Текст книги "Из жизни читательницы"
Автор книги: Елена Лобанова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Эту процедуру я мысленно именую «нирвана».
Книгу для нирваны я обычно выбираю долго и придирчиво. Иногда это бывает старушка Агата, иногда – весельчак О.Генри; но, пожалуй, лучше всего на этом празднике звучат фрагменты из длинных – любовных ли, приключенческих – романов. Совсем по-иному воспринимается в воде каждое слово описания зимнего леса или, допустим, описания наряда героини. По-своему хороши, впрочем, и диалоги, но переворачивать страницы приходится чаще. (А каково читать в нирване НОВУЮ КНИГУ!!! М-м-м!!!)
Но сегодня от усталости мне было не до мук выбора, к тому же время поджимало – через сорок минут должны были отключить воду. Я схватила со стола первое, что попалось под руку, – и как раз подходящего для мыльницы размера. Это опять оказалась повесть о театральном осветителе. Нет, но как же она все-таки называлась? Любимая-то книга! «Записки после премьеры», что ли? «Полет над сценой»? Что-то в этом роде... Хотя есть же данные в конце книги! Второй лист обложки был цел, только слегка надорван. Я перевернула его. И полотенце выпало у меня из-под локтя.
Повесть называлась – «Премьера полета». А рядом значился автор. Валерий Галушко.
Утром я проснулась другим человеком. То есть, разумеется, это была я же, только моложе лет на... я затруднилась уточнить на сколько. Пожалуй, я ощущала себя двенадцатилетней, и как будто папа обещал повести меня в цирк. И с самого утра прекрасная мелодия лучшего в мире марша «Парад алле!» прорывалась ко мне сквозь привычные реплики: «Марина, подмети в своей комнате!» или «Ты уже сделала английский на завтра?»
А может быть, мне было пятнадцать, и я собиралась на первый в жизни школьный вечер. И требовалось, осторожно приплясывая под пластинку «Песняров», симметрично накрутить волосы на мамины жесткие бигуди, в то время как двойной слой ярко-малинового лака на ногтях и не думал сохнуть...
Но теперь-то мне, по счастью, не нужно было делать никакого английского! И по счастью, был уже давно изобретен фен «Скарлетт» для укладки волос горячим, теплым и прохладным воздухом, и к нему прилагалась отдельная специальная насадка для придания прическе объема! И давно появилось в продаже множество оттенков быстросохнущего лака с переливающимся блеском, не говоря уже о всевозможных типах макияжа: ультралегкий, классический, «золотая осень», «вечеринка» и так далее, смотри любой женский журнал! И какая все-таки удача, что даже «Работница» и «Крестьянка» ныне перестали призывать к простоте и скромности в общественной и личной жизни и помещать назидательные статьи вроде «Разрешите заглянуть в вашу сумочку»!
Кстати (а точнее, совершенно некстати) обнаружилось, что все мои сумки оставляют желать лучшего: черная из натуральной кожи казалась пришелицей из девятнадцатого века, желто-коричневая с золотыми кольцами, пару лет назад вполне эффектная, почему-то приобрела пошло-маскарадный вид, а красная лаковая демонстративно не сочеталась ни с одной вещью в моем гардеробе.
Недрогнувшей рукой я влезла в мамин комод и извлекла ее жемчужно-серое, расшитое бисером сокровище, которое надевалось исключительно в театр и на торжества в папино училище. К нему подошла мамина же перламутровая брошка в виде бабочки. На моем любимом сером свитере она смотрелась, пожалуй, интересно. Но что делать с бежевой юбкой? Теперь уже она выглядела совершенно не из той оперы. И я решилась на риск: натянула белые брюки, недвижимо пролежавшие в гардеробе лет десять и вопиюще не соответствующие (обязательно сказала бы мама) моему возрасту. (Да что там сказала! Мама просто пригвоздила бы меня взглядом к полу и никуда не пустила бы.)
Теперь же в результате моей полной бесконтрольности в зеркале отразилось существо совершенно чуждого мне типа внешности, интеллектуального и морального уровня и, надо думать, образа жизни. На меня воззрилось нечто среднее между не слишком юной путаной и неудачливой претенденткой на должность дикторши местного телевидения. Правда, надетое пальто все-таки перевесило впечатление в пользу дикторши. Но возможно ли было явиться в таком виде на глаза автору любимой книги?!
Ужаснувшись, я сдернула бабочку. Сунула обратно в комод бисерную сумочку. Содрала с век блестящие тени, а со щек – вульгарные пятна румян. Кого это, интересно, я собралась покорять? Неужто Валерия Галушко? Человека, написавшего... где же это? Кажется, еще в самом начале повести...
Удивительная вещь: она нравится не всем! Вчера я слышал, как в буфете одна из ее подруг (а как еще ее назвать, если они постоянно рядом – на репетициях, спектаклях и в буфете?) сказала другой, отвратительно усмехаясь:
– С таким лицом, безусловно, только на сцену! Только в первую линию!
На следующий день я посмотрел. Старался смотреть объективно, как посторонний человек. Лицо у нее было чуть хмурое. У нее часто бывает такое. А иногда она бормочет что-то себе под нос. Не зная ее, можно подумать, что она постоянно злится.
По-видимому, злость тоже может быть прекрасной.
А ее тело – сама ясность, чистота, гармония. Его можно было бы вообще не освещать – клянусь, я отчетливо видел, как оно само светится в темноте!
Однако порой в жизни случаются разочарования – разочарования оглушительные, как удар грома посреди восьми соток огорода в чистом поле, и непоправимые, как предательство закадычной подруги из одной группы детского сада.
И порой в жизни выпадают дни, когда все вопросы, веками отравляющие жизнь человечеству, от «Что первично – материя или сознание?» до «Что делать?» и «Кто виноват?», вдруг подступят с ножом к твоему горлу, требуя немедленного ответа – поскольку вдруг выяснилось, что прежние ответные варианты с треском провалились на жизненном экзамене.
Но, говоря по совести, – разве требовала я от судьбы чего-то несбыточного? Разве помышляла я случайно найти в кустах новенький компьютер «пентиум» с лазерным принтером? Или выиграть кругосветный круиз в «Угадай мелодию»? О нет, я всего лишь надеялась выведать что-нибудь о дальнейшей судьбе мальчика-осветителя, безвестного когда-то поэта. Да, исключительно с этой единственной целью направлялась я в ту среду на заседание самозваного литературного цеха, одетая в бежевый костюм маминого пошива и сжимая под локтем черную сумку дизайна девятнадцатого века.
И вовсе не мечтала я встретить там никакого красавца – косая сажень в плечах, без вредных привычек. И никакая тень пошло-сказочного принца не отягощала в этот день моих помыслов! Те времена прошли, безвозвратно канули в Лету лет тысячу назад. А уж теперь-то – мне ли было не знать о пушкинской обаятельной некрасивости или о магнетическом огне лермонтовских глаз, искупавших – да-да, вот именно так и писали в воспоминаниях современники: «искупавших многие недостатки внешности»?!
Но и другого я, как выяснилось, не ожидала. «Только не этот! – закричало что-то внутри меня при виде ЭТОГО ТИПА в расстегнутой куртке, лениво полуразлегшегося на столе. – Не ЭТО!»
Не лысина на полголовы. Не растянутый свитер с пятном на животе! И не, самое ужасное, запах несвежего салата!
Почувствовав этот запах, я тотчас отшатнулась обратно к двери. (Откуда был он мне так противно-знаком? Кажется, из тех легендарных лет, когда мы жили в коммуналке на окраине какого-то поселка – не то Подлесного, не то Залесного, даже мама не любит вспоминать его. Да, точно, оттуда – громкие нетрезвые голоса за стенкой и этот противный салатный запах по всему коридору. И еще удушливый табачный дым.)
И здесь тоже в этот раз все, как сговорившись, дымили паровозами. Даже седой патриарх и молчаливый литератор с необыкновенными шнурками. Даже Антонина Метелкина, при моем приходе, правда, отшвырнувшая сигарету и с воплем «Маринка!» повисшая у меня на шее, точно родная сестра после долгой разлуки.
Я молча терпела, украдкой озираясь по сторонам. Но никто не обращал на нас особенного внимания. Никто, как, впрочем, и в прошлый раз, не подумал предложить мне раздеться, присесть к облупленному столу. Видимо, приход и уход чужих людей, равно как и объятия, были здесь обыденным явлением.
К тому же они ругались! Не ссорились, а просто-таки через каждую пару фраз вставляли ненормативные словечки с самым естественным видом. А женщины (их на этот раз оказалось три) мило улыбались, будто веселым шуткам. Одна дама в шляпе фасона «от Шапокляк», правда, не улыбалась, но молчала и выглядывала из-под своих полей со снисходительно-прощающим выражением.
Но самое главное – на этот раз они вообще не говорили о литературе!
Ни слова!
Зато они весьма горячо и подробно обсуждали какую-то предстоящую веселую вечеринку.
– Твое сухое – оно знаешь, что?! Я б сказал... – загадочно высказывался тот, что в предыдущий мой приход собирался пить компот.
– Ох, ну скажи! Ну-ка, скажи! – уязвленно восклицал другой – мне показалось по голосу, автор, который в прошлый раз предлагал критикам чизбургер.
– Сказа-ал бы, сказа-а-ал! – тянул первый, многозначительно кивая.
– А твои пирожки! – перешел в нападение противник. – Я так и не понял с чем! Один лук! – и добавил непечатное существительное.
И никто даже бровью не повел.
– Не один лук, а много лука, – вдруг подал голос доселе молчавший, со шнурками.
Его оппонент набрал было воздуха для достойного ответа, но успел только возопить: «Жора!» – и тут вмешалась Шапокляк. Очень ясным низким голосом она вымолвила:
– Мальчики. Успокойтесь. Я беру на себя блины. С мясом.
Все уважительно притихли и повернулись к ней.
– А я салат! С крабовыми палочками! – радостно вскрикнула Антонина Метелкина.
В ответ послышались возгласы одобрения.
– Но хотелось бы уточнить. Что у нас. С официальной частью? – продолжала Шапокляк, несколько возвысив голос.
Видимо, для удобства восприятия она делила каждое предложение на несколько частей. Так обычно диктуют в классах коррекции.
– Да все чики-пуки, Томик! – отозвался юноша в длинном пальто, сидевший на столе. – С телевидением я договорился, приедут.
– Допустим. Приедут. А сценарий. Опять будет? Как на прошлый Новый год? – неспешно допытывалась Томик.
На другом конце стола громко выругались и захохотали. Я оглянулась. Это был Валерий Галушко! Лысина его качалась от смеха. Я посмотрела на него и поняла, что теперь уже точно не заговорю с ним – ни сегодня, ни когда-либо. С чего мне вообще вздумалось, что это именно тот Галушко? Подумаешь, редкая фамилия!
– А что на Новый год? – обиженно возразил между тем юноша Чики-Пуки. – Просто рано расслабились. И вы же, девчонки, сами весь кураж испортили! А потом уже и режиссерша заартачилась.
– Здрасьте! Мы кураж испортили! – закричала Метелкина. – А кто конкурс матовых двустиший объявил? Тоже мы?!
– Потому что поэт, моя дорогая, – назидательно вмешался любитель компота, – обязан в полной мере владеть всем языковым инструментарием!
– Я не поэт... – вступил было в дискуссию и сторонник чизбургеров, но его прервали хором:
– Но я скажу стихами!
И все захохотали как ненормальные.
– Как хотите. А я без сценария. Позориться не намерена! – Томик вдруг воинственно сверкнула глазами из-под шапокляковских полей.
– Да если б ты не доставала всех со своей косметикой! Помаду забыла и всех за... – тут Чики-Пуки опять употребил непечатное выражение.
– Славик. Это. Плохое слово. Запомни. Очень тебя прошу, – наконец-то очень тихо и внятно промолвила Томик.
И на какое-то время все озадаченно притихли. Даже дышать стало легче.
– Ребята! Мне вас искренне жаль! У вас масса проблем, – объявил, вставая, Жора – обладатель диковинных шнурков. – Но завтра обязуюсь явиться. С посильным вкладом. Во сколько приступаем?
– Где-то после четырех, – назначил Славик. И неуверенно добавил: – Если никто не против...
– Я против, я! – тревожно воскликнула Метелкина. – У меня... это, семинар!
Но ее, похоже, никто не услышал.
Все уже деловито собирались, надевали куртки и пальто, застегивали пуговицы. Бывший молчаливый, а ныне разговорчивый Жора-со-шнурками подал Томику-Шапокляк накидку, отороченную лисой. Сам же он, оказалось, пришел в одном своем великолепном костюме-тройке.
– Подождите! А псевдонимы? Хотели же придумать! – спохватился кто-то уже на лестнице, и все озадаченно приостановились.
– Ну давайте экспромтом, по пути! – распорядился юноша в пальто.
И все завопили вразнобой:
– Чур, я – Отшельник! Раз вы против Святого, то хоть Отшельник!
– А не хочешь – Рак-Отшельник?
– Тогда мы – Лебедь и Щука!
– А мне давайте что-нибудь народное.
– Хочешь – Шовкопряд?
– Что-что?
– Шов-ко-пряд!
– Не понял! Шав-ка... а дальше что?
– Идиот!
– Только, знаете, без плагиата! Идиот – уже было у Федор Михалыча.
– Да не надо, не надо этого экстрима! Еще Лобсанг Рампа утверждал, что самый продуктивный путь – серединный!
– Будьте проще, сядьте на пол!
Они жонглировали словами беспечно и нахально. Они искажали их как хотели, растягивали и сокращали, с хохотом сталкивали их в самые невообразимые сочетания и швырялись ими, как мячиками. Они глумились над словом! Насиловали его! А люди преспокойно шли себе мимо, и даже в голову не приходило вмешаться!
В голове у меня звенело. Уйти от этого сборища графоманов, исчезнуть сию же минуту! Но, как назло, они еще с полчаса топтались на крыльце, сотрясая воздух дурацкими шуточками, гоготом и опять-таки ругательствами, и я неизвестно почему топталась вместе с ними.
Но наконец повалили всей толпой в сторону трамвая. И надо же – не успела я по-английски отстать и свернуть за угол, как почти сразу услышала за спиной топот. Это была Метелкина в своем рогатом уборе!
Я охотно ускорила бы шаг, но силы покинули меня. (Вот он, нездоровый образ жизни! И вот оно, нерациональное питание!) И не осталось ничего другого, как только плестись к остановке, трястись в троллейбусе и обходить лужи по пути к дому, время от времени с безучастной покорностью кивая в сторону ее лупоглазого веснушчатого личика. Сама же моя спутница – и вот оно, преимущество молодости! – продолжала без устали молотить языком, производя, как мне казалось, совершенно бессмысленные словосочетания, неостановимо вылетавшие из крохотного розового ротика, вроде: «ребята – супер!», «обалденная поэма», «порезать вдоль на четыре части, а потом кубиками», «пространственно-временной хронотоп».
Этот самый хронотоп меня доконал. Да и стояли мы уже у самого подъезда.
– Ну ладно... счастливо! – Превозмогая звон в голове, я героически попыталась растянуть губы в улыбке.
– До завтра! До юбилея! – бодро откликнулась Антонина, но вместо того чтобы наконец освободить меня, деловито осведомилась: – А ты на каком этаже живешь?
– На четвертом... Только извини, я спешу. Масса дел. Родители через два дня приезжают из санатория, так что, сама понимаешь...
Она кивнула с некоторым удивлением. И, подождав еще чего-то, наконец прощально взмахнула своими кисточками.
Существует точка, равноудаленная от всех вершин треугольника. Это точка пересечения его медиан. (Или точка пересечения его биссектрис? Нет, все-таки скорее медиан. «Медиана» звучит гораздо гармоничнее.)
И в дружбе троих также существует точно такая же точка. Такое пространство, в котором царит абсолютная гармония, каждый доверяет другому – а точнее, двум другим! – и, как говорится, один за всех и все за одного.
Беда только, что в этом пространстве как-то тесновато. Все-таки точка – она и есть точка. Встретишься с ОДНИМ из ДВОИХ – и ни тебе посплетничать вволю, ни косточки перемыть. Ну, максимум честное товарищеское осуждение с последующим честным доведением до сведения.
Поэтому и не обходится без ссор. Просто душевные мышцы устают от постоянного нравственного напряжения: «хорошо – плохо», «можно – нельзя». Все-таки не детский сад, а как-никак взрослые люди!
А отсюда периодические легкие размолвки и объединения ДВОИХ. В сторонке от ОДНОГО. И уж тогда-то – откровенные беседы на пространстве куда более просторном. (Поскольку точек, равноудаленных от ДВУХ исходных точек, может быть, собственно говоря, бесчисленное множество – стоит только провести перпендикуляр через середину исходного отрезка!) И тогда-то является новая (камерная и почти таинственная) интонация, а также совершенно новый (почти что интимный) уровень общения. В то время как с другой стороны, то есть со стороны ТРЕТЬЕГО, – благородное страдание и не то чтобы очень уж горькое одиночество с гордым сознанием «Меня не понимают!» – одним словом, тоже какие-никакие свежие впечатления. К тому же сегодня А и В разошлись во мнениях с С, а завтра, глядишь, на пару дней объединились С и В.
Тяжелее, когда размолвки затягиваются. Особенно если затягиваются в одном и том же составе. Такая вот возникает константа: А и В против С...
Нет, Римка с Людасиком не стали моими врагами – просто отошли и заняли позицию чуть в стороне. Чтобы удобнее было наблюдать за мной и обмениваться впечатлениями.
Они даже не прекратили общаться со мной – заходили, как и раньше, в библиотеку за книгами или просто поболтать о том о сем. Только теперь реже и почему-то всегда вдвоем. И вот что забавно: когда одна из них меня о чем-нибудь спрашивала – о приезде родителей, к примеру, или планах на зимние каникулы – другая вопрос не слушала, а смотрела на меня! То есть похоже было, что все темы бесед со мной у них заранее обговорены. Как билеты к устным экзаменам – с прилагающимися ответами. А я соответственно чувствовала себя как экзаменуемый перед комиссией. Приятное ощущение!
Первое время я будто бы ничего не замечала. Они как будто тоже. И все шло вроде бы по-прежнему. Только иногда я перехватывала их взгляды... Взгляды не сообщников, нет. Просто разведчиков на чужой территории.
Что ж, я тоже пересмотрела некоторые свои представления. В свете реализма. На каком, в частности, основании я причислила их к потенциальным читателям? Меж тем как существует на свете немалое число учителей, чья стихия души – отнюдь не художественная литература, а, допустим, «Вестник образования», в особенности номер четвертый, экзаменационный материал. А также сборники приказов и инструкций.
Но уж эти-то, извините, не читатели. Это – зачитанные. Хотя, конечно, слова одного корня.
К тому же кипятильник мой перегорел. И здесь очень уместно прозвучало слово «кстати». Я как-то невзначай и обмолвилась им обеим – кстати, мол, кипятильник-то перегорел... так что кофе варить не на чем...
А в ответ на эти слова никто, кстати, не предложил принести свой.
И, однако, без кофейных перерывов моя жизнь вдруг опустела! И выяснилось вдруг, что все эти несбыточные диеты, и рецепты фантастических салатов красоты, и анекдоты, и даже сплетни – столь же необходимые условия моего существования, как еда, питье и перебирание книг в букинистическом отделе! И оказалось, что начатый и недорассказанный Людкой случай о встрече с бывшим двоечником, а ныне юристом, застрял в голове, как кость в горле.
Пожалуй, это даже немного смахивало на ТУ историю – на единственное в моей жизни увлечение, заслуживавшее названия романа. То же ощущение, что и после разрыва, – унизительная зависимость с малодушными рассуждениями: «А может, не стоило... И зачем я тогда...» – и с рабским поглядыванием на дверь!
Само собой, я держала себя в руках. Я радушно улыбалась вошедшей Софген и терпеливо кивала в такт ее политическим монологам. Я мужественно переступила порог завуческого кабинета и, доложив о провале почетного поручения с привлечением писателей к воспитательному процессу, стоически выслушала обличительную речь (хотя, надо признать, в какой-то момент была подавлена чувством вины буквально до слез). Стремясь упрочить свою пошатнувшуюся было репутацию твердой троечницы, я даже добровольно взялась за оформление стенда к литературной неделе.
Тем временем домашняя жизнь незаметно входила в привычную колею. Приближающееся возвращение родителей словно бы упорядочивало ее. Правда, после трехдневной генеральной уборки я чуть не задыхалась в невообразимой стерильной чистоте. Шутка ли – перемыть сотни три стеклянных подвесок на люстре, да еще стащить и постирать шесть пудовых штор с длиннющей витой бахромой!
Зато от хозяйственных подвигов с непривычки ломило спину, и засыпала я страниц после трех-четырех, практически безразлично чьих, не успев даже толком ощутить авторскую интонацию.
Их поезд прибывал в пятницу в девять пятнадцать.
Время возвращения жизни на круги своя.
В четверг я прошлась по комнатам. Вещи стояли на местах, как солдаты на параде. В ванной – три пачки порошка: обычный, с биодобавками и специальный для цветного белья. В стенке у родителей, в хрустальной ладье на верхней полочке – оплаченные квитанции за квартиру. На столе – бутылка папиного любимого кагора и вафельный торт с ромом и изюмом.
Я присела к столу, чувствуя себя маленькой девочкой, за которой вот-вот должны прийти в садик. Мне уже почти послышался мамин голос! И когда внезапно затренькал звонок, я почти не удивилась. Ясно – решили сделать мне сюрприз!
Я метнулась к двери, дернула собачку замка и...
На площадке сгрудился весь самозваный литературный цех. В количестве человек, может, пятнадцати, а может, и тридцати. Некоторые, не поместившиеся на площадке, выжидательно тянули шеи с лестницы. На их лицах не замечалось особенного смущения – так, некоторый оттенок любопытства и легкой досады. Я различила любителей компота и чизбургеров. Сияла галушковская лысина. Доброжелательно улыбался Славик Чики-Пуки. Снисходительно взирал на происходящее Жора-со-шнурками. А впереди торчала, хлопая глазами, – ну ясно, кто же еще?! – Метелкина.
Я проглотила язык и окаменела. Не часто наша площадка подвергалась такому нашествию.
– Мариночка! – вскрикнула было Метелкина, но как-то жидковато. И оглянулась на других.
– Здравствуй...те.
– Здрасьте!
– Здра...
Будто эхо прокатилось по лестнице.
Я кивнула головой, потому что как-то не нашла слов. Зато Метелкина тем временем освоилась. Непринужденность, видимо, досталась ей от рождения, как иным – красота или талант.
– А мы – вот! – с неподдельным изумлением в голосе обвела она жестом всю толпу. В рюкзаке у нее что-то звякнуло. И только тут я заметила, что каждый из литераторов бережно держит сверток или кулек.
– Нас из комнаты выперли, представляешь? Евроремонт затеяли в этом гадюшнике! В наш юбилей – представляешь?!
Я добросовестно постаралась представить. Это мне удалось в общем-то без труда.
– И теперь абсолютно некуда пойти! Хоть плачь! – сообщила Метелкина радостно. – Уже всех перебрали – у кого ребенок болеет, у кого теща, свекровь там, а у кого койка в общаге. Представляешь?! Буквально негде кости бросить!
Я не представляла одного – зачем они явились сюда.
Метелкина помогла мне:
– Вот я и вспомнила! Ты ж сказала – четвертый этаж, и родителей нет! Они ж у тебя вроде завтра приезжают? Ну видишь! А мы недолго, пару часиков! Буквально отметим годовщину – и по домам. Что же, зря готовились?! Одного салата кастрюля! – И что-то опять загромыхало у нее в рюкзаке.
При слове «салат» меня слегка передернуло. И я, наконец придя в себя, обрела голос и, по-моему, вполне звучно и корректно прояснила ситуацию:
– Да-да, все понятно, сочувствую. Но, к сожалению, я как раз собиралась уйти. Дело неотлож...
– Не поняли? Разворачивайтесь. Уходим, – раздался, как всегда, невозмутимый голос Томика-Шапокляк. Я не узнала ее сразу: сегодня она была без шляпы, гладко причесанные темные волосы как бы обтекали маленькую головку.
С неожиданной, прямо-таки армейской четкостью, без единого слова они развернулись на пол-оборота и затопали вниз по лестнице. И кто-то запел: «Тэ-тэ-тэ-э-э...». Как строевую песню.
Я не знаю, что со мной произошло в этот момент. Может быть, сработали папины гены. А может быть, наступило легкое помрачение ума от переутомления. Знаю только, что я вдруг шагнула на площадку и, набрав побольше воздуха, гаркнула казенным командирским голосом:
– Стой! Смирно! Назад!
И они, от неожиданности наталкиваясь друг на друга, вразнобой повернули ко мне испуганные физиономии.
Это случилось второй раз в моей жизни. А впервые произошло лет шесть назад, когда я в очереди на перерасчет льгот по квартплате (тогда шли реформы и были дикие очереди на перерасчет квартплаты) разговорилась с одной молодой парой.
Сейчас уже не помню, с чего завязался разговор, какие-то банальные шутки насчет жилплощади, которой вечно не хватает. Но помню, что ни с того ни с сего, совершенно неожиданно для себя я вдруг принялась подробнейше описывать незнакомым людям, пареньку с девушкой, свою комнату и жаловаться, что приходится выбирать между нормальной домашней библиотекой и нормальной обстановкой; причем в доказательство я чертила план – сначала комнаты, а потом квартиры – на обороте старой квитанции. А они, муж и жена, – помню, оба маленькие и круглолицые, – внимательнейше выслушав меня, в ответ почему-то не менее досконально поведали историю своего романа, стараясь не упустить ни одной детали и перебивая друг друга уточнениями: «И неправда, это не тогда, а уже после моря!» и «Еще ты говорил – ходил в спортзал с ребятами, а сам?!»
Как ни дико, но похоже было, и я, и они испытывали одно и то же чувство: словно каждого из нас десять лет держали в камере-одиночке и вот наконец-то разрешили свидание с другом детства. Не прекращая разговора, мы сунули в окно свои квитанции, а потом вышли на улицу и вместе направились к троллейбусной остановке, с поистине лихорадочной горячностью обсуждая самые животрепещущие экономические проблемы, разнообразные педагогические приемы, особенности психологии мужчин и женщин и достижения нетрадиционной медицины, но тут моментально стемнело, когда мы как раз только-только подступили к теме инопланетян, внеземных контактов и перспектив развития Вселенной.
И наверное, с год еще я была искренне уверена, что не сегодня-завтра встречу, просто не смогу не встретить этих Женю и Сашу и мы завершим интереснейший и жизненно важный разговор, продолжить который они предлагали в тот же вечер у них в общежитии, а я решила перенести на другой день и записала на ладони телефон с двумя неразборчивыми последними цифрами...
Мои гости быстро и тихо, как дисциплинированные школьники, сняли обувь и затолкали ее в угол прихожей, устроив что-то вроде пирамиды из туфель и кроссовок, причем наверху гордо красовались легкие дамские полусапожки – Томика, догадалась я.
В комнате они сгрудились и стояли тихо как агнцы. И как-то испуганно косились по сторонам, не произнося ни слова.
Пришлось осведомиться:
– Будем играть в молчанку?
Они скованно заулыбались, глядя на меня кроткими преданными глазами, – ни дать ни взять ученики пришли проведать больного учителя.
– Тогда начинаем! «Вылез глист из унитаза и сказал такую фразу...» – сердито объявила я.
Эта школьная глупость произвела эффект условного пароля. Все с облегчением расхохотались, ожили, зашевелились и разом обрели дар речи. Мужчины принялись деловито раздвигать стол и разворачивать свертки. Томик с Метелкиной отправились на кухню за ножами и штопором. Я извлекла из серванта сначала все мелкие тарелки, потом все салатные и, наконец, все пирожковые. Бокалов не хватило, так что пришлось пустить в дело граненые стаканы.
Но вилки?! Как выяснилось, у нас их было всего шесть!.. Однако не успела я ужаснуться, как Томик властно успокоила меня:
– Ложками поедят. Не баре!
И я укрепилась в мысли, что она, должно быть, прозаик и к тому же глава этой загадочной организации.
Интересно, что было бы с мамой, вздумай они и впрямь вернуться этим вечером?
Что было бы с папой, я представляю довольно отчетливо!
За столом поместились одиннадцать человек, причем четверо из них – по двое на стуле. Еще четверо устроились на диване, с тарелками на коленях. А двое – на тумбочке из-под телевизора. Телевизор же был временно перенесен в мою комнату.
Стол представлял собой что-то среднее между скатертью-самобранкой и свалкой, с нарастающим перевесом в пользу последней.
Ели и пили все подряд: водку, блины с мясом и с творогом, салат с крабовыми палочками и салат «оливье», вино домашнее, бутерброды с килькой и яйцом и бутерброды с маслом и шпротным паштетом; вино «Шепот монаха» белое и «Коварство и любовь» – розовое; колбасу вареную «чайную», домашние огурчики, настойку смородиновую, пшеничные хлебцы, четыре котлеты, тщательнейше разделенные на восемнадцать частей, домашний ликер и три бутерброда с сосисками, опять-таки разделенные на восемнадцать частей. Томик ненавязчиво руководила застольем. Метелкина была на подхвате.
Некоторые блюда и напитки я пробовала впервые в жизни. Мне горячо советовали загадывать желания, уверяя, что это «верное средство». Однако то ли от усталости, то ли от того, что напитки с непривычки ударили мне в голову, ни единого желания на ум мне так и не пришло. А может быть, я не могла сосредоточиться на себе, потому что боялась пропустить что-нибудь интересное.
Тосты провозглашались разнообразнейшие: от банальных «Ну, поехали!» и «Дай Бог, не последняя!» до высокопарных «Здравы будем, бояре!» и «За сбычу мечт!», а также экзотических – за процветание Диснейленда и вечную жизнь танца ламбада.
За процветание журнала «Литературный цех» трижды пили стоя.
И вдруг все как один принялись восхвалять меня!
По непостижимому умыслу судьбы именно в этот вечер, в ничем не примечательный будний день четверг, примерно между шестью и семью часами пополудни, мне суждено было услышать лучшие слова изо всех когда-либо достигавших моих ушей.
«Уже не говоря о том, какая я женщина» – да-да, именно так и выразился Жорж-со-Шнурками! который, как выяснилось, был редактором журнала! и при этих словах он величественно взмахнул рукой! – они восхваляли мое образцовое ведение хозяйства, домовитость, вкус и стиль интерьера и вообще «шарм и имидж» (как выразился уже Славик Чики-Пуки). Обнаружился у меня также «неслабый уровень ай-кью» – что редкость среди женщин, вставил Чизбургер и удостоился легкого подзатыльника от Томика, – а кроме того, «несомненная харизма!».
Возможно, все это был лишь какой-нибудь литературный конкурс или состязание, подумалось мне тогда же. И, однако, все это я твердо решила при первой возможности законспектировать, дабы впоследствии перечитывать в депрессивные минуты.
«Но главное, главное, – вскричали они в один голос, – это душа!»
В этот момент Славик, и Жорж-со-Шнурками, и Чизбургер с Компотом, и не-тот-Галушко, и даже Томик, не говоря уж о Метелкиной, – все они до одного смотрели на меня, как никто никогда не смотрел. Впрочем, временами у меня возникало отчетливое ощущение, что все мы давным-давно были близко знакомы, а потом вдруг почему-то расстались и вот только теперь, по счастью, встретились опять!
