Текст книги "Триумф и прах"
Автор книги: Елена Малахова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Каковы мои шансы на выигрыш этого дела? – наконец вымолвил он.
Я усмехнулась.
– Мы не виделись столько лет, мистер Кемелли... Странно, что сперва вы интересуетесь вашим делом.
– Жизнь ваша – будничная скука. Зачем о ней спрашивать? Думаю, вы стараетесь отыскать любовь или преуспеваете в труде, где, между прочим, у вас больше шансов на удачу, нежели в любви.
– По-вашему, меня нельзя полюбить?
– Нет, я этого не говорил.
– Или по-вашему я не способна любить?
– Не исключено, что можете. Однако, имея смелое мировоззрение, вы лишаете себя случаев, когда вас смогут одурачить.
Я весело рассмеялась вопреки желанию держаться неприступно. И впрямь, мне было нечего рассказать ему о себе, кроме всевозможных историй, на которые писала рецензии.
– Не думала, что любовь – один из методов одурачить человека.
– Специфика самообмана, – улыбнулся Джеймс. – Вам не идут глупые мысли. А уж тем более не идёт цитировать глупые мысли других, с которыми вы не согласны.
– Ровно, как вам не идёт поведение джентльмена.
На сей раз посмеялся Джеймс, оставляя детскую улыбку на губах.
– Значит, я прав. Любовь и быт вы отвергли.
– Почему вы так считаете?
– Об этом не сложно догадаться. Будь вы замужем – не разгуливали бы по таким заведениям в одиночестве, а обедали в семейном кругу. Остаётся разумным, что вы ступили на дорожку бесконечного труда. Скучно, скажу я вам, очень скучно.
– Что ж, тогда отвечу на ваш вопрос, – не без иронии сказала я. – В деле мистера Адамсона шансы ваши весьма скромные.
Я поглядела ему в глаза. Жмурясь, Джеймс выглядел заинтересованным.
– Объяснитесь.
– В последнее время права матерей пересмотрены судом, и есть большие шансы, что, уличив его в измене, а также истязаниях перед лицом суда, детей отдадут ей.
Джеймс помедлил с ответом. Он закурил трубку и снова удобно откинулся на спинку, бегая по лицам сидящих людей.
– У нас есть козырь, довольно крупный. Мы непременно выиграем дело. Хотя, полагаю, защищать миссис Адамсон было бы куда интересней и захватывающе. Но она обратилась к сэру Мюллеру, который за двадцать лет выиграл несколько непримечательных процессий. Я бы предложил ей свою помощь, если бы сэр Уильям Кемелли не отдал соответствующие распоряжения отстаивать права супруга миссис Адамсон.
Я посмотрела на Джеймса презрительным взглядом.
– Неужели вам правда доставляет удовольствие быть Фемидой над чьей-то судьбой?
Джеймс выпустил много серого дыма, продолжая осматривать столики.
– Нет, это заработок, мисс Гвидиче, а вы снова раздуваете трагедию из ничего. Развод – всего навсего борьба двух сторон, и в скором времени он станет привычным делом, как засуха в пустыне или рост цен. Но зная вас, понимаю, что в ваших глазах возмутителен не распад союза некогда родных людей, а дети, их участь. Но, поймите, дети не имеют к этому прямого отношения. Они лишь меткое оружие в доказательстве авторитета.
Я многозначительно повела бровью. Джеймс глядел на меня в упор, и я предпочла высказаться.
– Так вы защищаете людей исключительно ради денег? Как это пошло, заниматься тем, к чему не лежит душа!
Джеймс продолжал пускать дым. Делал он это быстрыми урывками, создавая впечатление, что хочет скорее разделаться с табаком и воздать грубым рукам покой на столе.
– Не спорю, адвокатура – занятие утомительное, но есть в ней скромный интерес и для меня, – умиротворенно рассуждал он. – В мире мало истины, везде свирепствуют игры, заговор, ложь. Жить становится до смерти скучно. И я карабкаюсь, чтобы отыскать подлинное, чтобы не закиснуть в бренном ареале фальши. Признаться, если бы у меня была возможность дожить до тридцатого века, я бы предпочёл умереть сейчас. Скоро жизнь окончательно утратит прелесть, лишится всякой ценности. Людей будет нечем удивить, всё станет дотошным и примитивным. То, что раньше считалось красотой, станет надлежащей простотой, полной безыскусностью. И тогда снова всё вернётся к пошлости и низости. Дабы развлечь публику, в моду войдут жестокость, неординарность мышления и удовлетворение мелких потребностей. Нас не уничтожат катаклизмы, экономический провал – нас уничтожит человеческая тяга к развлечениям! Тщеславие погубит этот мир.
Я не знала, что ответить. Хоть мои мысли были не настолько обреченными, но в одном Джеймс был прав: мир катится ко всем чертям! Погруженные в себя мы лишь изредка глядели друг на друга.
– А знаете, – изрядно помолчав сказала я, – на протяжении многих лет я не желала вас видеть, мистер Кемелли. У вас невероятный талант обращать друзей в своих врагов, и даже Тереза не устояла перед вашим талантом.
– Я понял, к чему вы клоните, – Джеймс опустил глаза, затем снова поднял их на меня. Тема была ему неприятна. – Вы хотите поговорить о Гекторе?
– Нет, скорее, о бесчеловечности, характерной вам.
– Тереза добра, но не по возрасту глупа.
– В таком случае я тоже глупа. И ваш поступок аморален.
– Это всего лишь ваше мнение и только.
Он одел шляпу, взял трость и стремительно ушел прочь.
18
Дискуссия с Джеймсом прервалась на самом невыгодном месте, и тайны дома Кемелли оставались сокрыты под тюлью неизвестности. Мне было любопытно, как развивается их совместная жизнь с Летицией, и что думал Джеймс о Доротее, узнав, что та обрела свободу. Мне оставалось только подключить всю мощь своего воображения и представлять.
Летиция замирала по Джеймсу. И, наверняка, после свадьбы находилась в любовной эйфории. Но что же испытывал Джеймс, венчаясь на той, которую всячески избегал? У него было великолепное чутье, быть может, дар предвидения. Или как иначе объяснить превращение излагаемых им теорий в неоспоримую явь? Всякий раз я будто встречалась с оракулом в лице Джеймса, несущим пагубные вести, которые знать не хотелось. Меня изумляло, с каким атеизмом он отрицал понятия, казалось бы, изжившие себя; у которых есть чёткое определение в книгах. У него была своя мораль, и он придерживался её.
Иногда думалось, Джеймс чересчур увлёкся аналитикой и пытался создать из элементарного нечто грубое и лишенное простоты восприятия. Но в то же время его мысли были увлекательны, эксцентричны и давали плотную пищу разуму. Я чувствовала исходящую от них глобальную силу, способную в корне поменять законы вселенной. Такие люди существовали и ранее, только их участь незавидна: их забивали камнями; сжигали, называя еретиками; купали в кипящем масле или предавали ещё бог знает каким мучениям. И всё это происходило только потому, что их правда разнилась с общественной. Мир великолепен в своем единстве, но не будь таких людей, как Пифагор или Лавуазье и многих других теоретиков, наша планета продолжала бы жить в каменном веке. Очевидно, что прогресс движим людьми, подобными Джеймсу Кемелли. Но также нельзя отрицать, что подобные люди способны и погубить её.
Джеймс постоянно ходил по лезвию ножа, не имея друзей, но имея врагов, в числе которых был Антонио. Горячая кровь итальянского землевладельца не даст всё спустить с рук, потому с Антонио я твёрдо решила не вдаваться в подробности нашего разговора с Доротеей и долго обдумывала, как сообщить ему безрадостную весть. В итоге, перед отъездом в Исландию сперва я прочла ему небольшую проповедь о том, что семья дарована нам с неба, и милость божья заключается в милосердии. Он сразу понял, что Доротея дала отказ.
Сначала Антонио ходил из угла в угол гостиной дома на Кенсигтон – сквер, куда его пригласила; потом, сыпля проклятьями на соперника, хватался за голову и снова грозился, отыскав его, вершить расправу.
– Как отнеслись к её уходу дома? – спросила я, беспокоясь о состоянии тёти.
Антонио помотал головой.
– Там настоящий переполох. Мама от горя едва не потеряла голову. Она неважно себя чувствует и больше не выходит на улицу. Тереза держится в стороне и плачет вечерами. Джулиано и Марио (братьям Антонио) мы эту весть не сообщали, а вот детям сказали правду.
Прежде, чем устраивать опрос, я предпочла его выслушать. Разочарованный Антонио сел на стул, обитый красным бархатом, и на его усталом лице появились следы злоупотребления вин и тень недосыпа. С виду он выглядел так, словно семейная драма случилась только что, и он никак не мог оправиться. Опустив глаза, он говорил загробным голосом.
– Что же будет, когда братья приедут семьями на вендемию в следующем году, а со мной не будет Доротеи? Что я им скажу? Мне не удастся долго скрывать разлад! В Италии развод – непозволительная вольность, и я очень надеялся всё уладить без шума. Верил, что ты сумеешь повлиять на неё!
Антонио умолк, и несколько мгновений мы вместе слушали тишину.
– Вы сказали детям, что мать оставила их? – уточнила я.
– Да.
– Но зачем? – изумилась я. – Ты ведь собирался её вернуть, а таким образом лишь поставил палки в колеса!
– Я был в гневе, Белла! И не давал отчёта своим действиям! Мне хотелось, чтоб Доротея страдала, как страдал я. А потом на меня накатила такая мучительная боль, что я тут же раскаялся, но изменить ничего нельзя.
– И как восприняли это дети?
– Мирно. Как-то чересчур холодно. Будто она каждый день уходит. Я ненавижу этого мерзавца! Антонио Гвидиче таких вещей не прощает, и я обязательно расквитаюсь с ним!
Я снова приняла роль внимательного слушателя. Бурным потоком из уст Антонио полилась нещадная брань. Опала длилась не меньше получаса. Но после долгих злословий его точно подменили.
– Так она неумолима в своём решении?
– Увы, да.
Подбочившись, Антонио посмотрел на меня до боли равнодушными глазами. Казалось, в ту минуту лихо, поселившееся в тревожном сердце после такого удара, покинуло больное тело.
– Я любил её и всегда относился уважительно. Но она не оценила моей любви. Отныне я никогда не прощу её, как бы она о том не сожалела, и детей ей больше не видать. Никогда! Слышишь? Никогда она не увидит Лукрецию и Орландо!
Эти слова произвели на меня сильнейшее впечатление, и я подумала, что здесь Джеймс тоже сумел правильно расставить точки: дети лишь проверенный способ управлять другими людьми.
19
В Исландии моя жизнь потекла тихим ручьём стабильности. Дядя Джузеппе был очень рад моему приезду. Хоть и наступило время холодов и нещадного ветра, днем мы вдвоём совершали прогулки по Рейкьявику и, нагуляв аппетит, возвращались домой на трапезу. После обеда дядя находил полезным устроиться на оттоманке и подремать часок – другой, а когда просыпался – вновь накрывали на стол. Долгие хмурые вечера я проводила за чтением литературы, затем писала несколько часов, а ближе к ночи, довольно утомленная, сидела у камина.
Как-то раз, когда дядюшка Джузеппе уже отправился спать, на глаза мне попалась газета, купленная в Лондоне. На первой полосе красовался снимок пожилого мужчины и молодой особы, и я немедля бросилась читать статью, признав в лицах изображенных Уильяма Кемелли и Каприс Медичи. Речь шла о свадьбе, которую они сыграли в прошлом месяце, и теперь Каприс являлась законной супругой Уильяма Кемелли. Растерянное изумление сподвигло меня слоняться по комнате в раздумьях.
Каприс не смогла заполучить Джеймса и по всей видимости переключилась на его отца, или Адриано Медичи счел благоразумным больше не затягивать с её обручением и стечением неведомых мне обстоятельств выбрал для роли супруга далеко немолодого Уильяма Кемелли. При всем при этом страшно представить, в каком смятении в то время находилась Агостина Медичи, ненавидящая семейство Кемелли. Эта новость волновала меня недолго, а потом я вовсе забылась.
Пробыв в Исландии пару недель, я вернулась в Лондон и спустя несколько дней получила телеграмму. Писал дядюшка Джузеппе, сообщая, что тётя Адалия при смерти, и он уезжает в Италию. Я быстро дала ответ, что спешу составить ему компанию.
Вскоре чудесная природа Италии вновь ворожила глаз своим южным обаянием. Тётя в половину поседела и была очень плоха, едва издавала звуки и шевелила только левой рукой и ногой. Тереза опекала её, как маленькое дитя: кормила из ложечки, совершала утренний туалет, меняла ей постель и расчесывала волосы. Подобная сторона человеческой судьбы вгоняла в необъятную тоску от мысли, что земная жизнь по сути ничтожна. Мы хозяева её временно, до тех пор, пока неведомые силы и часовой механизм не лишат нас мирских благостей. Смерть не учитывает должность, и ей не важно кто жертва: военный офицер, знаменитый на весь свет, или нищий, чьё имя известно лишь среди прислуги. Спустя годы о тех и о других будут вспоминать единицы, а когда время придёт и за их душами – то память об усопших, точно вода, испаряемая с земли, поднимется к небу и обернется знойным облаком, а их призрачные имена останутся размытым берегом временной бездны. Те облака станут неприкаянно блуждать по небесной лазури, и, глядя в небо, никому и в голову не придёт, что это не просто облако – результат физических процессов, а души, изгнанные с земли…
У кровати тети Адалии мы дежурили попеременно. Ночами она спала тихо, практически беззвучно, и я постоянно вскакивала проверить пульс на её запястье. Доктор говорил, она крепка здоровьем, и давал немалые шансы на выздоровление. Мы ждали улучшений.
Когда из Лондона прибыл Антонио, тётя Адалия часто плакала. Глазами она хотела что-то передать или попросить, но никто её не разгадывал. Когда Тереза брала неизвестно какую вещь по счёту и подносила тёте, надеясь угадать её желание – та злобно металась взглядом к Терезе и пыталась отвернуться. Слезы крупными каплями скатывались по её щекам, и я не могла понять, что так расстраивало её.
Обстановка обострялась, нагнетая печаль. Никто больше не садился за общую трапезу в столовой, как раньше, поскольку тётю ни минуту не оставляли одну. Аппетит у всех был прескверный, и в лучшем случае трапезничали два раза, а то и вовсе раз в день. Тереза готовила меньше – её расстраивало, что продукты пропадали даром. Так шли дни, а тётя не поправлялась.
Одним таким тихим вечером дядя Джузеппе остался у постели тётушки, Антонио, измученный несчастьями, отправился спать, а я и Тереза устроили поздний ужин. Тереза находилась в тревожном состоянии, и преждевременная скорбь легла на тёмное её лицо. Я подумала, время не властно над ней: выглядела она также, сохранив очаровательную улыбку и приличные формы. Только вот повода улыбаться не находилось, она стала мрачной, немногословной.
Мы вяло покончили с едой.
– Где Орландо и Лукреция? – немного позже спросила я, помогая убрать посуду.
Тереза всплеснула руками.
– Антонио забрал их отсюда, а куда – не говорит. Знаю только, что получил он письмо от Марио (средний сын Адалии Гвидиче). Думаю, дети находятся в Венеции. Горе то какое! Дети наполовину сироты!
Тереза заплакала, вытирая лицо грязным подолом юбки.
– Теперь ещё Ада захворала, а всё из – за этой бессовестной кукушки! – Злость наполнила некогда добрый её взгляд.
– Ты винишь Доротею в случившемся?
Глаза чернокожей женщины стали круглыми от удивления.
– А кого же ещё? Да разве настоящая мать так поступит с родными детьми? Как можно не думать о будущем своих отпрысков?
– Она была несчастна, – парировала я.
Тереза скрестила руки на груди, и её взбитая фигура портила позу так, что, казалось, это был не знак протеста, а объятия.
– В самом деле, синьорина Гвидиче, вы слишком непредвзяты! Да мало ли несчастных матерей на земле? Получается, чуть что, рожденных детей в мусорку?
– Неужто ты думаешь, что выросшие дети оценят жертвенность матери, если та всю жизнь будет страдать? – не уступала я.
– Да какая разница! – Тереза подняла вверх указательный палец. – Это вопрос чести каждой матери!
Снисходительная улыбка пробежала по моим губам. Тереза была одной из тех людей, чьи заслуги велики, но не отплачены. Самое забавное, что она не ждала благодарности. Иногда я не была уверена, слышит ли она мою похвалу и душевное grazie15. Доброта и самопожертвование двигали ею. Она работала от зари до зари, не жалуясь на усталость. Точно не убиваемая телега, она успевала хлопотать на два дома и две плантации. Я находила смешным, как самозабвенно она искала объект своей небывалой опеки. Все, кто порождал в ней отчаянный порыв жалости – оказывались на первом месте.
Я промолчала, а Тереза разохотилась говорить. Она сокрушалась, что Доротея испортила жизнь не только тёте, но и Антонио, боготворившему её, как Мадонну. А затем, уже не заботясь и о собственной душе, обвиняла её во всех грехах, которые только известны церкви. Непреклонность её была нерушима, пока спустя десять минут она вдруг ни подскочила, схватившись за голову.
– Бог ты мой! Совсем забыла. Бедный мальчик только приехал из Лондона и наверно жутко голоден. Белла, пригляди за Адалией, а я быстро схожу в дом Кемелли.
Она принялась собирать в плетеную корзину вино, булочки и свежий хлеб. Я была сражена наповал.
– Бедный мальчик? Разве после убийства коня ты не зареклась так не называть Джеймса Кемелли!?
Тереза махнула рукой.
– Всё было не так. Джеймс поступил благородно!
– Да неужели? – не без иронии спросила я.
– Да, это Уильям – старый черт, заставил мальчика пристрелить коня.
– Но зачем ему это понадобилось?
Тереза пожала плечами.
– И по-твоему это оправдывает жестокость Джеймса? – не унималась я.
– Конечно! Ему приказали, и он выполнил приказ. Мальчишка хотел угодить своему отцу, – сказала она, обнажая точно фарфоровые зубы. – В том нет ничего ужасного, только прелесть!
20
На следующий день я отправилась к местному доктору за лекарством для тёти и на обратном пути повстречала Летицию Кемелли. Довольно бледная, но круглолицая, с шикарной высокой причёской она истончала несказанное обаяние. Свободное платье до пят скрывало не только пышность некогда стройной фигуры, но и её материнское положение. За ручку Летиция держала девочку в дорогом атласном платьице на вид лет пяти. Она была верх очарования: маленький вздернутый носик и большие серо-голубые глаза. Наливные щеки, с ровни анисовому яблоку, излучали здоровье, а густые тёмные волосы свисали кудряшками. Я видела в ней Джеймса, но она была куда обаятельнее отца, и мне живо представилось, как он трепетно относится к девочке – прекрасному ангелу, перед которым нельзя остаться равнодушным.
Летиция, завидев меня, поспешила навстречу. Мы крепко обнялись и обменялись теплыми улыбками. Застеснявшись, девочка спряталась за юбку матери.
– Это Джулия, – добавила Летиция, видя, как рассматриваю девочку.
– Замечательная! Джеймс наверно души в ней ни чает!
На лице миссис Кемелли появилась растерянность. Она учтиво улыбнулась, как бы виновато и сконфуженно, и я почувствовала себя неловко за неуместную реплику.
– Джеймс много работает, – она пыталась держаться радостной, но смотрелась при этом удрученной и забитой. – Мы ещё одного ждём, и надеюсь, родится мальчик. Джеймсу нужен мальчик!
Мгновение возникло молчание.
– Ты счастлива? – не выдержав, спросила я.
Летиция отвела взор, а затем взглянула проникновеннее обычного.
– Ещё как! Я благодарна отцу! Другой судьбы мне не надо.
На какой-то момент я почуяла лукавство Летиции. Сверху вниз она посмотрела на меня, и в пытливом взгляде я разглядела долю некой зависти, коя присутствует в каждой прелестной синьорине, уверенной, что кто-то живёт счастливее её самой. Вероятно, поэтому Летиция не пожелала сообщать мне о своих горестях, опасаясь не найти во мне утешения, как раньше.
Я снова уронила взор на девочку, которая украдкой выглянула из-за фигуры матери. Её дивный взгляд всё ещё полнился невинным робким смущением.
– Ну а ты как поживаешь? – спросила меня Летиция, улыбаясь. – Замужем?
– Нет, но теперь живу в Лондоне, работаю в издательстве.
– Ах, как чудесно! Каприс часто устраивает светские обеды, если бы я знала, то прислала бы тебе приглашение!
– Каприс вышла замуж за Уильяма Кемелли?
– Да, удивительно правда? Теперь мы обе Кемелли, – Летиция снова улыбнулась. – Он очарован ею, и это видно невооружённым глазом.
– Как же так вышло?
– После того, как мы обвенчались, сэр Уильям долго не уезжал в Лондон и часто ужинал у родителей. Он всех подкупил своей галантностью, и даже мама привыкла к нему. Я ещё тогда заметила, как он по-особому глядит на Каприс, точно робеет. Спустя неделю он пришёл к отцу и попросил её руки. Но мама сильно заболела, и свадьбу долгое время откладывали, – Летиция внезапно просияла. – А приходи к нам на ужин?
– О нет! Ты наверно знаешь, в каком состоянии тётя Адалия?
– Знаю и очень сочувствую вашей беде. Но ты всё равно будешь вкушать пищу, так какая разница в каком доме?
Отказывать было невежливо, и я приняла приглашение.
21
Ужин был назначен на семь часов вечера. Опоздать я не смела, потому вышла заблаговременно. С тётей остался Антонио, который был недоволен моей дружбой с семьей невежественных англичан. Но я объяснила, что Летиция мне как сестра, а церковь велит не сторонится наших духовных родственников.
Дом Кемелли переполнял запах изысканных блюд, но вовсе не итальянской кухни. Уильям Кемелли придерживался итальянских традиций, но обедал на английский манер. Прежде, чем войти в дом, я решила прошвырнуться по двору и увидела в окно, как Тереза спешно накрывает на стол, а помогает ей Летиция. Роль замужней миссис пошла ей на пользу. К дивной застенчивости добавилась хозяйственность, и теперь Летиция Кемелли, точно коньяк многолетний выдержки районов Шаранта, становилась образцом завидных жён. Прикидывая возможные варианты, как пройдёт обед, я волновалась из-за Каприс, ведь наша давняя встреча была мало приятной.
Я гадала, что могло так испортить её характер. Принято считать, что проблемы юности берут начала из детского возраста. Но Каприс не была ребёнком, обделенным любовью или материнской лаской. Агостина Медичи отдала ей лучшую долю своего сердца. Но вопреки этому зерно зла, посеянное в её душе, дало соответствующие всходы: Каприс была невыносимой, поступая несправедливо даже с самыми близкими. Прямое тому доказательство – Летиция, смиренно сносящая все невзгоды.
Нельзя познать меру добропорядочности Летиции, учитывая хотя бы, как благородно она уступила Каприс своё первенство в любви. Пожалуй, за бескорыстную добродетель ей воздалось сторицей, и Джеймс достался ей.
Являясь посторонним наблюдателем чужих судеб, ненароком задумываешься, как сложно быть осведомленной во всём, а ещё сложнее сдерживать в себе тайны, не имея права на их разглашение. Прошло много лет, но я так и не сумела принять историю с Гектором, считая её важной частью одной книги, в которой вырвали страницу, и теперь многие её главы без той страницы потеряли смысл. Я задавалась вопросами, чем конь помешал Уильяму Кемелли? И почему Джеймс неукоснительно послушал отца, имея в характере черту преобладающего своеволия? Джеймс был привязан к Гектору, но та привязанность никак не сочеталась со звериным поступком, совершенным им. Беспорядок в разуме отягощали мысли о Доротее, маленькой убогой комнатке и той жизни, которую она предпочла роскоши. Самое ужасное, что Доротея лишена возможности видеться с детьми, и от этого становилось тяжело на душе. Трагедии случаются часто, но в большинстве своём за грехи родителей расплачиваются дети.
С таким густым туманом мрачных мыслей я постучала в дверь, и меня встретила лучезарная Летиция.
– Дорогая, я так рада, что ты пришла! – воскликнула она, хватая меня за руки.
Лондон вершил над Летицией перемены, которые скрылись от моих глаз во время нашей сегодняшней встречи ввиду рассеянности. Говорила она с неким чужеродным акцентом. Так зачастую случается, когда иностранец усиленно пытается перенять чужой язык и все формы разговорной речи.
Пока мы обнялись, по лестнице, держась под руку, спустились Уильям Кемелли и Каприс. С тех пор, как я не сталкивалась с этими двумя, они преобразовались. Уильям увядал, как солнце во время летнего заката: неглубокие, но многочисленные морщины на желтушном лице не таили преклонного возраста; гладкий заострённый подбородок и такой же колкий взгляд придавали его виду суровой важности. Черный фрак и белый жилет лишь подчеркивали ослепительную седину волос. Видно, что туалет был выбран по всем правилам светских требований и служил выходным костюмом. В свободной его руке находилась трость. Он держался, как и подобало статусу высокопоставленного адвоката: статно и манерно.
Но Каприс переплюнула его. Видно, что положение её упрочилось, причём весьма значительно. И если Летиция вела себя, как радушная хозяйка дома, то Каприс преподносила себя высокопочтенной особой правительственного ранга. Намалёванная, ничуть не уступая актрисе дешевого театра (пудра и румяна только что не сыпались с неё!), она добавила десяток непрожитых лет к своей молодости. Юбка на ней была пышная, с кружевными каймами и красными бантами, блуза – светлая. Несуразно большую голову тяжелых темных локонов прикрывала шляпка с широкими полями, а сверху знатно выделялся чёрный плюмаж. Высоко поднятый подбородок обнажал подтянутую шею с рубиновым ожерельем. Руки в изящных рубиновых браслетах смотрелись грузно, а на каждом пальце блистали кольца. Она смотрела свысока, назидательно. Высокомерие ярко выражалось в её жестах, интонациях.
– Синьорина Изабелла Гвидиче, почту за великую честь разделить с вами ужин! – тем же приятным голосом, что и раньше обратился ко мне Уильям Кемелли.
Я поблагодарила его за приглашение. Они подошли ко мне, и мистер Кемелли поцеловал мою руку, а Каприс удостоила унизительной улыбкой.
– Разрешите представить мою жену: это синьора Каприс Кемелли.
– Да, мы знакомы, – ответила я.
Уильям взглянул на меня смеющимися глазами и ухмыльнулся.
– Путешествуя туда-сюда, я начинаю теряться в элементарных правилах обращения. Ведь здесь, в Италии повсюду синьоры, а у нас – миссис.
Присутствующие сдержанно засмеялись.
– Нет повода для переживаний, мистер Кемелли. Я пожила в Лондоне и тоже пришлось переучиваться. Поэтому мне привычна любая форма обращения.
Уильям растянул благодатную улыбку, а Каприс продолжала кичиться.
– В таком случае, пока мы в Италии буду называть вас согласно итальянским традициям. Прошу вас, синьорина, пройдемте.
– Благодарю.
Любезность в той же мере сохранилась в старом поношенном теле старшего Кемелли. Мы заняли стулья со спинками из золотистого бархата за длинным прямоугольным столом. Рядом с Летицией стояло ещё одно блюдо, вероятно, приготовленное для Джеймса, который ещё не спустился. Заметно нервничая, Уильям покашлял, чтобы разбавить сгустившуюся тишину.
– Давайте приступим к ужину, – потирая нос, сказал Уильям.
Тут в комнате появился Джеймс. Благоухая ослепительной улыбкой, он остался тем же несостоявшимся библиотекарем в опрятной одежде: темном жилете, светлой рубашке, мешкообразных брюках, и с прилежной внешностью: волосы приглажены, а лицо выбрито. Он отпустил шевелюру больше обычного, и так больше напоминал заядлого отца двоих детей.
– Неужели я снова пришёл последним? – усмехнулся он, следуя на место возле жены.
Летиция озарилась счастливой улыбкой, застенчиво хлопая глазами. Но не все так радовались Джеймсу. Его шутливый тон породил отцовское неодобрение, подпитанное злостью, что Джеймс опоздал намеренно, дабы поставить отца в неуклюжее положение. Уильям бросил на сына грозный уничтожающий взгляд, а Каприс провожала его небрежно, с издевкой и презрением.
Самого Джеймса не волновали реакции на его эффектное появление. Он с улыбкой принялся за еду, не дожидаясь остальных. Забавно было наблюдать, как багровеет лицо Уильяма и сжимаются его бледные губы. Но поскольку люди интеллигентные старались сохранять достоинство в любом случае, вместо скандала Уильям лишь на силу вздохнул.
Мы тоже приступили к трапезе. Джеймс оглядел людей, сидящих за столом. Немного щурясь, он всматривался в лица, скользя от одного к другому, и дольше всего задержался на мне. Я пыталась разгадать, в чём состояла причина его осмотрительности. Светло-голубые глаза Джеймса были ясны и безмятежны, но порхало в них что-то ещё: то ли растерянность, то ли внутреннее смятение. Ещё глядя на меня, его бескровное лицо вдруг осветилось. Он слегка опустил голову и прикрыл глаза. Я поняла, что незначительным с виду, молчаливым поклоном он отдал мне должные почести.
– Синьорина, как поживает ваша тётя Адалия? – спросил меня Уильям. – Наслышан, она тяжело больна. Я бы хотел нанести ей визит и справиться о её здоровье.
– Она всегда рада вам, – осторожно ответила я. – Но сейчас, к глубочайшему сожалению, она не сумеет принять вас и вести беседу.
Уильям нахмурился, тщательно пережевывая еду.
– Вы правы. Наверно это, доставит ей неудобства, – он сделал паузу. – В таком случае засвидетельствуйте моё сопереживание синьоре Адалии, а также передайте пламенные пожелания о скорейшем выздоровлении.
Я поблагодарила его, а Уильям в ответ деловито улыбнулся губами. Сдержанная, но важная улыбка, не обнажающая зубы, которая умела расположить собеседника, из круга моих знакомых была свойственна лишь ему.
Тема сменилась. Летиция заговорила о погоде, Уильям охотно её подхватил, распространяясь, что дожди в этом году выпали не по сезону. Затем обсуждали приезд известного винодела Антуана Жулия в дом Кемелли, который поделился сокровенным рецептом красного вина. Каприс ни разу не обмолвилась. И Джеймс молчал на протяжении всего обеда. Изредка мы переглядывались. По его взгляду читалось отречение: общество женщин, а уж тем более – отца не увлекали его. Порой я ловила пустой взгляд Джеймса на бокале вина. Он смотрел опустошенными глазами, и мне было любопытно, какие облака на сей раз проплывают по небу его мятежного сознания. Глаза истончали мнимое добродушие, но еле заметная насмешка то и дело соскальзывала с губ. Пока я размышляла, с трапезой было покончено. На мгновение речи и женский завораживающий смех утихли – беседа изжила себя.
Но тут Каприс изучающе остановилась на мне и спросила:
– Белла, насколько помню, ты почти ровесница нам. Как видишь, мы замужем. А ты так до сих пор и не определена?
– Нет, – не без труда ответила я, ощущая, как кровь прилила к голове.
Она ехидно фыркнула.
– Мы живём в достаточно благое время, и в Лондоне насчитывается не меньше десяти замечательных врачей, которые, уверена, справятся с твоей проблемой. Мы с Уильямом часто принимаем их у себя. Могу замолвить за тебя словечко.
Похлопав по руке жену, Уильям одарил Каприс тёплым взглядом, давая понять, насколько польстили ему добрые намерения супруги. В ответ она поглядела на него с благородной возвышенностью, будто бы совершила нечто такое, что без дополнительных заслуг открыло бы перед ней врата рая; а после того вновь впилась глазами в меня и добавила:
– Всё-таки не пристало молодой девушке ходить с такой ногой.
