Текст книги "Аромат зеленого яблока"

Автор книги: Елена Лактионова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

На освободившиеся места в Машиной комнате поселили двух девочек из других переполненных комнат. Марина, лишенная компании подруг, заметно поубавила свой любовный пыл. Ночные свидания в ее спаленке прекратились. Комната зажила нормальной размеренной жизнью, к радости Маши. Теперь она снова могла приглашать к себе Диму.

Когда Дима был в городе, они гуляли по парку. Официально парк был закрыт на просушку, и туда не пускали. Но у студентов были свои лазейки: либо раздвинутые прутья ограды в потайных местах, либо мало кому ведомая низкая калитка, перемахнуть которую не стоило большого труда. Дима быстро перебирался на ту сторону и помогал Маше.

Они бродили по мокрым, с огромными лужами аллеям и лужайкам, обходя канавы и овраги, еще полные талой воды и снега.

Маша вспомнила, как зимой гуляла здесь с Зябловым. Но почему-то сейчас, с Димой, всё виделось и воспринималось совсем по-другому. Окружающее казалось полным особого смысла и представлялось, словно преломленным через волшебное оптическое стекло.

Может быть, когда с ней гулял Зяблов, ему тоже всё виделось преломленным и полным особого смысла и значения?

Интересно, как воспринимает окружающее Дима?

Нагулявшись и намерзшись, они возвращались в общежитие. Маша кормилу Диму жареной картошкой с солеными грибами, присланными из дома. Допивая чай, она ловила себя на том, что ждет «голубятни». Ждет Диминых губ, рук, его запаха. И под столом своим коленом легонько терлась о его ногу.

Когда Дима уходил в рейс, Маша с головой окуналась в учебу. На носу весенняя сессия, а у нее стали появляться первые «хвосты»: все-таки амурные дела с учебой совмещаются плохо.

Маша, решив, что ее поиски возлюбленного окончены, успокоилась. Ей стала нравиться студенческая жизнь. Она стала больше обращать внимание на творившееся вокруг. А вокруг творилось интересное.

Всю зиму к Тоне Качмарик из соседней комнаты ходил красивый студент-второкурсник, – тот самый, с которым перед началом учебы Маша разговаривала у дверей деканата, и который был слегка похож на актера Игоря Костылевского. У него даже оказалось имя, созвучное актеру – Игорь Копылевский. Что он нашел в некрасивой Тоне сначала для многих было загадкой.

Тоня была на курсе старше всех девочек: до института она три года проработала где-то и кем-то у себя в провинции. К тому же она казалась старше своих лет, была широколицей и ширококостной с низким, будто простуженным голосом. Когда осенью они работали в колхозе, Тоня, подвязанная платком на манер деревенских баб, на фоне тракторов и мешков с картошкой смотрелась куда органичнее, чем в химлаборатории в белом халате.

Загадка визитов красивого Игоря к простушке с провинциальным выговором объяснилась очень просто: она его кормила. В эти вечера Тоня, счастливо-возбужденная, готовила на кухне нехитрую студенческую еду: макароны с покупными – по 8 копеек – котлетами, жареную на маргарине картошку, пельмени. Потом несла в комнату, где ждал ее Игорь. Вскоре оттуда доносился ее хрипловатый отрывистый смех, в котором звучала простая бабская радость.

Быть может, про себя она тоже называла его «мой Игорек», хотя кроме интеллектуальной зауми Копылевский ничего ей предложить не мог. Он любил красиво говорить и любил, когда его слушали. Всю зиму Тоня была счастлива, бегая с первого этажа на второй с кастрюлями и сковородками.

А весной визиты откормленного Игорька прекратились. Возможно, он про себя послал ко всем чертям надоевшую ему кухарку словами аркадирайкинского Сигизмунда: «Закрой рот, дура, я всё сказал!» Брошенная Тоня старалась быть всё той же веселой и разбитной, по-прежнему заставляя себя беспечно смеяться, будто ничего не случилось. Но теперь в ее хриплом смехе слышалась трещина.

К концу года парочки пеклись, как блины. Тому способствовали пьянящий воздух весны, запахи проснувшейся земли, которые в пригороде ощущались сильнее, чем в городе, и страстное желание восемнадцатилетних любить.

То вдруг Герка Рашидов – с густой черной гривой и вечно заспанно-опухшим лицом – стал шастать по общежитию в красном махровом халате Оли Парфеновой (и иные наивные студенты, не догадываясь сами, даже удивленно спрашивали его о его новом наряде). То кто-то видел воскресным утром Димку Майорова, выходящим из комнаты Нади Фесуненко с зубной щеткой и полотенцем через плечо, – а Надя на эти выходные в комнате оставалась одна… (И пусть потом Надя, от смущения краснея и часто моргая, оправдывалась, что Димка лишь заходил к ней на пять минут… Ну уж нет: как он заходил не видел никто, а вот как выходил с полотенцем на шее видели определенно…) То кто-то наблюдал гуляющих в парке Галку Седых и Сережу Окунькова, держащих друг друга за руки. Ну, а то, что Ленка Муха каждый вечер на кухне вместе с Мустафой готовит плов, а потом оба несут аппетитно благоухающий казанок в комнату Мустафы, видят все.

К общежитию и институту Маша привыкла. Поначалу ее пугали лабиринты и сложные переходы старого петербургского здания института. Но со временем оказалось, что разобраться во всех этих коридорах и переходах не так уж сложно.

К чему Маша никак не могла привыкнуть, это к институтским туалетам без дверей, с одними лишь боковыми перегородками. Заниматься интимным делом на виду у всех было неловко. Девочки повадились ходить в преподавательский туалет – две изолированные комнатки с дверями, выходящими на лестницу-курилку. Но тот часто был занят, пробираться к нему нужно было сквозь плотную толпу курильщиков, – как сквозь строй, и преподаватели были недовольны, что студенты пользуются их привилегированным туалетом.

«Вершиной» же туалетного устройства был женский сортир на первом этаже, представляющей собой небольшую холодную комнату с окном и поставленными друг против друга пятью унитазами. Здесь устроители и вовсе решили, что какие-либо перегородки – это архитектурные излишества. Большое окно, из которого зимой ужасно дуло, морозя нежные места, было кое-как закрашено краской с большими проплешинами. К тому же дверь этого уникального сортира выходила в общий коридор, по которому постоянно сновали. Частенько какой-нибудь случайно проходивший студент (а, может быть, совсем и не случайно) мог в открывающийся проем видеть в интересной позе присевшую над унитазом студентку.

В отличии от чопорных студенток сортир с зеркальными унитазами почему-то обожала их преподавательница аналитической химии, завкафедрой, кандидат наук Лариса Андреевна Котляревская. Она была очень забавной сама по себе, что частенько служило поводом для студенческих острот и шуток. Маленькая головка на вытянутой шее при крупном торсе и невысоком росте, с быстрыми мелкими движениями, делало ее похожей на птичку. Длинные, крашенные в ярко-каштановый цвет волосы были закатаны в неизменный аккуратный валик, а на тонких губах стыла перманентная улыбка, – по мнению ее обладательницы делающей ее обаятельной. Лариса Андреевна была вся поглощена своей химией, жила институтской жизнью и от вопросов быта, как и подобает истинному человеку науки, была далека.

По-видимому, ценя в предметах обихода только их функциональность, этот неудобный маразматический сортир Лариса Андреевна любила за близкое, если не сказать интимное, общение с массами. Так, спустив салатные (или розовые) вискозные панталоны и встав в позу над унитазом, она оказывалась нос к носу с какой-нибудь своей студенткой. Мило улыбаясь и вертя птичьей головкой, Лариса Андреевна щебетала:

– Не забудьте, пожалуйста, что сегодня после третьей пары факультатив. Будьте любезны, предупредите всех желающих студентов. Я буду ждать вас на кафедре. Пожалуйста, будьте любезны, в два часа.

Застигнутой врасплох в той же позе студентке ничего не оставалось, как молча согласно кивать.

Лариса Андреевна была уверена, что все студенты ее предмет просто обожают и, разумеется, хорошо знают. Она искренне верила, что представленные ей студентами экзаменационные листы, исписанные формулами и реакциями со всех их валентностью и коэффициентами, эти знания верно отображают. Однажды в аудиторию, где Лариса Андреевна только что принимала экзамены, зашел один из преподавателей и обнаружил в столах ворох использованных шпаргалок. Та была в шоке.

– Это не моих студентов, – потеряно пролепетала она. – Мои студенты не списывают…

Признать истину было выше ее понимания и сил.

Демократичность Ларисы Андреевны проявлялась не только в посещении студенческой уборной, но и в пользовании общим институтским буфетом, хотя для преподавателей и сотрудников была своя столовая. На ценнике буфетной витрины перед тарелочкой подозрительного салата типа «оливье» (с преобладанием почерневшей вареной картошки) претенциозно значилось: «Салат мясной». Лариса Андреевна, любившая точность и обладающая своеобразным чувством юмора, заказывала буфетчице, ткнув птичьим коготком в витрину:

– Салат картофельный, пожалуйста…

– Мясной, – уточняла мужеподобная буфетчица.

– Да-да-да, картофельный, – мило улыбалась доцентша и, повернувшись к стоящей сзади студентке, щебетала: – Какой же он мясной, там картофель один…

Лариса Андреевна с супругом часто приезжали в Пушкинский парк на прогулки. Как-то в теплые весенние дни Маша ее увидала в местном магазине самообслуживания. Маша упаковывала в пакет продукты, как вдруг ее внимание привлек шум у кассы. Оказалось, что в сумке у Ларисы Андреевны, вполне на виду, лежала кура, купленная ею в другом магазине. Но, видимо, завоз кур сегодня был во все магазины города Пушкина. Кассирша нагло утверждала, что курица взята у них в отделе и требовала ее оплаты. Лариса Андреевна, мило улыбаясь, щебетала, что куру она купила в другом магазине и не знала, что у них есть точно такие же. Интеллигентная, она терялась перед хамством продавцов. Кассирша орала на нее, стоя на своем. Маша подошла к кассе.

– Как вам не стыдно обвинять порядочного человека?! – возмутилась она. – Это наша преподавательница химии и заведующая кафедрой в институте. Воровать кур в магазине она не станет!

Кассирша, всё еще недовольно ворча, выпустила Котляревскую из отдела.

Лариса Андреевна стала благодарить Машу.

– Ну что вы, не стоит, – смутилась та.

Инцидент был исчерпан, и Маша направилась к выходу. За спиной она услышала растерянный лепет Ларисы Андреевны:

– Что же делать, там в отделе еще муж с курицей…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

В конце мая на последнее занятие в лабораторию пришел Саша Эйсснер (тот самый, про которого в начале первого курса Маша решила, что он ей нравится), прикрывая нижнюю половину покрасневшего лица платком.

– У меня детская болезнь, – предупредил сквозь платок Саша. – Не подходите ко мне: я заразный.

Все занятия он просидел отдельно ото всех, не отнимая платка от лица.

– Что такое «детская болезнь»? – шепотом спросила у Маши Валя Колотухина, которую на курсе звали Колотушкой.

Маша пожала плечами, потом пошутила:

– Я знаю только «Детскую болезнь левизны в коммунизме» Вэ-И Ленина.

Девочки прыснули от смеха.

К вечеру того же дня у Маши поднялась температура. Она ползла всё выше и выше, пока не свалила ее в постель. Маша еще успела поговорить по телефону с Аллочкой и пожаловаться, что заболела. Та обещала приехать.

У Маши сильно покраснело лицо, и стало больно смотреть на свет. Она лежала, отвернувшись к стене, молча страдая. Когда температура поднялась до сорока градусов, девочки по комнате забеспокоились. Позвонили в «скорую». Приехавшая врачиха сделала жаропонижающий укол, стало легче.

В это время в общежитии находилась кураторша одной из групп Майя Борисовна. Ей сказали про Машу. Даже не зайдя на нее посмотреть, та подняла скандал и стала названивать во всевозможные инстанции, обвиняя всех в бездушии и безответственности.

– У девочки корь! – орала Майя Борисовна в телефонную трубку. – Ее нужно немедленно изолировать! Ее нельзя оставлять в общежитии!

Уже совсем поздно в комнату вошли два дюжих санитара.

– Где здесь больная? Можете сами подняться?

После жаропонижающего Маша вполне могла сама одеться, собрать кое-что из вещей и спуститься к машине. Только соображала и воспринимала окружающее она с трудом. Всё виделось будто в тяжелом плотном мареве. Кажется, были какие-то студенты в коридоре и вестибюле, с любопытством смотрели, ей что-то говорила, провожая, вахтерша, потом освежила прохлада майской ночи…

Потом ее долго куда-то везли. Маша сидела в жестком кресле как-то уж очень неуютного салона «неотложки», держалась за свисающий сверху ремень, невыносимо зябла, машину неимоверно трясло, и была единственная тупая мысль – быстрее бы всё это закончилось и ей оказали помощь. Ей хотелось в теплую постель, лежать, спать… А они всё ехали, ехали, в салоне машины что-то противно металлически дребезжало, Машу лихорадило…

Потом, когда эта невыносимая поездка наконец закончилась, ее высадили и завели в бело-кафельную комнату, усадили на табурет и велели ждать. Комната была холодной, Машу окончательно бил озноб. Рядом со столом находилась ванна. Ее что же, еще и купать будут?! Она думала, что как только ее привезут в больницу, к ней тут же бросятся врачи оказывать помощь, лечить… А ее почему-то держат в этой неприятной холодной комнате, похожей на ванную, и никто к ней не бросается, про нее забыли… Наконец, вошла женщина в белом халате. Маша решила, что это врач, и будет ее лечить. Но женщина села за стол, стала расспрашивать Машу и записывать в журнал. Купать ее, слава богу, не стали, только дали переодеться в больничный халат. Снимать с себя нагретую одежду и надевать холодную было очередной пыткой.

Потом эта женщина долго вела ее по бесконечным больничным коридорам, выводила в какие-то двери и вдруг снова вывела на улицу. Маша куталась в старый фланелевый халат, сжимая в руках свои пожитки в полиэтиленовом пакете, в котором громыхала мыльница, и уже совсем ничего не понимала. Ее снова долго вели по больничному двору, наконец подвели, как показалось Маше в темноте, к какому-то длинному сараю. Медсестра взошла на крыльцо сарая, включила наружный свет и открыла ключом дверь, приглашая Машу войти. За дверью снова оказалась бело-кафельная ванная комната, но маленькая. Из ванной шла дверь в больничную палату. В палате стояло несколько пустых кроватей. Медсестра бросила на одну из кроватей стопку постельного белья и ушла. Маша слышала, как в дверях поворачивался ключ, закрывая ее. Неужели ее так и оставят здесь одну?! В этих сараях?! И почему ее никто не лечит?! В недоумении Маша застелила кровать у ночного окна, поверх тонкого одеяла набросила халат. Она посмотрела на ручные часы: был второй час ночи. Маша долго не решалась выключить свет: было не по себе, жутко. Она всё еще зябла, были страшная усталость и отупение, хотелось спать. Решившись, повернула выключатель, легла. Перед ней был мрак, неизвестная черная комната, и она одна в этой черной комнате… А вдруг она ночью умрет?! Вдруг к ней во время сна кто-нибудь ворвется? Чтобы ни о чем не думать, Маша закрыла глаза и быстро уснула.

Утром ее разбудила санитарка, уже другая, принесшая завтрак. Поднявшись с постели, Маша почувствовала себя почти здоровой. Она смогла, наконец, при дневном свете рассмотреть, где она находится. Палата была маленькой, всего на три койки. В «предбаннике» были ванна, раковина для умывания и унитаз. Маше приходилось прежде лежать в больницах, но в такие условия она попала впервые. Что ж, Майя Борисовна своего добилась: изолировали ее капитально.

После завтрака пришла, наконец, врач. Измерила температуру, послушала, назначила лекарства. К обеду в палату привели еще одну девочку, стало веселее. Девочка была постарше Маши и просвещеннее. Оказывается, они лежат в Боткинской больнице, а эти палаты называются боткинскими бараками. Но они так только называются, на самом деле это совсем не бараки, а вполне благоустроенные изоляционные боксы. Здесь помещают «заразных».

После обеда к Маше пришла Аллочка. В запертые боксы никого не пускали, и разговаривать с посетителями можно было только через окно. Оказалось, Аллочка приезжала вчера к Маше в общежитие, но опоздала: ту только что увезли. Аллочка попросила у вахтерши разрешения остаться переночевать на Машиной кровати, но та категорически отказала. И ей пришлось очень поздно, чуть не на последней электричке, возвращаться в город. К себе в общежитие она приехала уже ночью.

Сказать к чести Аллочки – она была жалостливой. Если кто-то из ее подруг или знакомых заболевал, для нее это было святое. Она со всей украинской щедростью тащила больному какие-нибудь вкусности и сострадала.

– Машуля! – орала Аллочка через двойные стекла большого окна. – Передачку я тебе сдала в приемной, обещали принести потом. Там соки в баночках – морковный и яблочный. Сырки с изюмом и свердловская сайка – я же знаю, ты всё это любишь. А шоколадку не взяли!

– Почему?! – театральным голосом воскликнула Маша. – Кто посмел лишить меня шоколадки?

Аллочка достала из сумки плитку «Сказки Пушкина» и осмотрела большое, с частыми переплетами окно, тщетно ища форточку. Маша трагическим взглядом, облизываясь, как лиса в крыловской басне под недоступной виноградной гроздью, смотрела на шоколадку в руках Аллочки. Подружки расхохотались.

– Рыбонька моя, ты ж выздоравливай! – совсем как сердобольная родственница пожелала на прощание Аллочка.

Маша окончательно повеселела. Вся мучительная прошлая ночь отодвигалась, стала казаться каким-то прошедшим кошмаром.

На следующий день к ней пришли девочки-сокурсницы. Они смотрели через стекло на Машу в больничном халате, бледную, и кричали:

– Мы сегодня первый экзамен сдали! Маш, ты не расстраивайся: тебе продлят сессию, мы узнавали.

Еще через несколько дней Машу выписали. Ей принесли в блок ее одежду и справку для института. Выйдя из своего заточения, она оглянулась посмотреть, где находилась. То, что в темноте она приняла за сараи, было одноэтажным рядом строений, выкрашенных желтой охрой. На сараи они, конечно, походили мало.

Очутившись за воротами больницы, Маша поняла, что находится в незнакомом ей месте. Она вдруг вспомнила, что у нее с собой нет ни копейки денег.

У прохожих выпытала дорогу. Оказалось, что если пойти вот так и так, то выйдешь на Старо-Невский. На метро ехать было не на что (Маше вообразилось, как она будет объяснять грозной тетеньке в будке у эскалатора, какая она бедная и несчастная, едет из больницы, и для пущей жалости прижимать к горлу руки с мешочком больничных пожиток, а в нем будет грундучать мыльница…) И Маша поехала до Витебского вокзала троллейбусами на перекладных. К счастью, в этот утренний час контролеров не было ни в троллейбусах, ни в электричке, и добралась она благополучно.

Пока Маша лежала взаперти и видела из зарешеченного окна лишь унылый больничный двор, с природой произошло чудо. Из весны, когда ее холодной майской ночью везли в тряской машине, Маша попала сразу в лето. Стоял солнечный теплый день начала июня – пора, когда из проклюнувшихся почек за считанные дни распускаются сразу такие большие первозданно-зеленые листья.

А когда Маша приехала в Пушкин, буйная зелень, ароматы земли, теплынь и вовсе обрушились на нее, оглоушивая. Маша жмурилась от солнца и ощущала себя советским разведчиком Йоганном Вайсом в исполнении Станислава Любшина из фильма «Щит и меч»: когда он после тяжелого ранения вышел из госпиталя и, как был – в халате и тапочках на босу ногу – пошел по разбитой военной дороге, а вокруг гремела Победа. И он вроде бы непосредственно в ней участвовал, но самое важное-то пропустил…

Машина комната была закрыта, ключ висел на вахте. И общежитие в этот ранний час пустое: все в институте. Даже обрадоваться ее появлению было некому. Стало тоскливо. Правда, в коридоре она столкнулась с Лешкой Воропаевым, тот удивился: «О, Котельникова!» И тут же стал трещать, что у них «еще одну увезли в больницу – Таньку Шабушину: на кухне кто-то варил пельмени в скороварке, а она решила посмотреть, что там, отвинтила крышку, а ей ка-ак шарахнут пельмени в физиономию!»

От Воропаева Маше стало еще хуже, и она быстро улизнула к себе в комнату. Какое-то время неприкаянно сидела на кровати, потом стала рассматривать больничную справку. Долго разбирала написанный размашистым почерком диагноз, наконец, прочитала: «краснуха».

«Так вот что такое детская болезнь», – подумала Маша.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

После болезни Маша чувствовала слабость. Когда она выходила из общежития на воздух, у нее кружилась голова. Хотелось больше лежать, спать, сытно и питательно есть. А нужно было готовиться к экзаменам, сидя на скудном студенческом пайке. Учить конспекты Маша уходила на весь день в парк – дышать кислородом. Впервые за два года самостоятельной жизни она ощущала свою оторванность от дома, свое сиротство. Дома бы мама заботилась, кормила вкусными обедами. Даже Аллочка со своим «рыбонька ты моя» казалась ценностью. И Димочка далеко: он бы ее нежно обнял, прижал к себе, поцеловал, как ребенка, в висок. Некому ее пожалеть…

Как-то Маша, зайдя в одну из комнат, обнаружила там маленькое столпотворение: девочки обступили приехавшую улаживать институтские дела Альку. Перед ней на столе в развернутых пеленках копошился младенчик. Девочки восторженно умилялись и ахали. Маша подошла ближе. Младенчик оказался черноголовым и черноглазым татарчонком. Счастливая Алька, гордясь, поглядывала вокруг.

Для многих только сейчас выяснилось, что Римас – вовсе не имя, как они считали, а фамилия. А имя его – Артур. И теперь фамилия Альки по мужу не Римас, как можно было предположить, а Римайте. Альфия Римайте, – хм!

Тоня Качмарик устроила шумный день рождения, пригласив подружек из соседних комнат. Скинулись щедро, по трешке. Стали думать, что купить на эти деньги. Не найдя ничего путного в убогих магазинах, купили ей гэдээровскую кружевную комбинацию за 18 рублей – традиционный подарок, как и хрусталь. Тоня ужасно расстроилась: зачем ей такое дорогое белье?! Ее вполне устраивали наши комбинашки за 4 рубля. «Бешеные» деньги – почти половина месячной стипендии! – были брошены на ветер. Она ходила мрачная и злая. Наконец, девочки взяли у нее даже не примерянную комбинацию и, упросив заведующую магазина на возврат, вернули Тоне деньги. Она успокоилась.

Когда Маше оставалось сдать два экзамена, из рейса вернулся Дима. Они договорились встретиться в первый послеэкзаменационный день.

Увидев Машу, Дима после приветственного поцелуя озабоченно заметил:

– Ты выглядишь утомленно.

Маша подумала, что это сказано еще слишком деликатно: она чувствовала себя мочалкой перед выбрасыванием.

– Я болела краснухой, у меня была температура сорок градусов, я чуть не умерла и меня увезли в боткинские бараки! – выпалила она.

– Бедненький мой! – Дима притянул Машу к себе и поцеловал в темечко, как ребенка. – А я в это время был далеко и жрал бананы.

– Боже мой, он ест бананы сколько хочет! – воскликнула Маша. – А я их ела только один раз, да и то, простояв в очереди больше часа. А ананасы я вообще не пробовала. Какие они?

– Ананасы лучше есть самому, чем слушать про них рассказы, – заметил Дима. – Я постараюсь в следующий раз привезти тебе из рейса ананас – смотря куда мы пойдем. А теперь я буду тебя лечить, – деловито распорядился он. – Первым делом тебе нужны витамины. Побольше овощей и фруктов. А пока пойдем гулять: свежий воздух тебе тоже полезен.

Проходя мимо аптеки, Дима остановился:

– Подожди, я сейчас.

Из аптеки он вышел с оттопыренными карманами и пазухой.

– Давай сюда свою сумку.

Маша сняла с плеча и раскрыла сумку: в нее посыпалось содержимое Диминых карманов – это были всевозможные коробочки и пакетики.

– Поливитамины… – комментировал Дима поступления. – Витамин С… – посыпалось несколько красноцеллюлозных упаковок. – Гематоген… А это – ценнейший продукт в твоем случае… – и Дима извлек из внутреннего кармана курточки бутылочку с густой темной жидкостью. – Сироп шиповника! Дефицит, между прочим, повезло. Будешь принимать по чайной… нет, лучше столовой ложке три раза в день. Можно добавлять в чай – очень вкусно.

– Какие приятные у вас лекарства, товарищ доктор, – смеясь, сказала Маша. – У вас лечиться – одно удовольствие. – Она разорвала обертку гематогена, протянула Диме: – Ломай!

– Не-е, это тебе. Ты хиленькая, у тебя малокровие. Тебе гематоген нужен.

– Он всем нужен.

Дима отломил дольку.

– Остальное сама съешь – при мне! И витамины!

После семи огромных таблеток витамина С, сжеванных одна за другой, Маша запротестовала, хватая ртом, как рыба, воздух:

– Не могу больше! Пи-ить…

Проходя мимо рынка, Дима купил у бабульки кулек первой черешни.

– Где бы ее помыть… – стал размышлять Дима. – Съедим немытой – оба попадем в боткинские бараки.

– Давай найдем автомат с газировкой и помоем газировкой! – догадалась Маша.

Нашли автомат. Маша выудила из кошелька одну копеечку, бросила в щель. Автомат заурчал, защелкал и с шипением вылил в стакан прозрачную, холодную, со множеством пузырьков воду. Пока Дима споласкивал черешню, Маша, отыскав в кошельке трехкопеечную монету, таким же образом взяла себе газировку с сиропом, с наслаждением выпила залпом. Потом Дима держал кулек, в который они лазали по очереди, выбирали влажную сладкую черешню и выплевывали косточки. Дима «халтурил»: ел мало, оставляя Маше.

– Ну и навитаминилась я сегодня! – сказала Маша. – За весь год.

– Теперь, когда мы будем встречаться, я тебя буду откармливать.

– Я на каникулы домой к родителям поеду: у них свой сад, огород. Там поправлюсь.

– Расскажи, как ты болела.

Маша с воодушевлением стала рассказывать, как у нее была температура сорок градусов – первый раз в жизни! – и она лежала тихая-тихая. Как за ней пришли два дюжих санитара и долго ее ночью куда-то везли. Как закрыли на ключ одну в холодной палате, будто прокаженную, и ушли. И никто ее не лечил, и она думала, что вдруг умрет… Утром придут, а она мертвая… И ей так жалко себя стало! Что ее забыли, бросили. А утром принесли противную манную кашу, да еще заставили самой после себя мыть посуду, потому что она «заразная».

Она раньше думала, что «боткинские бараки»– это длинные деревянные бараки типа концлагерных на сто сорок коек. Там, в страшной тесноте, почти друг на друге, лежат тифозные больные в белом нижнем белье. Они бредят, стонут, просят пить – как в фильмах про гражданскую войну. Или холерные – тощие, дистрофичные. Холерных держат в ваннах с горячей водой – Маша это тоже в каком-то фильме видела. Быть может, та ванна в приемном покое, куда ее сначала привели, была для холерных?

Дима долго смеялся ее фантазиям и сразу опустил на землю:

– У нас ни тифа, ни холеры давно нет! – И добавил, будто с сожалением: – А я еще ни разу в больнице не лежал.

Сессию Маша решила окончить без одного экзамена: ввиду ее болезни, ей разрешили перенести его на осень. Она действительно себя неважно чувствовала.

В общежитии царило чемоданное настроение: студентам не терпелось побыстрее развязаться с учебой и уехать домой на целых два летних месяца! Но прежде им предстоял переезд в другое общежитие. Их торопили: в июле сюда будут селить абитуриентов. Институт выделял автобус.

На следующий же день после окончания сессии старенький «пазик», дребезжа всем, чем только можно дребезжать, подкатил к подъезду. Студенты нагрузили его сумками, чемоданами, перевязанными бечевками стопками книг, но было понятно, что всех автобусик не вместит. Тогда мальчики, выделив двоих для разгрузочных работ, уступили автобус девочкам. Но даже им разместиться было непросто. Сидели на коленях друг у друга, чемоданах, книгах. Когда автобус тронулся, девочки закричали в открытые окна: «Прощай, общага! Мы тебя не забудем!» – и покинули ставшее таким родным общежитие.

Маша поселилась в комнате на четверых: двумя девочками, с которыми жила последние месяцы в Пушкине, и малознакомой прежде девочкой Аней, до этого жившей у родственников. Но особо обустраиваться было некогда: на руках многих были билеты домой.

До отъезда Маши оставалось еще полтора дня, и Дима решил показать ей Петродворец.

– Петродворец – это сказка, – уверил он ее.

Добирались на катере. С погодой им не повезло: было пасмурно, ветрено. Когда вышли в залив, стал моросить противный мелкий дождь. Штормило, катер болтало, и Маша, стоя у борта и вцепившись в поручень, мучительно старалась сохранить благопристойный вид: ее мутило.

– Как ты можешь по нескольку месяцев находиться на судне? – удивлялась она Диме. – Я бы умерла.

– Работа спасает. Как только начнешь думать о том, как тебе плохо, сосредоточишься на своем состоянии – тут тебе и конец. А переключишься на работу, отвлечешься – ничего, вроде.

На пристани Дима купил лукошко крупной спелой клубники:

– Витамины!

– Скоро буду дома, – мечтательно говорила Маша. – Там своя клубника, смородина и прочие удовольствия. Отъемся.

– Нет мамочки рядом, покормить некому.

– Ага.

Обоим нравилась эта игра в опекуна и опекаемую, в старшего брата и маленькую девочку. Оба с удовольствием исполняли каждый свою роль.

В Петродворце дождя не было, но тучи плотно закупорили небо. Выбирая из лукошка ягоды, Маша с Димой направились в парк.

– Этот фонтан называется «Солнце», – Дима принял на себя еще и роль гида. – А вон тот – «Зонтик». Здесь много фонтанов-шуток. Подойдешь к такому – он, вроде, не работает. Сядешь отдохнуть на скамеечку под «Зонтиком», и вдруг на тебя начинают бить струи воды. Некоторые думают, что секрет скрыт в фонтане, что нужно на какой-то определенный камешек наступить. Топчутся, нажимают на камешки, а он всё равно не работает. Остановятся, расслабятся, а фонтан раз – и заработал. И все мокрые.

– А на самом деле в чем секрет? – заинтригованно спросила Маша.

– Просто где-нибудь поблизости в кустах сидит человек и он то открывает кран, то закрывает. Это Петр всякие шутки очень любил. Любил смотреть, как дамы в кринолинах, напомаженные с визгом разлетаются во все стороны. Петр стоит и хохочет.

– Какой ты умный… – с преувеличенным уважением сказала Маша.

– Я же родился и вырос в Ленинграде. Меня с детства родители в пригороды вывозили: Пушкин, Павловск, Петродворец, Ломоносов…

– Я заметила, все ленинградцы так любят свой город, гордятся его историей.

– Каждый воспитанный ленинградец должен знать и любить свой город, – с тихим достоинством сказал Дима.

«Я бы тоже хотела стать воспитанной ленинградкой», – с тайной завистью про себя подумала Маша.

Они подошли к «Зонтику». Фонтан стоял безжизненный, и на его скамеечках сидело несколько посетителей. Маша, решив проверить рассказ Димы, тоже уселась под навес фонтана. Дима стоял в сторонке. Вдруг – сверху, снизу – забили струи воды, обильно поливая сидящих на скамеечках. Все с визгом и возгласами бросились врассыпную. Но фонтан снова замер.