Текст книги "Аромат зеленого яблока"

Автор книги: Елена Лактионова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Когда Маша, подумав о Диме, согласилась на Аллочкино предложение пожить в ее квартире, она совсем ничего такого не имела в виду. Просто ей надоели их встречи на глазах у всех, поцелуи украдкой, невозможность побыть наедине. Их отношения были всё-таки иного характера, чем у Гали Никитенко и Саши, и она не хотела, чтобы ее Дима стал в комнате «своим».

Провести отпуск в более веселом месте у Аллочки не было средств, и она поехала в родной Днепропетровск. Проводив подругу, Маша перебралась в ее квартиру. Андрей взял-таки на прокат телевизор, и теперь черно-белый «Рекорд» стоял напротив тахты на стуле за неимением другого места.

Дима должен был прийти недели через две, и Маша для него оставила в общежитии записку.

Первые дни Маша никак не могла поверить, что в квартире находится одна. Ей всё казалось, что сейчас распахнется дверь, кто-нибудь войдет и станет жить. Сначала ей было даже странно, что за тем, чем она занимается, никто не наблюдает, что рядом нет ничьих глаз, ушей, чужого присутствия.

Каждый вечер Маша набирала полную ванну горячей воды, взбивала под струей светло-зеленую пену в колпачке, и аромат зеленого яблока наполнял всю квартиру. Она погружалась в воду по самую шею, и ее наслаждению не было границ. Потом, благоухая свежестью и яблоками, закутавшись в Аллочкин халат, она плюхалась на тахту с чашкой чаю и включала телевизор.

– Боже мой, как белый человек! – восклицала она вслух и удивлялась: – Неужели люди так всё время живут?

Но скоро Маша стала привыкать к такой жизни: она перестала ей казаться такой уж сверхзамечательной. Она казалась ей просто нормальной.

Спустя две недели Маша стала ждать Диму, будучи в «боевой готовности». Однажды, задержавшись на занятиях, а потом в библиотеке – близилась пора зачетов, – Маша обнаружила в дверях белый лоскуток бумаги. Сердце екнуло. Она вытащила свернутый листок, вырванный из записной книжки.

«Был и не застал. Подъеду в воскресенье к четырем. Д.»

Это аккуратно поставленное, кругленькое «Д» тряхнуло белой головой и взглянуло светло-серым взглядом.

– Димочка, Димулечка, – растаяла Маша. – Демулен.

Впрочем, Демулен – это, кажется, из французской революции.

Как гласит один из Аллочкиных тезисов: чтобы хорошо выглядеть, главное – выспаться. В воскресенье, хорошо отоспавшись, Маша стала готовиться.

Накануне ей крупно повезло: она случайно, почти без очереди отхватила «синюю птицу счастья» – как именовали в народе цыплят по рубль-семьдесят пять. И вот, на сегодняшний вечер она решила приготовить цыпленка. Правда, как она это сделает, Маша не особенно представляла. Ее кулинарные способности ограничивались приготовлением примитивной студенческой пищи на скорую руку; цыплят студенты не готовили.

Маша достала из холодильника цыпленка – он и впрямь был голубоватый – и попыталась его разделать. Вроде, сначала нужно опалить над огнем… Ладно, это несложно: она видела, как это делала мама. Дальше было сложнее: залезть к нему внутрь и там разобраться, что к чему.

Маша вспомнила, как однажды в прежнем рабочем общежитии, зайдя к Аллочке, она обнаружила на кухне их старосту этажа Тамару – та тоже впервые в жизни разделывала курицу. Она ковырялась в ней, как автолюбитель-новичок в капоте только что приобретенной машины, вынимая и внимательно рассматривая то одну, то другую «деталь».

– Та-ак, это что такое? Сердце, вроде… – комментировала Тамара свои изъятия. – Оставим. А это что? Ой, никак пупок. А что с ним делать? Торчит из него чего-то, камушки какие-то сыплются, песок… А ну его, лучше выбросить.

Потом она обнаружила и выковыряла коричневые кусочки, прилепленные к позвоночнику курицы:

– Ой, а это печень, что ли?

Теперь вот и Маша сосредоточенно смотрела на лежавшего перед ней цыпленка в непристойной позе, не зная, что с ним делать.

– В конце-концов Димка повар, пусть и приготовит что-нибудь, – решила Маша.

Начистив миску картошки, она взялась за себя. Конечно, они с Димой давно не виделись, это будет их первая встреча после рейса, но особо-то расфуфыриваться нечего, решила Маша.

Еще из Аллочкиных тезисов: никогда не нужно давать понять мужчине, что ты им слишком дорожишь! Итак, как определила бы ее любимая подружка: готовность номер два. Это же не какая-нибудь праздничная дискотека, это уютный домашний обед, перетекающий в ужин. Неброский макияж, скромные украшения. Приличное платье, которое вполне может сойти за обычное воскресное. Никаких дорогих духов – достаточно аромата принятой утром ванны. Немного дезодоранта. Разумеется, импортного, по пятерке за баллончик, а не нашего по рубль-десять, от которого адский зуд и раздражение под мышками. Волосы расчесать, а потом встряхнуть несколько раз головой – чтобы всё улеглось в естественном беспорядке. До чего же удобен этот новомодный сэссон «а ля Мирей Матье»: не нужно больше никаких укладок, никаких термобигудей – достаточно чистой головы.

И еще из Аллочкиных тезисов: чтобы быть привлекательной, достаточно физической чистоты и личного обаяния (на том и держимся). Маша подошла к зеркалу: что ж, простенько и со вкусом – как любит говорить незабвенная подружка.

Теперь можно взяться за стол. В нишу секретера Маша поставила стакан с салфетками, стопочку чистых тарелок, расписные стакан с ложками. В плетеной хлебнице на льняной салфетке разложила аккуратно нарезанные треугольнички хлеба – Аллочкина школа! Потом Маша вернулась на кухню и снова призадумалась над цыпленком. Из раздумий ее вывел дверной звонок.

Дима был весь такой зимний, припорошенный декабрьским снежком, с коробкой пирожных в руках.

– Проходи, – пятясь в комнату, пригласила Маша. И снова, как в первые свидания после долгой разлуки, некоторая неловкость. – Раздевайся, вон тапочки, – деловито разыгрывала из себя Маша роль хозяйки.

Дима передал Маше пирожные, а из обоих карманов куртки, как фокусник, вынул по лимону. Потом прошел в комнату, заговорщицки держа руки за спиной. И вдруг – достал из-за спины зонтик.

– Это тебе. Японский. «Три слона».

– Димочка, ты прелесть! – Маша только сейчас подошла к нему и поцеловала в холодную щеку. Раскрыла зонт. – Расцветка какая красивая!

– К твоим глазам подбирал.

– Правда? – растаяла Маша. – Спасибо. Но ты, насколько я помню, не в Японию ходил… – лукаво глянула Маша.

– На Кубу через Японию, мимоходом, – пошутил Дима.

Он стал осматривать квартиру.

– На четыре недели это всё мое, – обвела взглядом вокруг Маша. – Две недели уже прошли.

– А ты подстриглась, – Дима обратил взоры снова на Машу. – Тебе идет.

– Это сэссон, – сказала Маша и тряхнула головой. Чистые волосы разлетелись и снова улеглись в то же положение. – Один французский парикмахер придумал. Эту стрижку трудно нарушить, ей не страшен никакой ветер: волосы все равно сохраняют свою форму. – Она снова тряхнула головой. Ей самой очень нравилось, как разлетаются, а потом снова укладываются в форму шара ее шелковистые волосы с ароматом зеленого яблока.

– Димочка, ты должен меня вывести из затруднительного положения, в котором я пребываю в данный момент, – сложно обратилась к Диме Маша.

– Я к вашим услугам фру Мари, – сделал поклон Дима.

– Кто-кто я? – опешила Маша.

– Так в странах Скандинавии называют девушек и молодых женщин.

– А, ну тогда ладно. Я уж подумала что-то неприличное. Иди сюда, пожалуйста, – Маша провела Диму на кухню и ткнула в цыпленка: – Что с ним делают? И вообще, как с этим обращаться?

– Без церемоний. – сказал Дима и стал распоряжаться: – Значит так, фартук, острый нож, разделочную доску. А так же: соль, перец, чеснок. Для начала – где можно помыть руки?

Пока Дима мыл руки, Маша приготавливала инструмент и аксессуары. Начало их встречи ей нравилось.

– Нож, конечно, никуда не годится, – Дима попробовал острие. – У нас на камбузе за такой нож по шее бы надавали. В этом доме есть ножеточка?

– Кажется, в столе видела брусок.

За неимением второго передника Маша повязала Диме полотенце.

– А теперь сковороду, масло, лук, – продолжал давать команды Дима. – Назначаю тебя сегодня своим помощником по камбузу.

– Есть, товарищ главный шеф-повар!

– Вообще-то на судне называют кок, – поправил своего помощника Дима. – А до шефа мне далеко. «Я еще не волшебник, я только учусь», – процитировал он ученика феи из фильма «Золушка». – Насколько я понимаю, сковородки с прессом для цыпленка табака в этом доме нет?

– Правильно понимаешь.

– Ничего, обойдемся подручными средствами, не впервой.

Дима быстро и ловко разделал цыпленка, разрезал его вдоль на две части, натер солью, перцем, чесноком и уложил одну порцию на сковородку, где уже шипело масло. Разрезав пополам лимон, полил цыпленка соком из половинки лимона и накрыл всё это закусочной тарелкой. Помощник по камбузу внимательно наблюдала за манипуляциями своего патрона.

– Учусь, пока ты жив, – объяснила она ему.

– Теперь дай мне, пожалуйста, утюг, – попросил Дима.

– Ты что, собираешься его гладить? – изумилась Маша, кивнув на сковороду с цыпленком.

– Угу. И чем тяжелее, тем лучше.

Маша поняла. Она нырнула куда-то за холодильник и вытащила чугунный литой утюжок. Весил утюжок килограмма три.

– Это настоящий клад! – удивился Дима. – Не думал, что такой антиквариат еще у кого-то сохранился. – Он взял утюг и поставил на тарелочку, прикрывавшую цыпленка. – Нашего цыпленочка нужно немного придавить, чтобы он не улетел, – объяснил он своему помощнику. – Теперь можно заняться гарниром. Ладно, с картофелем-фри мы возиться не будем…

– Чего-о?

– … а для привычного советского желудка мы его просто отварим целиком. Идет?

– Вот это понятно. А то «фри», да «фру» какие-то. Нахватался за границей словечек.

Таким же способом – под утюгом – зажарили вторую порцию. Живописно распластанного цыпленка из-под утюга разложили по тарелкам, обложив вареным картофелем. Еще взбрызнули лимонным соком.

– Эх, огурчик бы сюда… – размечтался кок.

– Сделаем! – с готовностью откликнулась помощница по камбузу. Маша, снова куда-то нырнув, достала трехлитровую банку, в которой сиротливо плавал огромный соленый огурец. – Мне после Аллочки богатое наследство осталось.

Огурец выловили, разрезали на дольки, украсили блюда – получилось совсем шикарно.

– А у меня еще кое-что есть… – заинтригованно похвалилась Маша и достала из шкафчика бутылку «Токайского». – Сейчас мы с тобой будем кутить!

– О-о-о!

Маша быстро соорудила стол, опустив полку секретера и достав из ниши приготовленные приборы. Уселись за узкой полкой друг против друга. Дима разлил по бокалам вино.

– Ну что – за нас? – Дима поднял бокал и посмотрел Маше в глаза с бежевыми бликами.

– Угу, – согласилась она и поднесла свой бокал к Диминому. Подавшись вперед, она коснулась под столом своими коленями его колен, и больше уже их не отнимала.

Они так и сидели – уплетали цыпленка, пили «Токайское», чокаясь бокалами и глядя в глаза друг другу, а через плотно прижатые друг к другу колени пульсировало, казалось, единое кровообращение. Оба делали вид, что не понимают, что творится там, под столом, слишком старательно уткнувшись в свои тарелки. Когда Маша, поднимая очередной бокал, смотрела на Диму, она видела его весьма расплывчато. И не понимала, что же ее так пьянит – вино, или то, что происходит под столом. Казалось, там была печка. От нее поднимался жар выше, к животу, пронзал все внутренности, поднимался к голове. Что было ниже пояса, вообще пылало как в огне. И чем больше пылало, тем увлеченнее Маша поглощала цыпленка, уткнувшись в тарелку и боясь поднять глаза. Ей казалось, если она поднимет голову, то Дима обо всем догадается.

Когда тарелки были подметены и обглоданы все косточки, они всё еще продолжали сидеть, будто сросшись коленями. А когда Маша, бросив последнюю косточку, посмотрела, наконец, на Диму, то поймала его такой же шальной взгляд. И догадалась, что с ним происходит то же самое, что с ней. Она усилием воли отвела взгляд в сторону, поднялась из-за стола, отлепив почти сросшиеся колени и на шатающихся ногах пошла к тахте.

– Давай посмотрим телевизор, – хрипло сказало Маша и почувствовала, как фальшиво это прозвучало.

Она автоматически нажала кнопку и плюхнулась на тахту, уставившись в мерцающий экран. Она с трудом понимала, что с ней происходит. Что происходит на экране телевизора, Маша вообще не понимала. «Ничего себе», – ошарашено подумала она.

Вдруг рядом очутился Дима и как-то сразу стало темно. Или сначала стало темно, а потом рядом очутился Дима? А может, у нее просто в глазах потемнело? Она тут же почувствовала на своем лице и губах Димины горячие поцелуи, а его жаркие руки – на груди, спине и бедрах одновременно. Голова совсем пошла кругом, и это было на удивление приятно, приятно… Димочка виделся в полумраке мерцающего телевизора, такой родной, нежный, желанный… Горячая хмельная волна подхватила обоих и понесла…

Маша вдруг стала куда-то проваливаться, ощутила на себе тяжесть Диминого тела и долго ощущала коленями его жесткие колени – сначала далекие, через брюки, потом вдруг ставшие такими горячими и напористыми, и сладкая боль пронзила ей живот снизу вверх, и она застонала и глубоко выдохнула, будто от большого облегчения…

Потом Маша уже помнит себя стоящей под душем. Горячая вода стекала меж грудей, по животу, ногам. Голова постепенно прояснивалась, но была еще тяжелой, будто ватной.

– Ну вот это и произошло, – сказала самой себе Маша.

И было какое-то ощущение неловкости перед Димой. Она даже подумала, как же она выйдет из душа и встретится с ним глазами – ведь то, что они сделали, наверное, стыдно. Будто два нашкодивших школьника. Тьфу, проклятое воспитание! А где же ее одежда? Неужели она осталась в комнате, и даже трусики?!

Когда Маша осторожно выглянула из ванной, Дима на кухне гремел чайником. В комнате был полумрак, она освещалась лишь ночной лампой на секретере и включенным телевизором. На тахте аккуратно было разложено Машино платье, рядом на стуле лежали ее колготки и трусики… Маша быстро всё собрала и снова шмыгнула в ванную.

Когда она, уже одетая, снова вышла в комнату, на пороге кухни стоял Дима и улыбался ей.

– Чайку попьем? – спросил он просто, по-домашнему.

И оттого, что он так просто спросил и так хорошо улыбался, глядя ей в глаза, Маша облегченно перевела дух.

– Угу, – кивнула она.

На столе уже стояли чашки и коробка с пирожными, а грязные тарелки убраны. «Когда он успел?» – подумала Маша. Еще она была рада, что в комнате полумрак, потому что ей казалось, что на тахте обязательно должны остаться пятна крови. Может быть, он нарочно выключил свет, чтобы эти пятна не бросались в глаза?

В бутылке оставалось немного вина, и Маша разлила остатки «Токайского» по бокалам. Она подняла свой бокал и, чтобы совсем снять с себя оставшуюся неловкость, сказала:

– Димочка… – она хмыкнула и на минутку замялась, решая, как лучше сказать. – Я уж не знаю, как у тебя, но у меня сегодня событие. Одним словом… Ты мой первый мужчина, понимаешь?

– Да, конечно, – поспешно поднял свой бокал Дима и взял Машу за руку. – Ты… хочешь, чтобы я тоже что-нибудь сказал?

– Комсомольское собрание с прениями по этому поводу мы устраивать не будем, – засмеялась Маша. – Но для девушки это всегда событие, и отметить это дело не мешало бы.

Дима поднялся, обошел стол, и нежно и благодарно, как показалось Маше, поцеловал ее в губы. После выпитого вина, речи и поцелуя всю Машину неловкость как рукой сняло. И они с большим аппетитом умяли все принесенные Димой пирожные в количестве десяти штук.

«А вдруг он захочет остаться на ночь? – с некоторым испугом подумала Маша. – Ведь теперь он, наверное, имеет на это право…» И подумала, что будет лучше, если он уйдет. Ей хотелось побыть одной.

После чая они сидели на тахте и смотрели телевизор. Правда, единственное, что они понять из передачи, это то, что показывают балет. Дима, обняв Машу за плечи, периодически целовал ее то в висок, то в шею, то в ухо. Ей было приятно и щекотно.

Когда стало совсем поздно, Дима спросил:

– Я пойду?

Маша неопределенно улыбнулась.

Уходя, Дима привлек ее к себе и снова нежно поцеловал в губы. А она боднула его в подбородок и сказала ласково:

– Мой маленький кок.

Оставшись одна, Маша первым делом включила верхний свет и бросилась исследовать тахту. Но никаких пятен не было. Она обследовала всё разноцветное индийское Аллочкино покрывало, но не нашла ни пятнышка.

– О, было просто море крови! – театрально провозгласила Маша. И даже с иронией подумала, что, может быть, ее давно лишили невинности по пьяне на какой-нибудь студенческой пирушке или в Пушкине чей-нибудь кавалер в их «веселой» комнате во время сна.

Маша стала перебирать в памяти подробности вечера. Интересно, кто и когда выключил свет? А как она очутилась в душе? Еще она подумала, что они с Димкой умяли за один присест по полцыпленка на брата, выпили бутылку вина, а потом слопали десять пирожных и выпили чайник чаю. На нее вдруг напало бурное веселье. Она вскочила с тахты и заходила по комнате. Вспомнилась Наташа Васильченко, как она с горящими глазами ответила ей: «Да, стоит!» Вспомнилось, как не раз говорила Аллочка: «Чтобы я вышла замуж за мужика, не попробовав его в постели?!»

И вот она, Маша, тоже вошла в этот таинственный взрослый мир. Она приобщилась. Теперь перед ней откроются какие-то неведомые, прежде сокрытые тайны. И Маша даже затрепетала от необъяснимой гордости.

– Она стала женщиной между жареным цыпленком и чаем с пирожными, – саркастически заметила о себе Маша. – За стол она садилась еще невинной, а после сладкого встала из-за стола, уже познав мужчину. – И снова весело расхохоталась.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Студенты продолжали неистово друг друга любить.

На втором-третьем курсе цементировались намеченные парочки и пеклись новые. На четвертом-пятом отмечали скромные студенческие свадьбы и практически тут же рожали детей. Порой очередность менялась: сначала юная мамочка рожала, дожидаясь, пока «созреет» отец. Молодоженам выделяли двушки, и зачеты ставили не глядя.

Однажды по весне, рано вернувшись с занятий, Маша, кляня вечно неработающий лифт, поднималась по лестнице пешком. На ступеньках она увидела крупные капли крови. Они равномерной цепочкой тянулись от первого этажа и, когда Маша свернула к себе, – поднимались выше. Маша не придала этому особого значения: это могла быть просто краска, или несли размороженный кусок мяса, – и тут же об этих каплях забыла. А вечером этого же дня на общей кухне Лена Миркина с огромными от ужаса глазищами рассказала страшную историю. Она сегодня днем мылась в душе. Была еще одна студентка. Они увидели, что сток для воды забит газетой и мешает уходить воде. Тогда Лена взяла швабру и попыталась ею достать газету из стока. В газете было что-то завернуто. Когда Лена шваброй выволокла сверток, мокрая газета расползлась, и девочки увидели крохотного окровавленного ребеночка! Завизжав от ужаса, едва накинув халатики, они вылетели из душевой.

– Меня до сих пор колотит! – оглядывая слушателей вытаращенными глазами, говорила впечатлительная Лена.

А совсем к вечеру по общежитию пронесся слух, что с восьмого этажа студентку-старшекурсницу, истекающую кровью, увезли на «скорой». Через несколько дней студентка вернулась. Машиному курсу она была незнакома, и для него так и осталось загадкой, что же на самом деле произошло в душе. Более опытные сообразили что выкидыш, но естественный или – что вероятнее всего – с помощью неудавшейся мамаши?

Ясно было для всех лишь одно: студенты занимались любовью вне зависимости от сессий, курсовиков, собственных «хвостов» и времен года.

Маша по-прежнему жила в общежитии, вспоминая свою краткую блаженную жизнь в отдельной квартире как кусочек рая. Впрочем, весной с квартирой рассталась и Аллочка: платить за нее из скудной зарплаты было накладно, совсем ничего не оставалось на фарцовщиков.

Маша встречалась с Димой между его рейсами, во время свиданий обходясь невинными поцелуями. Более интимной обстановки, чем холодные учебные комнаты пока не предвиделось. Она стала подумывать о том, чтобы снять для себя комнату: квартиру ей было не потянуть.

После второго курса студенты разъезжались в стройотряды. Маша отказалась: стройотрядовская романтика ее не привлекала, в заработке она не нуждалась – помогали родители. Но так как занять второкурсников на июль какой-нибудь работой было обязательно, Маше вместе с двумя сокурсницами пришлось участвовать в летней приемной комиссии. Всё их участие заключалось в том, что девочки, сидя в институтском вестибюле за столом, на котором красовалась табличка «Химический факультет» и лежала стопка бумаги, консультировали непонятливых абитуриентов, объясняя, какие документы нужны для поступления. Хотя список этих документов крупнющим шрифтом был вывешен на стенде. Еще они выдавали листы бумаги для заявлений и направляли робких овечек в дверь с более внушительной табличкой «Приемная комиссия». То, что два года назад такими неуверенными овечками были они сами, вспоминать не хотелось. Больше делать было нечего, девочки читали книжки и болтали.

Сокурсницами, вместе с Машей работавшие в приемной комиссии, были: Валя Колотухина и красавица факультета Оля Хачикян.

Кроме «Колотушки» у Вали было еще одно прозвище. На уроках английского языка вместо твердого произношения «ай хэв», она неизменно читала: «ай хяв». Сколько ни делала ей замечаний преподавательница, сколько ни смеялись девочки, ничего не помогало: «ай хяв» – и всё тут! Валю стали называть Айхявой. Она откликалась. Сначала ее так называли в группе. Но на каком-то общефакультетском собрании кто-то, шутки ради, объяснил остальному несведущему народу, что Валя – таджичка (она приехала из Таджикистана, была черненькой и вполне могла сойти за азиатку), а по-таджикски ее имя звучит как Айхява. И она не любит, когда ее называют Валей, а любит, когда по-родному – Айхявой. Народ поверил. С тех пор на факультете Валю старались называть «по-родному».

Валя была такого маленького росточка, что если нужно было сказать ей что-нибудь на ухо, приходилось сгибаться в три погибели.

Как-то на одной лекции преподаватель делал перекличку; парты в аудитории были высокие.

– Колотухина! – вызвал преподаватель.

– Я! – отозвалась Айхява.

– Не вижу! – стал искать глазами преподаватель. – Нужно встать, когда вас называют.

– А я стою!

– Всё равно не вижу!

Портфель у Айхявы был узкий и длинный, она постоянно задевала им то о бордюры, то о ступеньки лестницы, а зимой попросту волокла по снегу. Когда она ставила портфель на стол, то, доставая из него что-нибудь, ей приходилось вставать на цыпочки. Каждый раз перед занятиями она, готовясь, исчезала в портфеле с головой – из него торчали и ходили ходуном лишь ее острые локти, а голос доносился как со дна колодца. Свой портфель она так и называла: «мой колодец».

Айхява была «страшненькой», но было в ней что-то озорное и забавное. Когда она злилась, смотреть на нее без смеха было невозможно: живые подвижные глазенки сверкали и бегали, а слегка выступающая вперед челюсть ходила из стороны в сторону.

Как-то, в тесном девическом кругу слушая пикантные анекдоты про монашенок, она вдруг ни к месту, запрокинув назад голову, разразилась таким смехом, что девочки замолчали и стали смотреть на Валю в недоумении. Та объяснила сквозь смех:

– Ну и имечко дали: Игуменья!

Тут уж за животы схватились девочки.

А однажды Айхява в своем «парадно-гуляльном», как она называла, платье посреди Московского проспекта улеглась в лужу.

Они с Машей возвращались в общежитие из гостей от сокурсницы-ленинградки. Добрая сокурсница всучила им коробку из-под торта с оставшимися вкусностями; была весна, вечерело. Ехали на автобусах, на Московском нужно было сделать пересадку. Маша вышла первой, обратив внимание, что прямо перед выходом из автобуса находится большая лужа. Вдруг за своей спиной она услышала возгласы сошедших пассажиров: «девушка упала!» Конечно, это могла быть только Айхява, причем не просто упавшая, а упавшая прямиком в лужу. Когда Маша, уже догадавшись, о ком речь, оглянулась, ей представилась следующая картина: в луже, оказавшейся точно в айхявин рост, в необыкновенно вальяжной позе, подперев подбородок локтем, возлежала ее спутница. Уровень воды в луже доходил почти до Айхявиного запястья.

Первым глубоким изречением возлежащей было:

– Какой ужас!

Затем она поднялась – грязная вода лилась с нее ручьями – и, по-прежнему стоя в луже, брезгливо сморщила свой приплюснутый нос, пошуровала выдвинутой челюстью и выдала народу весть:

– Фу! Товарищи, какая лужа вонючая!

Маша прислонилась к стене дома и принялась так дико хохотать, что от вибрации на коробке полопались бечевки, и на тротуар выпала недоеденная половинка торта и раскатились в разные стороны пирожки и плюшки. Вскоре, покинув наконец приглянувшееся ей лежбище, к Маше присоединилась и Колотушка. Несколько раз подружки, корчась от смеха, сползали по стене на землю, делали небольшой передых, поднимались и начинали хохотать снова. Автобуса долго не было, и они успели нахохотаться вволю до коликов в животе, заразив своим весельем пассажиров на остановке.

Эта история вошла в хроники курса под названием: «Падение Айхявы в лужу посреди Московского проспекта».

Будто в противоположность Колотухиной – Оля Хачикян была красивой, высокой и стройной полуармянкой. Она была проста в обращении, совершенно без той спеси и надменности, что обычно свойственна красавицам. В ней присутствовали здоровое самолюбие, чувство собственного достоинства и хорошее воспитание в интеллигентной семье врачей. Девочки старались с ней дружить, мальчики понимали, что выбор делает она.

На курсе Олю многие долго звали по фамилии – Хачикян (так же, как когда-то прибалта Римаса). Ей это надоело, и однажды, когда в очередной раз сокурсник так к ней обратился, возмутилась:

– Андрей, почему ты меня всё время называешь по фамилии? У меня, между прочим, имя есть!

– А как твое имя? – искренне удивился тот.

– Оля.

– Да-а?! – еще больше удивился сокурсник. – Прости, пожалуйста, я думал, тебя звать Хачикян.

К себе Оля относилась с некоторой иронией, что весьма ценно для красавиц. Сейчас, сидя в институтском вестибюле и маясь от скуки, она частенько рассказывала девочкам уморительные истории, которые с ней случались. Так как Оля обладала еще и хорошим чувством юмора, а девочки были смешливые, то от смеха они то и дело ныряли под стол.

У мужчин Оля имела успех несомненный: когда она шла по улице, на нее оглядывались. Но если к ней «клеились», то, отшивая приставал, она говорила, что ее зовут Матильдой: это имя обычно действовало охолаживающе. (Кроме одного случая, когда какой-то военный, поверив, робко поинтересовался: «Матильда, можно вас проводить домой?»)

Обладая здоровым чувством авантюры, Оля своей внешностью пользоваться умела и порой даже ею кормилась.

Однажды она зашла пообедать в кафе; села за столик, за которым мужчина средних лет доедал свой обед. Оля стала смотреть меню. У нее было всего два рубля, и она прикидывала, как бы в них уложиться. Ей очень хотелось куру, но кура стоила три рубля. Оля оценивающе посмотрела на соседа по столику и поймала его заинтересованный взгляд. Подошла официантка принять заказ. Оле очень хотелось куру. Официантка ждала. Оля, снова бросив взгляд на соседа, рискнула:

– Куру мне!

Официантка ушла, а в Олю на минуту вкралось сомнение: сейчас этот мужик доест свой обед, встанет и уйдет, а она останется с курой и двумя рублями в кармане – вот позорище-то. Но всё обошлось: мужчина, пока Оля ждала заказ, завязал с ней разговор, они познакомились, договорились о встрече, на которую Оля идти не собиралась. В результате Оля вышла из кафе хорошо пообедав, не истратив своих двух рублей.

С ней пытались заводить знакомства даже профессора с кафедр. Один седенький профессор надоел тем, что звал ужинать в ресторан. Чтобы отвязаться, Оля согласилась. Ужин прошел хорошо; выйдя из ресторана, Оля, чтобы сразу определить роль профессора, сказала ему:

– Ну ладно, вы идите себе…

– Как?! – растерялся тот.

– Мы же договаривались только на ресторан.

Оля была великодушна и позволила профессору поймать для нее такси.

У Оли был молодой человек – бородатый красавец ей под стать. Оля называла его «мой мужик». Каждый уик-энд они ездили куда-нибудь на природу на его светлых «жигулях». Однажды гоняли в Псковский мужской монастырь. Потом Оля небрежно отмахивалась от вопросов: «К монахам ездили!»

Олина мама, помимо врача, была еще неплохой портнихой и полностью обшивала свою дочь. Одета Оля была всегда хорошо и модно, с ее платьев институтские модницы снимали покрой. Однажды летом, в троллейбусе на Невском проспекте на Олю беспардонно глазели, о чем-то переговариваясь, три женщины. Через какое-то время к Оле подошла одна из них:

– Девушка, извините, пожалуйста, но вон те две женщины – иностранки. Им очень понравилось ваше платье. Они спрашивают, где вы его покупали?

Оля ответила, что платье сшила ей мама. Переводчица вернулась к иностранкам, те снова зашептались. Переводчица снова подошла к Оле:

– Девушка, они спрашивают, не продадите ли вы им это платье?

– Что, прямо здесь? – удивилась Оля. – А я-то, простите, в чем останусь?

Она и не прочь была выгодно продать платье: деньги были нужнее. Но возвращаться в общежитие в другой конец города, переодеваться, как ей предлагали иностранки, ей было лень, да и временем она не располагала, и она отказалась.

У Оли был больной желудок, и питаться в обычных столовках и всевозможных «забегаловках» она не могла. Деньги на обучение единственной дочери в ленинградском вузе родители из Еревана высылали щедро, и Оля предпочитала питаться в кафе, а то и ресторанах. Вот и сейчас она соблазняла Машу и Валю отобедать то в одном «злачном» месте, то в другом.

Отбыв нудную повинность едва до двух часов дня, девочки то срывались в многолюдный «Погребок» на Гоголя поесть свиных эскалопчиков с жареной картошкой, то Оля тащила их на комплексный обед в ресторан «Ленинград», или в кафе внизу ресторана с тем же названием. Часто они забегали в недавно открывшееся кафе «Восток» в Доме культуры «Пищевик» на сочные фирменные антрекоты за 94 копейки. После трудного учебного года девочки позволяли себя баловать.

Иногда к девочкам в гости заходила Тоня Качмарик, которая всю прошлую зиму безрезультатно кормила Игоря Копылевского. Она работала в торговом отряде: студенты работали продавцами в городе, часто где-нибудь на уличной торговле. Тонин магазин был неподалеку, и она, освободившись, навещала подружек поболтать и просветить их на предмет каких-нибудь торговых дел. Например, она предупредила девочек, что если с них в булочной за бублик без мака возьмут 6 копеек, а не 5, то они смело могут возмущаться и требовать заведующую, чтобы им вернули копеечку, потому что бублик без мака стоит 5 копеек! Беря с покупателей на копейку больше (конечно, с негласного распоряжения той же заведующей), магазин таким образом решает свои торговые недостачи.