же ходили в разведку. Правый берег до самого Кронштадта ведь не был оккупирован. На Финском заливе стоял лед в метр толщиной.

А после войны открыли секции, потому что многие хотели заниматься спортом. Конечно, яхты и швертботы, которые оказались в распоряжении яхтклубов, были не новыми, еще довоенного производства. Но ходили они вполне надежно.

– Вам же не сразу дали собственную яхту?

– Конечно не сразу. Сначала были теоретические занятия, практические – под присмотром тренера. Как в гребле: одна команда гребет, а три других ждут на берегу своей очереди. Первые из лодок вылезают, вторые тут же на их места садятся. Я ведь занимался и греблей тоже – был чемпионом Ленинграда в своей возрастной категории.

Петр Петрович Орлов, у которого я тренировался, летом работал с нами как раз на гребной базе. Летом же льда не было, поэтому нужно было придумывать, чем занять спортсменов. Гребля прекрасно помогала развивать и физическое состояние, и морально-волевые качества. Только фигуристов в гребном клубе человек тридцать занималось. Одна из наших девочек даже гребла в четверке, которая была чемпионом Европы.

Ну а яхты – это романтика. Я в основном ходил на маломерных судах – одиночках. Мне нравилось чувствовать, что я сам себе хозяин, сам за все отвечаю, ни от кого не завишу.

В команде мне тоже ходить доводилось. Помню, в Таллине была экспериментальная яхта – флагманский проект. Как-то мы шли по ветру, начали убирать спинакер – это такой дополнительный парус, похожий на парашют, и на самом верху между щечками блока попал фал. Меня, как самого молодого, и послали его высвобождать. А я страшно боюсь высоты. Но делать нечего – взял плоскогубцы, пополз. Добрался до верха, как обезьяна – страшно, лодка с такой высоты совсем крошечной кажется. Ковырял этот фал, пока не справился. Такого страха натерпелся…

С фигурным катанием те мои тренировки прекрасно сочетались. Просто фигурное катание было профессией, а парус – хобби, несмотря на то, что я пять раз становился чемпионом Ленинграда.

Пропустил только 1949-й и 50-й год, потому что как раз тогда в Марьиной роще открыли искуственный каток, и там летом проводились сборы.

В 1951-м я снова вернулся в парус. У меня в ванной стоит серебряный кубок, в котором зубные щетки лежат, на нем выгравировано: «Победителю балтийской парусной регаты 1951 года». А я даже не помню, что это были за соревнования.

Парус мне нравился еще и тем, что больше всего напоминал шахматную игру с элементами риска. Надо было постоянно угадывать, откуда «зайдет» ветер, зайдет ли он, как пойти, чтобы «поймать» его раньше соперников. Постараться пойти в то место, где ветер можно лучше «поймать», если он совсем слабый.

Если же говорить о пике карьеры, то это был 1962-й. Я тогда попал на Золотой кубок – фактически это чемпионат мира яхт-одиночек в классе «финн». В нем принимало участие 150 яхт. Все они не помещались на стартовой линии, приходилось располагаться в три ряда, и если ты оказывался во втором или третьем, выбраться вперед было уже невозможно.

Изначально в тех соревнованиях должен был выступать Валентин Манкин. Он тогда еще не был олимпийским чемпионом, но считался очень сильным гонщиком. Что-то у него тогда не сложилось с визами, а вот лодку к месту старта доставить успели.

На его лодке я и стартовал, поскольку моя не успевала прийти из Германии, где я незадолго до этого стал победителем знаменитой Варнемюндской регаты. Пришлось, правда, просить парус и мачту у знакомых, кое-что под себя переделать. Главная проблема заключалась в том, что яхта Манкина была рассчитана на более тяжелый вес спортсмена. В парусном спорте это очень важно.

Помню, долго гадал, как построить первую гонку, чтобы выйти вперед – ветер ведь никогда не дует одинаково. Я забрался тогда под самое судейское судно. В стороне от всех. И получилось, что угадал: всех еще больше снесло в сторону, а я поймал ветер и ушел вперед. Обошел всех по правому краю и оторвался довольно сильно. За мной увязался датчанин Пауль Эльвстрем – он до этого на трех Олимпийских играх подряд становился чемпионом в классе «Финн». Здоровый такой мужик. Управлять яхтой в сильный ветер – работа довольно силовая. Я же весил всего килограмм 70. Ну еще ватник мокрый. Но все равно веса не хватило, пришел вторым.

Этот датчанин меня тогда и обошел – остальных совсем в сторону снесло. Вытащил я тогда свою яхту на берег, все подходить начали, рассматривать, интересоваться: что это за допотопное деревянное чудо? У меня тогда не было ни своих парусов, ничего.

После трех гонок я шел на третьем-четвертом месте, а потом получил два «нуля». Один раз из-за того, что сломал мачту, а вторая гонка просто не удалась – финишировал 30-м. В общем зачете остался 15-м, но по парусным меркам первые пятнадцать мест среди 150-ти участников считаются в таких гонках призовыми. Так что смело могу считать себя призером чемпионата мира.

После этого занимался парусом еще долго. С одной стороны, не было никакой необходимости его оставлять. С другой, мне было интересно. Парусники – вообще интересный и необычный народ. Сам парусный спорт – это постоянная борьба со стихией. Наверное поэтому и те, кто принимает в нем участие, относятся друг к другу на равных. Те, кто был вокруг меня, были очень благородными людьми. Встречались, конечно, жуликоватые – на уровне правил, но гнусностей никто никогда друг другу не делал. Это не фигурное катание – где провел коньками соперника по батарее – и все.

Помню, еще до моего участия в чемпионате мира, в Хельсинки проводились соревнования, посвященные столетию ньюландского яхтклуба. И меня туда послали. Там был длинный пирс, вдоль которого бок о бок стояли яхты всех участников. Так получилось, что место для нашей яхты было отведено рядом с яхтой короля Норвегии Олафа Пятого. А мы же были на своих харчах – приходишь с гонки, тут же раскочегаривается старенькая печка, щи варятся, мясо... Все натуральное, не из каких-то кубиков. Когда готовили, запах по всему клубу шел.

Как-то я возился вечером на палубе – что-то чистил. Вижу, подходит король. И спрашивает меня: «Сэр, не могли бы вы спросить разрешения капитана подняться к вам на борт?»

Я помнится спросил, говорит ли он по-немецки. Олаф с юмором ответил, что не просто говорит, но полагает, что делает это неплохо. Потом поднялся на яхту. Мы, естественно, стол накрыли по такому случаю, я выступал в качестве переводчика.

Все то время, что норвежский король гостил у нас, два его охранника с винтовками на пирсе возле нашей яхты стояли. Несколько раз еще Олаф Пятый к нам в гости заглядывал – за жизнь беседовали.

В какой-то из дней гонку решили отменить, потому что ветер был недостаточно сильным – почти штиль. И за Олафом вышел катер, чтобы отбуксировать его к берегу. Мы же на своей яхте пытались как-то грести к берегу веслами. Получалось, прямо скажем, неважно: на яхте нашлось всего два или три весла.

Когда королевская яхта проходила мимо нас, Олаф вдруг замахал нашему капитану: мол, бросай конец. Притормозил даже. Я конец кинул, он собственной рукой его поймал, закрепил – так мы на королевском буксире до берега и добрались. На следующий день одна газета даже написала: «Олаф Пятый протянул руку помощи коммунистам». Руководитель нашей делегации тогда очень радовался той публикации.

На следующий год в Норвегии разыгрывался «Золотой Кубок» и Олаф Пятый награждал всех участников. Когда на сцену поднялся я, он внимательно не меня посмотрел и даже не спросил, а скорее утвердительно сказал: «Мы встречались с вами – в прошлом году».

Кстати говоря, на тех соревнованиях в нашем же классе ходил и греческий король – Константин.

Еще помню американца, который был чуть ли не олимпийским чемпионом в классе больших яхт, а в обычной жизни был довольно известным профессором одного из крупнейших американских университетов. Поэтому мне и было очень интересно с такими людьми общаться. Да и потом, не каждый же может сказать, что угощал щами короля?

– Другими словами, занимались не ради результата?

– Меня гораздо больше интересовали другие вещи. Я был очень «рукодельным» – многое делал своими руками, швы на парусах, например. Первым сделал свою мачту не круглой, а сплющенной. Круглая сильно гнется во все стороны. А сплющенная создает определенную жесткость для паруса. Вот я и придумал именно таким образом ее модифицировать. И только через 10 лет знаменитый бразильский яхтсмен Йорг Брудер, став бизнесменом, заполонил мир своими мачтами, изготовленными по этому же принципу.

Новый покрой паруса я тоже придумал первым. Все тогда смеялись: мол, Игорь Борисович под бюстгальтером ездит. Паруса ведь были треугольными, а я сделал на своем вытачки – по биссектрисам. Сейчас все большие яхты – те, что участвуют в Кубке Америки, например, – имеют паруса, сшитые именно таким образом.

– Своей яхты у вас нет?

– Я же никогда не был собственником. В те годы, когда выступал, было принято искать рулевых и обеспечивать их судами. Вот и привык, что если мои умения нужны государству, то государство создает мне все условия для выступлений. Поэтому в моем сознании до сих пор существует диссонанс между теми временами и этими. Раньше, помню, едешь в выходные по Приморскому шоссе мимо Лахты – белым бело все от парусов. Сейчас пусто. Те, у кого яхта есть, используют ее разве что для того, чтобы поставить в трюм ящик пива и покатать девочек.

– Тамару вы катали?

– Да. Но она, в отличие от меня, никогда не относилась к яхтам трепетно.

* * *

– Парусный спорт очень хорошо воспитал меня в плане владения собой, – сказал в одной из наших бесед Москвин. – Там ведь все просто: допустил промашку – значит сам и виноват. Это качество сильно пригождалось мне в фигурном катании. Правда однажды я все-таки вышел из себя. Было это в 1969 году. Мой ученик Володя Куренбин тогда выиграл Универсиаду в Ленинграде, стал вторым на первенстве страны, но в сборную его не взяли.

Помню, когда ситуацию стали обсуждать в федерации, в мой адрес весьма нелицеприятно высказался один из руководителей. Я и сказал ему при всех, что он не только дурак, но и негодяй. Он мне долго простить не мог, что я при всех его дураком и негодяем назвал.

Но вообще я всегда старался держать себя в руках. После того случая, кстати, и не ругался никогда. Знал, что могу этим только навредить своим спортсменам.

Глава 9. ОВЧИННИКОВ И ДРУГИЕ

Личное дело: Овчинников Юрий Львович. Родился 3 апреля 1950 года. Фигурным катанием начал заниматься в семь лет. Мастер спорта международного класса. Специализация – одиночное катание. Тренеры – Игорь Борисович Москвин, Алексей Николаевич Мишин (с 1973-го).

Чемпион СССР (1975). Трехкратный вице-чемпион СССР (1973, 1976-77). Обладатель Кубка СССР (1969). Участник десяти чемпионатов Европы. Лучший результат – третье место в 1975 году в Копенгагене.

Участник пяти чемпионатов мира. Лучший результат – шестое место в Братиславе (1973) и Колорадо-Спрингс (1975).

Участник Олимпийских игр в Саппоро (1972, 12-е место) и Инсбруке (1976, 8-е место).

После окончания спортивной карьеры был солистом и директором ледового театра Татьяны Тарасовой «Все звезды». В начале 90-х перебрался на постоянное место жительства в Сан-Диего (США), где работает тренером.

Голос Юрия Овчинникова, которому я позвонила из Москвы в Сан-Диего, чтобы поговорить о Москвине, звучал несколько растерянно, несмотря на то, что тему беседы я обговорила с бывшим фигуристом заранее: