Текст книги "Из жизни читательницы"
Автор книги: Елена Лобанова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
За содержательным ужином последовали песни и танцы. В родительской комнате оказалось довольно просторно, особенно когда сложили стол и слегка сдвинули мебель. Правда, музыка на первой кассете показалась мне немного странной: некоторые песни были вроде как на одной ноте, некоторые смахивали на частушки, а одна исполнялась совсем без сопровождения. Но мои гости, оказалось, знали все слова (на мой взгляд, напоминавшие бред сексуально озабоченного подростка) и подпевали чуть не хором. И только потом объяснили, что автор – их товарищ, поэт и бард, член цеха, безвременно погибший.
От печальной темы совершенно неожиданно перешли к буйному веселью и заставили Жоржа с Томиком исполнить танго. (Тут-то и выяснилось, что Томик никакой не прозаик и даже вообще не литератор, а художница и, кроме всего прочего, в прошлом призер по бальным танцам!) Танго было с полураздеванием: под аплодисменты восторженной публики Томик эротично сняла жакет и осталась в черной футболке. Далее они по горячей просьбе зрителей дважды исполнили ламбаду. Я мысленно похвалила себя за вовремя унесенную посуду: аплодируя, аудитория проявляла некоторые признаки нарушения координации движений. Но без потерь все же не обошлось: некий юный поэт опрокинул бутылку с «Шепотом монаха» на брюки некоей скромной Лизы, весь вечер сидевшей на диване без движения. Все тут же яростно накинулись на поэта, жалея, однако, не брюки и не Лизу, а драгоценное вино. Пристыженный поэт следом за пострадавшей ретировался в ванную.
Вдохновленные примером, прочие тоже пустились в пляс. Никакого следа стеснения не осталось между нами, так что, танцуя, можно было свободно спрашивать и переспрашивать имя каждого (некоторые имена никак не хотели запоминаться), а в перерывах просто слушать разговоры, один другого содержательнее. Нашим разговорам в тот вечер, пожалуй, позавидовала бы и сама Римка, чемпионка по классным вечеринкам!
Первым разговорился не-тот-Галушко. Красиво и вдохновенно он рассказал, как выращивает капустную рассаду в ячейках из-под яиц:
– Поливать каждый день по чуть-чуть, и главное – без насилия, чтоб не насквозь, а то может сгнить... И вынимать, когда уже во-о-от такие росточки!
Толстые его пальцы бережно держали что-то воображаемое, очень хрупкое, а глаза излучали нежность. Но эти сведения, подробные и полезные, почему-то вызвали у слушателей бурный хохот. Особенно надрывались прозаики – Чизбургер и Компот, чьи имена я все еще не запомнила. Они прямо-таки стонали от смеха, выкрикивая среди спазмов:
– Сюжет! Нет, я тащусь, какой сюжет!
Не-тот-Галушко наконец заметил это, насупился и стал похож на недоумевающего медведя, разбуженного внезапной оттепелью посреди зимней спячки. Он замолчал, ожидая конца веселья, но не дождался и в конце концов рявкнул, как настоящий лесной зверь:
– Заткнитесь, вы! Сами расскажите про свои сюжеты! Как к издателю ходили...
Прозаики тут же поскучнели и отвернулись. Зато другие живо заинтересовались, сбились в кучу и принялись возмущенно допытываться:
– Кто? Кто к издателю ходили?! Вы, что ли?! Во, и молчат!
Принудили разговориться и прозаиков. История их вышла тоже забавной.
– Да никто не ходил, Федор по телефону только дозвонился...
– Ну?! И что?!
– Что-что... Договор заключили! Десять тысяч в твердой обложке! – закричал Федор-Чизбургер и оглядел остальных почему-то злобно.
Все разом выдохнули с ошеломленным стоном. И замолчали.
– Шутка юмора! – пояснил Галушко в наступившей тишине и почему-то тоже недобро усмехнулся.
На него оглянулись с недоверием.
– Нет, но Федька ж говорит... Федор, не темни!
Однако Федор только фыркнул и еще раз злобно сверкнул глазами. За него ответил Компот:
– Все потому, что Федька козел... да я не к тому, Федь! я ситуацию проясняю... Издатель его спрашивает, деловой такой: «А что вы, мол, можете предложить?» А этот же у нас чайник в натуре... Ладно, Федька, я как было говорю! Этот, значит, мямлит на полном серьезе: ну-у, как бы вам сказать, у меня, говорит, в общем-то, типа не фантастика, не мистика, не эротика и не детектив... Тот, конечно, сразу логичный вопрос: «А чем же, мол, собираетесь читателя типа заинтересовать?» А этот – додумался тоже! – тайнами, говорит, человеческой души! Тот уточняет: психологический триллер или мелодрама? А этот: социально-бытовая повесть! Ну и все...
– Что – все?!
– Что-что! Трубку сразу повесил.
Все снова замолчали – теперь уже траурно. И, как будто разом протрезвев, смотрели на Федора с робкой скорбью, как на тяжелобольного. Тот уставился в окно отсутствующим взглядом.
– Тебе вот что надо, Феденька, – вдруг раздался среди скорбного безмолвия ясный Томин голос.
Он полуобернулся.
– Ввести две эротические сцены. А лучше три. И переменить название.
– Я у него в следующий раз заказ возьму, – процедил Федор. – Желаете клубнички – на здоровье! Секс однополый, групповой, с животными и покойниками – на любой вкус! Эротика, мистика и психологический триллер вместе! Думаете, не справлюсь?!
– Молоток, Федор! Народ, выпьем за прогрессивный подход! За крутой сюжет! – завопил Компот, и народ с облегчением потянулся к бокалам.
– Настоящий сюжет нужно заслужить. Выстрадать, как награду! – назидательно изрек Галушко.
– Сюжеты смотрят на нас из-за каждого угла. Но мы слишком высокомерны, чтобы замечать их! – величественно возразил ему Жорж.
Тут из моей комнаты раздался характерный грохот. Оказалось, юный поэт и застенчивая Лиза как-то умудрились вывалить на пол мой детективный ящик. Поэт извинялся. Лиза с замечательной сноровкой складывала мои детективные сокровища листок к листку. Явившийся на шум Жора прочел им нотацию о правилах поведения в гостях.
Меж тем занимательные рассказы в комнате продолжались.
– А Зеленый – знаете Зеленого? – возбужденно повествовал Славик Чики-Пуки. – В компании раз спонсора нашел. Клянусь!! Абсолютно незнакомого мужика! Аб-со-лют-но! Сидели, бухали у кого-то, Зеленый стихи читал, потом гитару взял, ну и поехало. Он же гитару как возьмет, так уже до упаду, или пока заснет, или до драки... А мужика разобрало, аж до слез! Плачет и говорит: что мне для тебя, Зеленый, сделать? Ну, Зеленый возьми и брякни для прикола: дай мне, говорит, сорок штук на книжку! А тот руку к сердцу прижимает, весь в соплях – обещаю, говорит, чтоб мне провалиться! И – пожалуйста – полторы тыщи тираж! Не верите? В «Мысль» на углу сходите!
– Здрасьте! А кому тогда Зеленый с братом дачу строил? – вмешался Жора.
– При чем дача? Это другому вообще, тот их кинул сто лет назад!
Опять воцарилось молчание. Глаза авторов прояснились и увлажнились. Застольный анекдот на глазах перерастал в романтическое предание.
– Это судьба. А ты хоть сто лет за столом с гитарой сиди. Без толку! – пресекла процесс романтизации жестокая Томик.
– Нет, а мне вот сказали в «Новостях»: один мужик принес двадцать пять квитанций, все по тыще. От двадцати пяти спонсоров! – поведала Метелкина.
– Пошутили они, Тонечка. Шутники. За двадцать пять штук – это на газетной бумаге без обложки... И ты еще хоть одного спонсора попробуй найди!
– А я так думаю, что вообще-то женщинам проще...
– Дурак!
– Не в том дело. Они за двадцать пять штук вообще издавать не возьмутся!
– Почему? Экземпляров так триста – вполне... Для близких друзей. Подарочное издание.
– А вот мне еще советовали по фирмам ходить...
О спонсорах они говорили, как подростки об инопланетянах – с придыханием, тараща глаза. Некоторые истории рассказывали, чувствовалось, не в первый раз, с вариациями, как волшебные сказки. Кто-то хотел покончить с собой, и тут приходило письмо от дальнего богатого родственника. Кому-то предложили беспроцентную ссуду. Кому-то через знакомых заказали либретто для мюзикла. Кто-то заболел раком, начал писать фантастический роман и полностью выздоровел.
– Приехали! А издаст он его на какие шиши? – захохотал вдруг Галушко. И все захохотали вместе с ним.
И тут я ни с того ни с сего брякнула:
– А я, представляете, думала, что «Премьера поле– та» – ваша книга! – И засмеялась над собой вместе с ним.
Но вдруг он перестал смеяться и сказал с недоумением:
– Ну да, моя. А что?
Тут я на некоторое время онемела. Похоже было, что в этом мире что-то незаметно перевернулось и полюса поменялись местами. Но эта информация не вмещалась в мой мозг, и так уже перенасыщенный впечатлениями. И я только невежливо вытаращила глаза. Выручил Жора, который вдруг хлопнул в ладоши, устанавливая тишину, и объявил:
– У меня предложение!
После чего неожиданно взял меня за руку и вывел на середину комнаты, хотя в такой тесноте это было скорее символическое понятие. Потом, силой усадив троих на диван и таким образом отвоевав еще немного пространства, церемонно опустился на одно колено и картинно приложился к моей руке (я с запоздалой тревогой вспомнила о своем маникюре).
– Думаю, что, как главный редактор журнала, я выражу общее мнение, – продолжил он после этой процедуры, вновь выпрямившись и оглядывая всех с высоты своего природного роста, – сегодня, прежде чем покинуть нашу очаровательную хозяйку, мы предлагаем ей вступить в ряды членов редколлегии нашего «Цеха»!
– Мне? Но как же... в качестве кого же... – забормотала я.
– Серьезный подход! – одобрительно заметил он. – Есть вакантные должности: замредакора, помкорректора и внештатной почетной читательницы! – С этими словами он извлек из кармана – о позор! – мои пожелтевшие странички из «Техники – молодежи», кое-как сшитые оранжевой ниткой! А из другого – кто бы ожидал?! – «Премьеру полета» без обложки!
И они, увидев все это, вдруг принялись бешено аплодировать! Как прима-балерине за сольную вариацию!
Галушко же протолкался ко мне и, схватив за плечи своими медвежьими лапами, – я и вздохнуть не успела, что называется, «прохожий охнуть не успел, как на него медведь насел», – впился губами мне прямо в губы.
То есть это мне сначала так от неожиданности показалось – «впился». А на самом деле его губы не пытались совершить никакого насилия над моими. Он просто прижался к ним так бережно, так осторожно, и замер, как будто боялся спугнуть что-то невидимое. И я тоже замерла, как будто переняв этот его испуг. И это нежное оцепенение все длилось, длилось...
Потом он осторожно отстранился, и я тоже отстранилась. Он, мне показалось, посмотрел на меня с каким-то ожиданием. Но я опять онемела в потрясении. Эти губы не могли произносить гадости! В мире опять что-то кардинально изменилось (такой уж, видно, выдался день), но я уже даже не пыталась понять, что именно.
– Дорогие гости. Не пора ли начинать заметать следы? Например, расставить мебель по местам? – раздался в тишине четкий и невозмутимый голос Томика.
Среди ночи я проснулась от непривычного ощущения.
Я не сразу догадалась, что это – счастье.
Но по-другому никак нельзя было определить состояние, когда ничего не хотелось. Это было совершенно другое ничего-не-хотение, чем совсем недавно! Тело не лежало, а сладко покоилось в кровати. (Так вот он, истинный смысл этого архаического глагола!) Оно, впрочем, способно было с легкостью вскочить и заняться чем-нибудь невероятным, вроде упражнений по системе «идеальная фигура за двенадцать минут в день» или даже воспроизведения движений танца ламбада, поскольку музыка ламбады пробудилась, казалось, одновременно со мной. Вскоре, впрочем, она стихла, оттесненная не менее чарующими звуками человеческих голосов: «Не говоря уже о том, какая это женщина!», «Ну да, моя книга... А что?» и «Главное – душа!»
Возможно, именно поток этих волшебных звуков подхватил меня и, подняв с кровати, плавно перенес в кухню. Оказалось, что мои гости оставили в квартире свои тени! И эти тени, весьма живые и красочные, поминутно выглядывали из углов, подмигивали из зеркал и всячески оказывали мне знаки внимания. И так продолжалось во все время, пока жаждущее гармонии тело совершило буквально несколько движений – и посуда оказалась перемытой, а стулья – расставленными по местам. Действия эти ничуть не утомили меня, но постепенно вновь обратили мои мысли к прелести ПОКОЯ, и под аккомпанемент ласкающих голосов я переместилась обратно в кровать. Тут обнаружилось, что за окном сереет – это начинался рассвет. Мне захотелось немедленно приблизиться к окну, дабы встретить его под звуки внутренней музыки, но мои ноги уже ПОКОИЛИСЬ так прочно, что увлекли за собой и все остальное тело...
Последней отчетливой мыслью в моей сонной голове было почему-то – «Какие добрые все люди и животные!» Кажется, это была цитата. Но откуда она взялась, вспоминать уже не было сил... да и смысла...
На работу я опоздала на два часа.
Однако похоже было, что на эти два часа библиотеку заколдовал добрый волшебник.
Ни одна живая душа не заподозрила моего отсутствия. Ни одному из шестидесяти восьми членов педагогического коллектива не понадобились с утра ни материал для доклада, ни поурочное планирование на второе полугодие. Никакая комиссия не явилась в библиотеку с проверкой учета посещаемости библиотеки либо соответствия картотеки последним стандартам. И даже всевидящая завуч не прислала за мной верную Анечку, дабы трепетным голосом сообщить мне, сколько разумного, доброго и вечного недосеяла я за это время на ниве просвещения. Так что, достигнув наконец рабочего места, я могла безнаказанно принять вид поглощенного работой человека, сосредоточенно размышляющего о чем-то над раскрытым рабочим блокнотом.
Однако, заглянув в этот блокнот, посторонний человек, пожалуй, немало удивился бы.
Ибо этой ночью случилось еще одно замечательное превращение.
В голову мне вдруг полезли один за другим сюжеты для произведений!
В полном согласии со словами Жоры они смотрели буквально из-за каждого угла. И я еле успела кое-как записать два первых сюжета.
Но больше всего меня поразило вот что: оба они почему-то были связаны с троллейбусами!
Например, первый сюжет: женщина едет в троллейбусе и вдруг обнаруживает, что забыла, сколько ей лет. Точнее, она обнаруживает, что ясно, во всех подробностях помнит, как однажды, вот совсем недавно, буквально на днях, она ехала в этом же троллейбусе, по этому же самому маршруту девочкой-подростком – помнит свое платье, сшитое ею самой на уроках труда, и плетеные белые босоножки, помнит, как троллейбус резко затормозил на повороте перед кинотеатром и кондуктор знакомым зычным голосом закричала: «А кто у нас там заходил на первой площадке?!» Не помнит она одного – что с нею было во все последующие годы. (Тут хорошо бы углубиться ретроспективно в жизнь героини и довести до сведения, каким именно образом героиня дошла до такой амнезии: например, ее довел до этого муж-тиран или же сживает со свету змея-соседка, а может быть, поручили на работе ответственное задание типа «сделай-то-не-знаю-что»).
Женщина, конечно, приходит в ужас, берет талончик к участковому невропатологу и, невзирая на то что диплом у того куплен в коммерческом вузе, все-таки умудряется через полгода интенсивного лечения восстановить в памяти облик законного супруга-алкоголика, взрослого сына-лоботряса и своей начальницы. Но тут возникает новая проблема: теперь женщина не может взять в толк, как все эти годы жила с этими ужасными людьми и выполняла эту нудную работу. Не в силах смириться с этим, она в конце концов высказывает начальнице все, что о ней думает, разводится с мужем и начинает новую жизнь.
Следующий сюжет явился из жизни мужчины.
Один мужчина едет в троллейбусе после работы и вдруг обращает внимание на то, какие замкнутые и озлобленные лица у всех окружающих пассажиров от мала до велика. Да и у него самого, чувствует этот человек, не слишком-то приветливое выражение лица. «Из жизни ушла любовь!» – заключает мужчина печально и несколько высокопарно. И он погружается в размышления о том, как можно помочь людям вернуть в жизнь это святое чувство, и решает немедленно поставить эксперимент на самом себе: попытаться проникнуться если не любовью, то хотя бы теплым чувством к какому-либо совершенно незнакомому и, может быть, даже не слишком привлекательному человеку...
И не успевает мужчина додумать мысль до конца, как замечает на сиденье впереди себя старика весьма неэстетичной внешности, по виду спивающегося инвалида, из тех, что вечно норовят без очереди протиснуться к врачу. И мужчина, совершая над собой немалые усилия, старается подробнейше рассмотреть этого дедка как можно более доброжелательным взором. И через некоторое время ему удается заметить, что уши и затылок старика имеют четкую и благородную форму, а волосы трогательно торчат в разные стороны. Пальто или полушубок его свидетельствуют о том, что человек этот скорее всего одинок и не понят окружающими и старость его печальна и мрачна. Мужчине становится жаль инвалида, и вместе с тем он доволен: эксперимент удался, сострадание к ближнему не умерло в человеческих душах. И, уже встав и протискиваясь в направлении выхода, мужчина оглядывается и усматривает на лице старика то, что и предполагал: следы горьких раздумий и вместе с тем кроткое смирение перед судьбой. Человек этот вдруг становится симпатичен и даже как бы близок мужчине, словно хороший знакомый, и ему уже представляется, как он проталкивается к нему, заводит разговор, приглашает старика в гости и вдвоем они обсуждают многие волнующие вопросы... но тут толстая тетка вдруг вопит в ухо мужчине: «Дак вы выходите или нет?! Стоит, задумался!» – и тот, вздрогнув от неожиданности, рявкает в ответ: «Да не ори, курица!» И в тот же миг он ясно чувствует, что до глубины души ненавидит эту тетку, и шофера, чуть было не захлопнувшего дверь перед самым его носом, и всех до единого пассажиров троллейбуса, включая старика, как, впрочем, и подавляющее большинство человечества, – и, не мучаясь больше вечными проблемами, с облегчением направляется домой.
Надо сказать, я понятия не имела, что это за сюжеты и кому они нужны. Просто плелась и плелась в воображении какая-то неровная нитка, как пряжа с узелками и затяжками. Возможно, со временем я отважусь показать их нашим... да-да, нашим прозаикам! Чизбургеру с Компотом. Или даже самому Валерию Галушко! Вдруг им ЭТО пригодится?
А может быть, размышляла я, это мое подсознание намекает мне, что пора бы двинуться куда-то в сторону от привычной жизни? Но в какую же именно сторону? Быть может, выучиться на водителя троллейбуса? Или хотя бы на контролера?
Примерно через час я обнаружила, что с моим лицом творится неладное. Почему-то все время тянуло вверх левую щеку. Быть может, это начинался нервный тик? На всякий случай я слегка помассировала лицо. И, вытащив пудреницу, заглянула в зеркало.
Оказалось, что это никакой не тик. Оказалось, это моя собственная улыбка. С самого утра, совершенно одна в библиотеке, я не переставая улыбалась! И доулыбалась уже до того, что левая сторона лица начала уставать. Правая – почему-то еще нет.
Но эти наблюдения нисколько не встревожили меня. Небывалый запас эмоций и впечатлений насытил и утяжелил мою душу, как насыщает и утяжеляет желудок добротный обед, и сегодня ничто не способно было вывести меня из равновесия.
Я продолжала безмятежно улыбаться своим бессвязным мыслям и отрывочным воспоминаниям.
Между двумя сменами зашла Римка.
– А у Людасика, представляешь, тридцать восемь и шесть, – сообщила она. – Грипп!
Я покачала головой, по моему разумению, вполне сочувственно. Но Римка почему-то насторожилась и спросила:
– А у тебя как... самочувствие?
– Да так себе. Щека вот болит, – вспомнила я.
– Зуб, что ли? Флюс? – уточнила Римка и придирчиво осмотрела обе мои щеки.
– Нет, почему? Просто щека, – безмятежно ответила я чистую правду.
Однако Римка почему-то вдруг разгневалась. Как экзаменатор, которому не удалось подловить ученика на шпаргалке. Блеснула на меня орлиным взором и исчезла.
За что я недавно обижалась на нее? Теперь уже трудно было вспомнить. Кажется, я на каком-то основании объединяла их в одно целое с Людасиком. А между тем у каждой из них наверняка своя отдельная мечта о новой и прекрасной жизни, и каждую по-своему целует муж!
Эта революционная мысль занимала мое внимание довольно долго. А потом я опять уткнулась в свой блокнот.
Дома было празднично, уютно и слегка суматошно – как всегда, при возвращении родителей. И, как всегда, они обнимали меня с немного виноватым видом. (Как же, бросили ребенка на произвол судьбы! На целых три недели!) Папа расспрашивал, что нового на работе. Мама допытывалась, не болело ли у меня горло и регулярно ли я питалась. Далее они торжественно преподнесли мне подарок – розовый махровый банный халат. (Халаты – это единственное, что мама не любит шить, а потому регулярно покупает.) В этом халате я, по-моему, смахивала на розовую подушку. Но, чтобы не огорчать родителей, старательно улыбалась.
И вдруг мама настороженно огляделась. И спросила:
– Марина! У нас кто-то был?
– Н-ну да, заходили Римка и Люда... с мужем, – прибавила я опасливо, с испугом соображая – уж не почувствовала ли она запах вчерашних сигарет с лестничной площадки? В квартире-то уж точно никто не курил! И даже, могла я поклясться, не допустил ни слова ненормативной лексики!
Мама недоверчиво заглянула за диван и зачем-то приоткрыла дверцу шкафа.
Тут я по-настоящему перепугалась: мне показалось, что она ВИДИТ все вчерашнее! Буквально все до сих пор шныряющие там и сям тени! И слышит голоса! А почему бы нет, с ее-то телепатическим даром?! Мысли мои заметались в панике.
– Пойду... м-м... подготовлю отчет на завтра, – невнятно пробормотала я и ретировалась в свою комнату.
И прямо-таки спиной почувствовала испытующий мамин взгляд.
Еще кто-то недавно рассказывал про массово открывающиеся способности... Людасик? Ну да, точно – Людасик! Трусливо прикрывшись папкой со старыми отчетами, я вспоминала ее спор с Римкой – редкий случай! Потому что вообще-то спорщица из Людки никакая.
– ...Ну и не верь на здоровье! А только Машка не врунья. Ну, Маша, двоюродная сестра! Вот я и говорю: пропали как-то у нее кольцо и цепочка с кулоном. Искала-искала, все перерыла – нет! Ну и посоветовали люди обратиться к одной ясновидящей, она в доме напротив жила. Маша пришла по адресу, смотрит – ясновидящая картошку жарит, толстая такая тетка в переднике, она ее сто раз видела в магазине и когда белье во дворе вешала. Машка чуть было на сто восемьдесят не развернулась – ну, думает, вот это подставили люди добрые! Но тут тетка поворачивается и говорит: вы извините, мол, сейчас внук из школы придет, так что я вам не успею ни воск вылить, ни воду заговорить, а сразу по существу скажу – золото ваше взяла родственница, молодая, роста небольшого, и спрятала у вас же в доме, в пластмассовом ящичке в углу. А они к тому времени всю квартиру вверх дном перевернули! Да к тому же ни молодых родственниц, ни пластмассовых ящичков у них в доме не водилось. Ну, делать нечего – поблагодарила и вернулась домой, а сто рублей за прием не забирать же обратно. А вечером привела дочку из садика, ужин приготовила и давай все обратно по местам раскладывать, уже ни на что не надеясь. И вдруг слышит из дочкиной комнаты какой-то грохот. Зашла и видит: Алинка перед зеркалом танцует и поет, такая у нее вообще артистичная натура, и в такт трясет детским пенальчиком, а в этом пенальчике что-то громыхает... Вот-вот! Догадываетесь, что? Правильно, мамино золото! И как все получилось – можете себе представить?! Оказывается, Машка пошла однажды голову мыть, намочила волосы и вспомнила, что золото не сняла, а сама уже в шампуне. Позвала Алину, отдала ей кольцо и цепочку и говорит: пойди, отнеси на трюмо. А ребенок решил спрятать понадежнее... Вот тебе и прикладное ясновидение! Не веришь – могу тебя с Машкой познакомить.
Припомнив все это – а чем, скажите, не сюжет? – я уже привычно потянулась к блокноту.
Но вошла мама и посмотрела на этот раз мне прямо в глаза.
Делать нечего! Я приготовилась было услышать: «Марина! И ты позволила себе сервировать гостям стол на клеенке?!»
Но она только оглядела мое окно и спросила недоверчиво:
– Так ты что же, и шторы выстирала?! – И, придирчиво осмотрев вслед за тем и меня, заключила удовлетворенно и с некоторым удивлением: – А выглядишь прекрасно!
И вдруг улыбнулась совершенно несвойственной ей улыбкой: как-то двусмысленно и многообещающе, словно цыганка при словах: «Будет тебе, красавица, большое счастье и червовый король!»
И что самое удивительное – невысказанное это цыганское обещание вскоре стало понемногу сбываться!
По крайней мере однажды я заметила, что не узнаю свой собственный голос. Откуда-то в нем взялись незнакомые звучные ноты – кажется, это о них в книгах пишут: «грудные». И откуда-то в моем лексиконе объявились непривычные и совершенно несвойственные мне фразы вроде: «Интересно попытаться!» или «Давайте попробуем!» Слыша их, сама завуч Светлана Анатольевна пытливо вглядывалась в меня и, казалось, размышляла: а не повысить ли в самом деле мой дежурный балл до четверки?
Кроме того, двигалась я теперь раза в полтора быстрее и легче, будто спеша пробраться сквозь будни к очередному «цеховому» заседанию. В моей сумке поселился новый блокнот – с роскошным веером из разноцветных перьев на обложке. Старательно и подробно я переписала туда сначала оба «своих» сюжета, потом – рассказ Людасика о ясновидящей. А следом, увлекшись, дописала еще один – из жизни юноши-осветителя. Ибо разве не заслуживал счастья мой любимый герой, спутник лучшей части моей жизни? В конце концов, я только немного помогла ему! Не заботясь о красоте слога, я вкратце изложила собственную версию его счастливого будущего: однажды прекрасная балерина в заключительной сцене спектакля, подвернув ногу, не может вовремя уйти со сцены, а потому застывает, как полагает простодушная публика, в продуманно-неловкой позе. Юный герой первым догадывается, в чем дело, и, погасив все освещение, в полной темноте на руках уносит ее со сцены – это и становится началом их любовной истории!
Разумеется, не было никакой гарантии, что Галушко когда-нибудь воспользуется моими корявыми набросками, убеждала я себя. И разумеется, в глубине души рисовала восторженно: вот он (Валерий! да! Валерий!) задумчиво листает мой блокнот; вот поднимает глаза и озадаченно бормочет: «Что ж, стоит подумать...» – и рассеянно улыбается – своим (нашим!) героям.
В природе воцарилась тишина. Это была уже не та хрупкая осенне-золотая тишина, которую нет-нет да и разрушит прощальный крик улетающих птиц или шорох сухих листьев на тротуаре, потревоженных ветром. Однако не настало еще и нарядное и торжественное безмолвие первого снега. Стояла та единственная в году НАСТОЯЩАЯ тишина, с которой, не раз думалось мне, и надо бы начинать отсчет нового года: смиренное беззвучие беспощадно оголенных деревьев, угрюмое молчание ничем не прикрашенных захолустных улочек с узенькими тротуарными дорожками в лужах и трещинах, где только внезапный разбойничий посвист ветра, отразившись от покосившихся облупленных заборов, дерзко взмывает к хмурому низкому небу.
Эта была жесткая тишина вызова и ожидания, когда природа, кажется, застыла в холодной усмешке: что, мол, люди, не нравится? желаете снегу белого, пушистого, да узоров на окнах, да забав новогодних? А я-то вот еще погожу, я-то еще посмотрю на вас, подумаю...
Но даже эта пора представлялась мне теперь вестницей новых надежд. Какие-то новые, доселе никем не слышанные звуки, казалось, вот-вот должны были родиться в этом леденящем безмолвии, и новые краски бытия как будто уже проступали сквозь выученные наизусть линии улиц и домов.
– Але, Марина? – пискляво спросили в трубке, и это был первозданный звук новой жизни. Это был голос Метелкиной. – Я тебе счас рукопись журнала закину. Жорик сказал, ты ж у нас теперь корректор?
Папка с рукописью первого номера лежала на моем столе.
Это было не какое-нибудь канцелярское чудище с надписью «Дело» и замусоленными тесемками, а щегольская прозрачная пластиковая сумочка с ярко-алой молнией по всему периметру. Казалось, что ей, такой новенькой и сияющей, не по себе в обществе моих канцелярских реликвий – затрепанных блокнотов с брошенными дневниками, забытыми телефонами, высказываниями великих людей и безымянными афоризмами, а также бесчисленных календариков с котятами и пейзажами, которые я не в силах сначала не купить, а по прошествии времени – выбросить.
В каком-то, как сейчас говорят, виртуальном будущем эта папка, разумеется, уже свободно и с достоинством размещалась в кабинете главного редактора какого-нибудь солидного издательства, среди компьютеров и принтеров новейшего поколения.
Но пока что ни один редактор и в глаза не видел даже ее названия – «Литературный цех».
И уж конечно, ни один читатель даже не помышлял перелистать торопливой рукой ее девственно-белоснежные страницы, жадно выхватывая глазами заглавия статей: вот вступительное слово редактора «Войдемте в цех задорный», а вот обзор современных направлений прозы «Новые литературные игры» (между прочим, Валерия Галушко!). Присутствовали здесь и девичьи тайны в стихах – они так и назывались «Девичьи тайны» и принадлежали, разумеется, перу Метелкиной, и еще стихи Лизы и пародии ее друга, а кроме того, рассказ Чизбургера (по имени, пора бы мне было запомнить, Федора), два мистических триллера Компота-Димы и четыре философские притчи седобородого Иваныча. (Две эротические новеллы Виталия были отвергнуты, затем вновь включены и еще раз отвергнуты после яростных дебатов.) Да еще плюс подборка афоризмов великих художников слова в витой рамочке! Плюс объявление о конкурсе литературного кроссворда! Не говоря уже о забавных историях «Из жизни классиков»! Одним словом, настоящий пир для гурмана-буквоглотателя!
Несомненно, этот цех был еще весьма молод. И может статься, в нем наличествовало пока что более подмастерьев, чем мастеров. А потому, как ни огорчительно, на страницах его первого произведения присутствовали ошибки всех мастей: от вульгарных безударных гласных до классически грамматических типа «подъезжая к постоялому двору, у меня слетела шляпа», – которые надлежало немедленно исправить.
Но не могло быть сомнений, что увлеченность будущих великих художников слова и их преданность благородному литературному делу предрекали им грядущую славу!
А в списке членов редколлегии среди других имен черным по белому значилось: «Марина Зуева».
Я отложила рукопись, открыла дверцу гардероба и заглянула в зеркало.
Член редколлегии Марина Зуева выглядела, в общем, довольно прилично. И даже, я бы сказала, лет на десять моложе обычного.
Ведь с некоторых пор у нее появилось будущее! Словно с легким скрипом приоткрылась-таки дверь в совершенно другую жизнь...
