Текст книги "Унесенные ветрами надежд"

Автор книги: Елена Сантьяго

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

19

Дункан сидел в задней комнате «Дома Клер», откинувшись на спинку стула и положив ноги на грубо сколоченный стол. Погрузившись в свои мысли, он держал перед собой кружку рома.

Низенький стул был неудобным даже при нормальном положении тела, и Дункан подумал о том, что он зря явился сюда. Зачем он вообще так рано вышел на берег, вместо того чтобы уютно качаться в своем гамаке на «Элизе» до самого захода солнца или лежать в алькове? Воздух был душным и таким жарким, что в какой-то момент ему захотелось пойти к морю и охладиться, однако уже одна необходимость идти на побережье и раздеваться показалась ему слишком утомительной.

Выходящие на море ставни задней комнаты были закрыты, и через щели между поперечными планками на пол падали узкие полоски солнечного света, разделявшие комнату на части. Земля все еще была мокрой после недавнего ливня. Здесь не было оконных стекол, которые могли бы задержать дождь, поэтому он прокладывал себе дорогу через любую щель и наполнял окрестности влагой, которая, как только показывалось солнце, затем неизбежно превращалась в пар – вездесущий, горячий, выжимающий из людей пот.

Дверь в соседний зал, где продавали спиртные напитки на розлив, была полуоткрыта, и там тоже царила полусонная атмосфера. Несколько любителей выпивки уже нашли друг друга и сидели на табуретах вокруг стола, играя в карты и подкрепляя себя ромом, однако большинство клиентов придет сюда только с наступлением сумерек, когда страшная дневная жара сменится прохладой. Тогда извилистые переулки за доками, где вплотную друг к другу стояли таверны, игровые дома и бордели, наполнятся шумными моряками, для которых ночь обычно заканчивалась лишь на рассвете. В верхних помещениях тоже почти ничего не происходило. Несколько изголодавшихся по любви мужчин появились после обеда, поднялись по узкой лестнице, ведущей из прихожей на верхний этаж, к спальням, но и они тоже быстро ушли. Двое из них были еще наверху и забавлялись с девушками, однако эти тоже надолго не задержатся. Больше времени здесь уделяли только тем клиентам, которые хорошо платили. Это были офицеры, плантаторы или их надзиратели, а остальным это удовольствие было не по карману. У Клер были свои принципы: платить надо было вперед, и только серебром, а достаточно серебра на острове имелось лишь у богатых людей.

Дункан убил комара, севшего ему на грудь. Дождь и последовавшая за ним парная духота привлекали тысячи этих бестий из топких болот, и некоторые уголки острова были буквально заражены ими. Его лично комары кусали редко, но от других людей он слышал, что от комариных укусов бывают такие же опухоли и нарывы, как от чумы. Он лениво стер с живота каплю рома, которая упала, когда он ставил свой бокал. Он почувствовал какое-то непонятное беспокойство и подумал, не пойти ли ему наверх.

Девицы Клер были чистыми, да и сама хозяйка только что с любезной улыбкой сообщила ему, что она, после того как удовлетворит следующего клиента, будет свободна. Уже два года время от времени они устраивали встречи, проходившие к взаимному удовольствию. Она была умелой, предупредительной и могла дать мужчине ощущение, что ему тут рады.

Но это короткое беспокойство исчезло так же быстро, как и появилось. Жар в его душе не могла погасить даже Клер. К тому же после этого он будет чувствовать себя еще хуже, потому что желанное удовлетворение превратится в горечь с привкусом гнили, едва он снова натянет штаны. Некоторые вещи невозможно купить. Дункан сделал большой глоток рома и тихо выругался про себя.

В таком состоянии его и нашла Клер Дюбуа, когда немного погодя зашла в заднюю комнату. Она опустилась на один из табуретов, стоявших вокруг стола, и вытянула ноги. Затем со вздохом задрала юбку и поправила подвязки чулок.

– Фу, сегодня действительно душно, правда?

– Это Карибика, – коротко сказал Дункан.

Он смотрел, как она расправляла юбки на своих стройных ногах, а затем поправляла прическу, нимало не смущаясь его присутствия. Она была действительно наслаждением для глаз с ее белой, как фарфор, кожей, рыжими волосами и слегка раскосыми зелеными глазами. Ее хрупкую красоту можно было назвать выдающейся, потому что она не поддавалась времени, словно безупречная картина. Он невольно сравнил ее с Элизабет, мысленно представив светлые непокорные локоны, глаза цвета бирюзы и кожу, которая под солнцем приобрела цвет темного меда. Как он недавно обнаружил, ее тело было полностью загорелым. Видимо, где-то имелось местечко, куда она постоянно ездила, чтобы подставить себя солнцу, не обращая внимания на то, что ее благородная бледность при этом уйдет к чертям. Серебряный футляр для ножа в пламени костра выделялся на ее коже, как белое пятно. И ее полные груди были такими темными, что розовые соски казались светлее, чем остальная кожа. Он вспомнил их последнюю встречу и ощутил нарастающее возбуждение.

Клер вопросительно улыбнулась.

– Ну что, ты не передумал? – спросила она.

Нет, это было не одно и то же. Он не чувствовал ни малейшего желания лечь с ней в постель.

– Сегодня – нет, – после небольшой паузы сказал Дункан.

Клер не обиделась на него. За прошедшие два с половиной года они стали хорошими друзьями, которые понимали друг друга без лишних слов.

– Ты завтра пойдешь на собрание плантаторов? – поинтересовалась она, чтобы сменить тему.

– Посмотрим, – уклончиво ответил Дункан.

– Я знаю, что ты туда пойдешь.

– Зачем тогда спрашиваешь?

Он заметил, что она наморщила лоб, и ему стало ясно почему. Она наверняка почувствовала, что он о чем-то умалчивает. Дункану казалось, что у этой женщины был особый нюх на тайны. Когда у нее складывалось впечатление, что от нее скрывают что-то важное, она могла, словно собака, идущая по кровавому следу, вцепиться даже в то, что оставалось невысказанным.

– У тебя есть какие-то планы или как? – не отставала от него Клер. Ее голос звучал с подчеркнутым равнодушием, однако Дункан не дал обмануть себя. Он подавил ухмылку:

– У меня всегда есть планы.

– Но в этот раз они какие-то особенные, да? – Губы женщины растянулись в льстивой улыбке, а ее французский акцент стал очень заметным. – Ну давай, говори, ты же знаешь, какая я любопытная. Я ведь никому больше не расскажу.

И, без сомнения, это было правдой. С секретной информацией она никогда не обращалась легкомысленно. Она выдавала ее только в исключительных случаях – если считала это правильным и если это приносило ей прибыль. Пару секретов она ему уже доверила, в том числе о деле с Робертом Данмором, который незадолго до этого заглядывал сюда. Удивительно, что Дункан еще ничего об этом не знал, хотя достаточно часто бывал на острове.

– До сих пор он занимался этим главным образом со служанками из Данмор-Холла, – рассказала Клер сегодня после обеда. – У него, как говорится, в употреблении было сразу несколько женщин. Однако недавно там что-то произошло. Одна из ирландских служанок внезапно исчезла, как я слышала, и никто не знает, где она. С тех пор ему приходится удовлетворять свою похоть в другом месте. Его отец запретил ему пользоваться домашними служанками. А поскольку Данмору-младшему также запрещено пользоваться чернокожими рабынями на плантации, что было всегда, то остальных интрижек, которые случаются с ним время от времени на острове, ему не хватает. В результате ему приходится посещать мой дом. – Она покачала головой и, щелкнув языком, добавила: – И надо сказать, довольно часто. За последние две недели он побывал здесь определенно раз десять.

– Наверное, он в этом нуждается.

– Да, разумеется. – Голос Клер звучал по-деловому. – Он, как мне кажется, очень зависит от этого.

Дункан рассмеялся, приняв ее слова за шутку. Однако Клер продолжала совершенно серьезно:

– Это как наваждение, это – зависимость. Он – несчастный человек, Дункан, он ничего не может с этим сделать. И жена к себе не подпускает, значит, ему нужно избавляться от этого в другом месте.

Услышанное наполнило Дункана каким-то абсурдным удовлетворением, но вместе с тем он почувствовал и презрение.

– Некоторые проблемы мужчина может решить самостоятельно и тем самым помочь себе, – пренебрежительно произнес он. – Спроси-ка об этом матросов с моего корабля, там им приходится обходиться целыми месяцами без баб.

– Согласна, но есть и разница, потому что до этого у Данмора-младшего была целая куча женщин в пределах досягаемости, которыми он мог воспользоваться в любой момент. А эта благородная мадам из Англии уже давно не спит с ним, так что же ему делать?

Дункан, внезапно обозлившись, вскочил, но удержался от грубого ответа, который вертелся у него на языке, потому что почувствовал, что Клер смотрит на него как-то странно, словно выжидая чего-то. У него даже сложилось впечатление, что женщина ждала от него именно такой реакции.

– Однажды для Роберта это плохо кончится, – продолжила Клер.

– С чего ты это взяла? – спросил он.

– Он сам сказал. Совсем недавно. «Клер, – заявил он, – однажды все это для меня плохо кончится». А когда я задала ему тот же вопрос, что и ты только что, а именно – почему он так думает, – Роберт ответил, что это знание он чувствует очень глубоко в себе. И добавил, что каким-то необъяснимым образом он всегда знал, что умрет рано, а в последнее время это предчувствие превратилось почти в уверенность. Он сказал: «Я чувствую себя словно догорающий фитиль, и только тогда, когда я занимаюсь любовью, я забываю, что моя жизнь скоро закончится».

– Он спятил, – убежденно произнес Дункан.

– Скорее всего да, – согласилась с ним Клер, однако Дункану показалось, что в ее голосе был какой-то оттенок сочувствия.

– Может быть, он умрет от «французской болезни», если будет продолжать так и дальше, – сказал Дункан.

– О, ты же знаешь, я никогда не буду заниматься этим с мужчиной, который не есть полностью чистым, mon ami![16] 16
  Мой друг (фр.).


[Закрыть]И не называй это, пожалуйста, «французской болезнью», хорошо?

Она пристально посмотрела на него, и ему показалось, что в ее глазах появился какой-то особенный блеск.

– Ты был бы рад, если бы он умер?

– А почему я должен радоваться? – немного раздраженно спросил Дункан.

– Потому что тогда у тебя был бы неограниченный доступ к его вдове! – Ее зеленые глаза вдруг полыхнули огнем.

Он сел прямо и убрал ноги со стола.

– Если ты собралась что-то сказать мне, то выкладывай сразу, не тяни кота за хвост.

– Почему так неласково? – с приторной любезностью воскликнула Клер. – Мне просто хочется поговорить с тобой. Я могла бы, например, очень много рассказать тебе об этих плантаторах, которые завтра соберутся у Норингэмов. Я знаю почти всех, во всяком случае тех из них, кто имеет решающее слово в совете. Бенджамин Саттон. Джереми Уинстон. Все, у которых есть имя и чин. Ты не имеешь ни малейшего понятия, сколько у них слабых сторон и маленьких глупых секретов. А в постели они болтают обо всем. Даже могущественный Гарольд Данмор. Мы немного познакомились с ним во время плавания, ты это знаешь? Иногда он по ночам приходит сюда. Он пользуется черной лестницей и никогда не задерживается надолго. Для него это просто сделка, как и для меня. Но он иногда благодарен за то, что может излить передо мной свою душу. Между прочим, я знаю, что он ненавидит тебя, потому что ты – бессовестный и проклятый Богом пират. – И с извиняющимся видом добавила: – Проклятый Богом – это его выражение.

– Я знаю, что он терпеть не может меня. Так было всегда, поэтому ты не сказала мне ничего нового. Он легко может высчитать, что при наших сделках я зарабатываю больше, чем он, и это не дает ему покоя. Вот он и ненавидит меня. А что он тебе еще рассказывает? Из действительно важных вещей?

Клер капризно скривила рот, и Дункан вздохнул:

– Ну ладно, я скажу тебе, что я планирую, а ты скажешь мне, что ты знаешь о Данморе. Но признайся сначала, каким образом тебе удалось узнать про Элизабет и меня?

– Я, так сказать, буквально сидела у ваших ног, когда вы занимались этим на корабле.

Он испытующе посмотрел на нее, однако она не произнесла больше ни слова. Что ж, если Клер не сделала никаких намеков по поводу их последней встречи с Элизабет, значит, она действительно о ней не знает. Конечно, то, что Клер стала свидетелем их встречи на «Элизе», было достаточно плохо, как и то, что она за последние два года ни разу не обмолвилась об этом. В любом случае это свидетельствовало о том, что женщина надеялась извлечь из полученной информации определенную выгоду для себя. Пусть даже только выгоду, подразумевающую обмен на другие сведения, что, как ему показалось, она и собиралась сделать сейчас. Тем не менее он повел бы себя скрытно, если бы не был уверен, что она будет молчать, потому что, в конце концов, ей самой пойдет на пользу, если он добьется успеха. Он отпил еще глоток рома, а затем начал рассказывать Клер о своих планах.

20

Элизабет, Анна и Фелисити сидели на веранде господского дома и убивали время за разговорами. Здесь, в тени толстых каменных стен, было легче переносить палящую послеобеденную жару, и к тому же время от времени сюда задувал слабый бриз со стороны моря, который приносил с собой хотя бы впечатление свежести.

Леди Гэрриет вышла из дома и объявила, что наступило время послеобеденного чая. Она была сестрой родной матери Анны и Уильяма. Та, будучи первой леди Норингэм, умерла еще в первый год своего пребывания на Барбадосе, а ее муж после подобающего в соответствии с приличиями времени траура женился на Гэрриет, которая усыновила детей и растила их так, словно они были ее собственными. Обладая благословенным и ненавязчивым чувством любезности, леди Гэрриет Норингэм была воплощением идеальной хозяйки. В ее ухоженной внешности, казалось, отражалась изысканная и благородная культура всего поместья. Она играла на вёрджинеле и была начитанной, а кушанья, которые готовили служанки под ее присмотром, легко могли конкурировать с блюдами лондонского дворянского дома.

Однако Элизабет знала, что Норингэмы, как и другие плантаторы на острове, начали свою жизнь здесь в бедности и тяжелых лишениях. Как и Данморы, они принадлежали к числу первых поселенцев и прямо посреди диких джунглей начали обрабатывать землю, делая ее плодородной. У них не было ничего, кроме их выносливости, непреклонной воли и решимости создать себе здесь новую родину. Их первыми домами на Барбадосе были грубо сколоченные из бревен хижины с только одной комнатой, нецивилизованные и битком набитые вредными насекомыми. Чтобы их не сгрызли муравьи, они спали в гамаках и во всех углах хижины расставляли плошки с тлеющими углями, чтобы отгонять рои комаров.

Сидя сегодня, спустя более двадцати лет, на веранде Саммер-Хилла, вряд ли можно было представить, что начало жизни здесь было таким мучительным, если не обращать внимания на мелочи, которые почти не изменились со времен начала колонизации острова. Например, из-за неистребимых муравьев ножки стола все еще приходилось ставить в миски, наполненные водой с уксусом.

Мулатка Силия, которая работала в доме в качестве личной служанки Анны, налила им чай и подала печенье. Босоногая, с вежливой улыбкой на полных губах, она бесшумно двигалась вокруг стола, уверенно и крепко держа в своих худых пальцах ручку чайника. Ее лицо оливкового цвета отличалось трогательной экзотической красотой, а глаза, обрамленные густыми ресницами, светились, как янтарь. На ней было свободное, похожее на халат платье из набивного ситца, которое скорее скрывало, чем подчеркивало изящные формы гибкого молодого тела. Однако шея девушки, похожая на лебединую, красивая линия ее груди и узкие щиколотки были ярким образцом внешнего совершенства. На нее, казалось, едва ли можно было наглядеться досыта, и создавалось впечатление, что она окружена каким-то особым волшебством. Анна рассказала Элизабет, что леди Гэрриет нашла Силию в джунглях, когда та была совсем маленькой девочкой. Одна из рабынь в Саммер-Хилле удочерила ее, и, когда она подросла настолько, что могла работать, ее забрали в дом в качестве служанки.

Чай и печенье были очень вкусными. Настроение Элизабет, чувствовавшей себя здесь свободно и расслабленно, было прекрасным. Она даже поймала себя на том, что глубоко вздыхает от приятного удовлетворения. По сравнению с Данмор-Холлом это был оазис мира и покоя. Она гостила в Саммер-Хилле уже три дня и все больше и больше наслаждалась своим пребыванием здесь. Фелисити непрерывно болтала, однако умиротворенная Элизабет воспринимала ее речь как милое бормотание ручья, которое только подчеркивало царящие тут тишину и спокойствие. Ей необязательно было понимать, о чем говорит кузина, достаточно было просто кивнуть в ответ. Если Фелисити вопросительно повышала голос, то Элизабет делала какое-нибудь заинтересованное замечание, а потом вновь возвращалась к своим мыслям, позволяя себе думать о чем-то другом, в то время как слова Фелисити однообразно текли дальше. Разговор главным образом вращался вокруг того, что Никласа Вандемеера ожидали на собрании плантаторов, назначенном на следующий день, поскольку его интересы, как капитана торгового корабля, тоже были непосредственно затронуты ожидаемыми решениями. На праздник обручения, который должен был последовать за собранием, он тоже был приглашен, потому что являлся хорошим другом Уильяма.

Однако же на самом деле, как доверительно сообщила Фелисити Элизабет, он тайно прибудет сюда уже сегодня вечером, потому что возможность встретиться с Фелисити без надзора Марты или старой Розы вряд ли снова так быстро представится. Ниже Саммер-Хилла находился участок побережья, где он будет ожидать ее с наступлением темноты. Следовательно, нескончаемая болтовня Фелисити в первую очередь была признаком ее нервозности. Она постоянно смотрела на небо, словно желая проверить, не наступила ли уже темнота, хотя до сумерек оставалось еще несколько часов.

Анна тоже нервничала, но у нее это проявлялось в необычной молчаливости. Ее предстоящее обручение с Джорджем Пенном вселяло в нее тревогу, и она постоянно думала о своем будущем. С одной стороны, она от всей души желала, чтобы у нее была своя собственная семья, с другой же – девушка не без опасения спрашивала себя, будет ли она чувствовать себя на плантации Пенна так же хорошо, как в Саммер-Хилле. Несколько месяцев назад она говорила об этом с Элизабет и с определенным фатализмом заметила, что тот, кто не рискует, не выигрывает, однако Элизабет чувствовала, что Анна до сих пор носит в себе свой страх.

Сама же она по мере сил пыталась хотя бы на время выбросить из головы свои собственные проблемы, что у нее на удивление хорошо получалось. Поместье Саммер-Хилл оказывало на Элизабет своеобразное успокаивающее действие, и все ее заботы на этой удаленной плантации казались не такими значительными, как это было еще несколько дней назад. Ранним утром швея-ирландка Мегги завершила работу над платьями, в которых они завтра пойдут на праздник. Во время примерки женщины смеялись и пили холодный лимонад. Элизабет чувствовала себя веселой и довольной, чего уже давно с ней не бывало. На некоторое время ей даже удалось не думать о Дункане.

Уильям Норингэм, приехавший с полей сахарного тростника, тоже был в приподнятом настроении. На нем не было жилетки, а рубашку он небрежно заправил в штаны, покрытые пятнами от патоки. Его темные волосы непокорными прядями падали на лоб, а открытое молодое лицо сияло от восторга.

– Новая мельница работает безупречно! – сообщил он.

– Это же прекрасно, дорогой мой! – радостно откликнулась леди Гэрриет. При этом в ее голосе звучало столько радости, будто бы не было на свете ничего более важного, чем новая мельница.

Когда же Уильям, потный и грязный после работы, стал подниматься по ступенькам на веранду и с его сапог посыпались комья земли, она любезным тоном мягко произнесла:

– У тебя такой вид, словно ты выполнял тяжелую работу, мой мальчик.

Тот покраснел и посмотрел на себя.

– О, черт возьми! Извините. Я просто хотел побыстрее сообщить, как хорошо работает мельница. Это была самая лучшая покупка за последние несколько лет.

Не садясь за стол, он взял чайник, налил чай в чашку и жадными глотками выпил все до последней капли. После этого он обратился к Элизабет:

– Я мог бы показать вам мельницу, если, конечно, у вас есть желание.

– А почему бы нет? – ответила Элизабет, радуясь перспективе прогуляться с Уильямом.

Леди Гэрриет, наморщив лоб, заметила:

– Это могла бы взять на себя и Силия.

– Ох… – Щеки Уильяма стали еще темнее, словно до него только сейчас дошло, что его мысли могут быть неправильно истолкованы. – Естественно.

Элизабет смущенно смотрела в свой чай. Она не подумала ничего плохого, услышав предложение Уильяма, и спокойно приняла его. Но, вероятно, Гэрриет усмотрела в этом нечто большее.

Двусмысленность этого момента быстро улетучилась, Уильям поспешно вернулся на работу, а женщины стали говорить о предстоящем празднике. Когда ближе к вечеру тени стали длиннее, Элизабет извинилась перед остальными, сказав, что ей хочется немножко прогуляться. Анна тут же встала, чтобы сопровождать ее, однако Элизабет заявила, что ей хотелось бы побыть одной. Анна с полным пониманием кивнула. Поскольку Элизабет всего лишь две недели назад узнала о смерти своего отца, ей разрешались одиночные прогулки, хотя Норингэмам не нравилось, что она уходила одна, без сопровождения.

Элизабет зашла в комнату, которую она делила с Анной и Фелисити, и взяла свою соломенную шляпу.

Глухой рокот барабанов, доносившийся сюда от хижин рабов, вызвал у нее какое-то мечтательное настроение. Голова ее была легкой и пустой, как будто она освободилась от всех мыслей, которые мешали ей в полной мере наслаждаться жизнью. Аромат цветов пьянил и пробуждал в ней желание просто идти через джунгли и слиться с природой в единое целое. Она чувствовала себя так, словно какой-то странный неугомонный дух овладел ею. Тишина дня, казалось, была готова поглотить все вокруг. В прохладном, не имевшем окон холле дома Силия подметала выложенный каменными плитами пол. Когда Элизабет проходила мимо нее, она, подняв глаза, вежливо спросила:

– Вы хотите, чтобы я показала вам новый пресс для сахарного тростника?

Увидев недоуменное выражение лица Элизабет, она пояснила:

– Мастер Норингэм сказал, что если вы захотите, то я должна это сделать.

Пресс для сахарного тростника не особенно интересовал Элизабет. В поместье Рейнбоу-Фоллз тоже имелась такая штука, и стоило увидеть один раз, как упряжные животные, тупо опустив головы, ходят по бесконечному кругу, вращая мельницу, чтобы понять стоящие за этим принципы. Она уже хотела было вежливо отклонить предложение мулатки, однако в последний момент передумала.

– Ты можешь показать мне хижины негров, – импульсивно сказала Элизабет. Там она еще никогда не бывала, а ей очень хотелось посмотреть, в какой обстановке живут невольники.

Силия удивленно, даже несколько недоверчиво посмотрела на нее.

– Но ведь рабы еще на работе.

– Да, я понимаю. Тогда, наверное, придется в другой раз…

– Нет, нет, – поспешно произнесла Силия, – я могу показать вам все! Просто идемте со мной!

Она отставила метлу в угол и с готовностью пошла вперед, а Элизабет нерешительно последовала за ней. Утоптанная тропинка, которая вилась между широколистными пальмами и деревьями папайи, вела мимо сараев, мельницы, сахароварни и складов. Таким образом, Элизабет все же увидела новую мельницу, которую в Рейнбоу-Фоллз вращали мулы. Тяжелый запах крупного рогатого скота висел над всей местностью, рой мух жужжал вокруг животных. От находящейся рядом сахароварни исходил невыносимый жар. Он шел от каменной печи, отапливаемой остатками сахарного тростника, и огромных медных котлов, в которых кипела булькающая патока. Между облаками дыма и пара двигались черные тела – это были рабы, почти полностью обнаженные, за исключением набедренных повязок. Их кожа блестела от пота, а глаза были красными от едкого дыма. Неподалеку стоял Уильям, который разговаривал с одним из работников. Он радостно помахал рукой, когда Элизабет и Силия проходили мимо, однако сразу же после этого его позвал старый однорукий чернокожий раб, и он исчез в невыносимом мареве сахароварни.

Дорога вела дальше в сторону плантации сахарного тростника, который, словно сплошной зеленый лес, закрывал поле зрения сразу в двух направлениях – на север, где находилась самая большая плантация, и на юг, где тоже было достаточно большое количество засаженных моргенов земли. С восточной стороны находилось море, а к западу простирались девственные джунгли. Дорога в Бриджтаун, которая, собственно, представляла собой вряд ли что-то большее, чем просто многократные следы от проезжавших повозок, проходила совсем рядом с побережьем, как и другая дорога, которая вела в Хоултаун – следующее большое поселение.

В поле было видно добрую дюжину рабов и ирландских батраков, занятых работой. Они рубили блестевшими на солнце мачете стволы тростника и бросали их в кучу. Чернокожие пели, взмахивая огромными ножами, и это было странное пение, исполненное гортанных звуков, но при всей чужеродности этой мелодии в ней присутствовал какой-то почти гипнотический ритм.

Надсмотрщик Норингэмов, тучный мужчина лет сорока, в разодранной соломенной шляпе и серой от грязи рубашке, дремал, сидя в тени скалы. У него за щеками было полно жевательного табака, и из открытого рта стекала тонкая, как нитка, струйка коричневой слюны. Когда Элизабет и Силия проходили мимо него, он поднял руку и в вежливом приветствии приложил ее к голове, а потом, смачно сплюнув табак и машинально сделав несколько новых жевательных движений, снова задремал.

Дорога, по которой вслед за мулаткой шла Элизабет, вела мимо жилищ рабочих – покрытых соломой деревянных хижин, сооруженных в едином, довольно простом стиле: с низкими дверями и без всяких украшений. На расстоянии броска камня от них стояли хижины рабов, ничем не отличающиеся от хижин долговых работников. Они находились на краю полей, расположенных к северу от господского дома, и были отделены от плантации сахарного тростника всего лишь небольшой просекой.

– А почему хижины рабов стоят отдельно от жилищ остальных рабочих? – поинтересовалась Элизабет.

– Потому что белые и мы не должны находиться вместе, – ответила Силия таким тоном, как будто вопрос Элизабет был одним из самых глупых, который она когда-либо слышала.

Это «мы» осталось на слуху у Элизабет – кажется, Силия относила себя скорее к чернокожим, чем к белым. Какая же все-таки это, наверное, странная жизнь – быть рожденной с цветом кожи, который удерживает тебя, словно в плену, между двумя мирами! В отличие от долговых работников, у рабов не было права на свободу, потому что никакой временный контракт не ограничивал власть, которую имел над ними их хозяин. Они всю свою жизнь оставались рабами. В том числе и Силия, потому что она, хотя и была наполовину белой, все равно считалась чернокожей, а потому являлась собственностью хозяина плантации.

Перед одной из хижин в пыли на корточках сидел старый негр, державший между скрещенными ногами барабан – обтянутое козьей кожей устройство, которое в верхней части было широким, а в нижней – узким. С помощью палки он выбивал глухие, разносящиеся на приличное расстояние звуки. Быстрые удары чередовались с медленными, сильные – с более мягкими. И, словно эхо, в подобной же манере где-то вдалеке их повторял другой барабан.

Заметив Элизабет и Силию, чернокожий отставил барабан в сторону. Затем он взял длинную цепочку, на которую были нанизаны ракушки, и бросил ее перед собой таким образом, что ее разомкнутые концы остались лежать перед его ногами. После этого он стал внимательно рассматривать ракушки и тихонько напевать какую-то песню на чужом гортанном языке.

– Что делает этот человек? – шепотом спросила Элизабет мулатку.

– Он просит богов показать ему будущее, – ответила Силия и добавила, поясняя: – Он принадлежит к племени йоруба, которые верят во многих богов. Его зовут Абасс, он – бабалаво и умеет читать оду.

– А кто такой бабалаво? Что-то вроде прорицателя?

Силия неопределенно кивнула.

– Он вызывает ориша, которые знают дорогу с того света сюда. Они могут сказать нам, что будет и что нас ждет.

При ее последних словах Элизабет охватил озноб, происхождение которого она не могла объяснить. Она посмотрела на старика. Тот поднял глаза, их взгляды встретились, и на какое-то мгновение Элизабет непостижимым образом почувствовала себя так, словно ее уже нет, словно время на какой-то миг остановилось, чтобы уступить место чему-то чужеродному, для которого не было обозначения. Откуда-то издалека снова послышался глухой звук барабанов.

Старик, прислушиваясь, поднял голову, но при этом не оторвал взгляда от глаз Элизабет и слегка приподнял рукой цепочку с раковинами. Его темное, как дубленая кожа, лицо, курчавые седые волосы и вся худощавая фигура, казалось, превратились в тень и слились со стеной хижины. Элизабет зажмурилась и снова открыла глаза, чтобы призрак исчез и она вернулась в реальность. Затаив дыхание, она внимательно посмотрела на бабалаво и поняла, что загадочное мгновение закончилось. Где-то плакал ребенок, было слышно, как ругается какая-то женщина. А старик опустил глаза и отложил цепочку в сторону.

Высокие стебли тростника снова с шорохом качались на ветру, барабаны умолкли.

Акин подождал, пока белая женщина удалилась от старика, и ловко выбрался из хижины. Положив руку на костлявое плечо Абасса, он спросил:

– Что ты увидел?

– Смерть белого мужчины.

– Когда?

– Уже до наступления восхода солнца через один день.

Акин напрягся. На его лице отразилось дикое удовлетворение. Силия испуганно вскрикнула. Она боялась. Акин подошел к ней и посмотрел на нее сверху вниз.

– Не бойся. Ориша будут с нами. Огоун выкует наш меч и будет пить кровь белых мужчин.

– Одного белого мужчины, – вставил Абасс своим тонким старческим голосом.

Акин, наморщив лоб, обернулся к нему:

– Но…

– Про других я ничего не вижу. Пока что ничего. Но мы снова спросим оракула.

– Скоро? – требовательно спросил Акин.

Абасс кивнул, опустив веки.

– В час восходящего месяца. – И добавил, обращаясь к Силии: – Ты должна быть готова.

От страха у нее сжалось сердце и больше всего захотелось убежать отсюда. Однако это было бы бессмысленно, потому что где бы она ни находилась, боги все равно найдут ее.