Текст книги "Ольга Корса. Женщина-воин"

Автор книги: Елена Карабет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

Волновалась ли я? Конечно, как и все дети. Но мама приучила меня рассуждать здраво, отодвигать эмоции, думать холодной головой. В военном деле это незаменимый навык.

Все знали, что мы дружим. Бывало, она по пути в дивизион заезжала, мы новости обсуждали и так – о своем – болтали. Девчата из магазина все просили узнать у Оли, когда же война закончится.

– Ты близко с ней общаешься. Она сто процентов знает.

– Вам нужно, вы и спросите. Да и не знает она ничего! Она просто выполняет свою работу. Нас защищает. Ваша работа торговать. А ее – от пуль загораживать. А когда там что закончится, пожалуй, одному Богу известно. Она спит по три-четыре часа в сутки, а вы тут пристаете!

Если бы что-то от нее зависело…

Ольга, подруга

Опасность своей профессии она понимала, и я не раз предчувствовал, что могут быть трудные моменты. Позвоню, предупрежу, попрошу быть аккуратнее. А что еще я могу? Только поддерживать.

Юрий, доктор, друг семьи

Итак, в Дружковской роте стало хватать боевых машин, чтобы сформировать отдельный дивизион. Началось постепенное формирование Третьей Горловской бригады, в состав которой вошел реактивный артиллерийский дивизион, командиром которого была моя мама.

Войска Дружковки, Славянска стояли, выполняли задачи, однако пришел приказ: оставить позиции, потому что на тот момент техники, людей – было мало, и только-только формирующаяся армия не вынесла бы натиска в случае нападения. Но уже в октябре 2014 года был сформирован 1-й армейский корпус.

Тут сразу поясню, что это стало важным событием. Дело в том, что прежде люди отправлялись служить в ополчение и не рассчитывали на денежное довольствие. Все держалось только на патриотизме, идее. Официальное формирование Донецкого корпуса позволило получить финансовую поддержку и платить людям пусть небольшое, но пособие (назову это так). Люди к тому времени остались без работы, и эти деньги тогда многих спасли. Постепенно численность формирований росла.

Для Оли не было сомнений. Решение было принято быстро и бесповоротно. Она верила в Россию. Она и осталась с нею. Она видела эти националистические идеи, которым нужно было противостоять.

Некоторые знакомые выбрали сторону Украины, потому что сочли, что она сильнее и так будет правильно. Это их дело.

Виктория, подруга, следователь

Я глубоко уважаю тех, кто стоял у истоков сопротивления, горел идеей. Благодаря им Донецк поверил, что может противостоять вражеской силе, понял, что нельзя сдаваться и просто так «складывать лапки». В числе этих героев была и моя мама. Она не только сама горела идеей.

Она умела зажечь огонек надежды в глазах других людей.

Было тяжело и страшно. Мы не понимали, надолго ли, на что нам рассчитывать, как все организовать, как в принципе выжить. Но такая взаимовыручка была!

Весной у нас все началось. Когда самолеты стали бомбить, мы поняли, что это явный сигнал: назад дороги нет. Начали самоорганизовываться.

В сентябре-октябре уже сформировались как подразделение. Пошла служба уже как армейская.

Мы много общались, вспоминали те дни. Были и жуткие воспоминания. Как собирали по кусочкам людей. То там прилетало, то там. Оля по своей части помогала, я по своей, медицинской.

Юрий, доктор, друг семьи

Люди доверяли маме, прислушивались к ней. Все знали, что она не откажет в помощи. А помощь тогда нужна был многим.

ТЕ САМЫЕ СТРАШНЫЕ ЗВУКИ

Я обещала написать о звуках, которые никогда не сотрутся из памяти. Они навечно связаны в моем сознании со страхом, болью, непониманием, детским отчаянием и попыткой ущипнуть себя, не веря, что это все реальность, а не сон. 2014 год. Теплый день. И дикий рев. Если вы когда-то стояли рядом с гудящим пассажирским самолетом, то вам будет проще понять силу этого звука. Однако возле самолета вы понимаете, что гудит именно самолет. А тут представьте: мощный звук врывается в тишину и усиливается, нарастает, нагоняя ужас. Ты на мгновение застреваешь в поисках ответа, что бы это могло быть. Оно очень рядом, оно все ближе, сильнее. Оно растет, приближаясь, и пока не собирается исчезать. Оно так низко спускается, почти над крышами. Быстро. Нет. Молниеносно звук распространяется и заполняет собой все пространство, приковывает все человеческое внимание. Ты понимаешь: военный самолет, истребитель. Сейчас улетит. Улетит, улетит. Побыстрей бы уже. Есть только одно желание: спрятаться. Я была на улице и просто влипла в холодную стену старенькой хрущевки. Как маленькая букашка, я прижалась и вцепилась в выступающие перила. Звук шел дальше, и в ушах уже не помещался, стало даже немного больно с непривычки. И как только показалось, что звуковая волна начала стихать, следом беспощадно ворвалась другая, еще более агрессивная: теперь их было три. Три истребителя, втрое усиливших панику и боль в ушах. Я присела, пытаясь закрыть уши, опустила голову и начала плакать. Не от боли и даже не от страха. От безысходности. Быстрее всего, даже того самого истребителя, человеческая мысль, именно она в тот момент промелькнула: мама была права. И это уже не остановить. Дикий самолетный рев сменился детским на площадке неподалеку. Дети гуляли, строили башенки. Сейчас все спрятались. Правильно. Ведь немного позже мы все услышали удары: где-то началась бомбежка. Раз, два, три, четыре. Несколько секунд тишины. И снова – раз, два, три… Каждый такой грохот как будто съедал мою шею, и она становилась короче, а плечи все выше. Я невольно пыталась сжаться от страха и, как черепаха во время опасности, втянуть голову и конечности под панцирь. И каждый удар вдалеке отзывался в сердце пронзительным щемлением. Я спряталась у подъезда, люди бежали кто куда, понимая, что это за грохот. Эти истребители еще пару раз снились потом, и холодный пот проступал к утру. Помню, утром только проснулась – и снова этот гул. И после снова эти хлопки, удары, взрывы, крики… Я впечаталась в подушку, зажала в кулаках одеяло и постепенно погружалась под него, как в укрытие. Вначале мне было очень страшно, затем мое детское сознание привыкло, и я уже не всегда искала место укрытия. Так мы устроены: ко всему привыкнем. Это и хорошо, и плохо. Позже я натолкнулась на детские работы, небольшие сочинения старшеклассников, моих ровесников. Читая эти строки, я вспоминала себя. Что чувствовали дети, столкнувшись с войной? Вряд ли кто-то об этом думал, начиная столкновение… Но, думаю, интересно сверху наблюдать, как взрослые и дети, услышавшие сирену, бегут с площадок и открытых участков, как тараканчики, ищущие пристанища, пока не накрыло чем-нибудь тяжелым. Почитайте, вы поймете, каково это оказаться в западне войны и не сдаться, найти скрепляющую ниточку, ведущую к жизни и победе [2]2
  Здесь и далее цитируем по электронному научно-методическому журналу «ПРОФИ», № 2, 2016.


[Закрыть].

Сегодня мне снился страх. Раньше мне казалось, что его нельзя увидеть, но теперь я с ним встретилась. Я из Донецка. Мой страх – это визг, скрежет, «залпы тысячи орудий», сливающиеся в один. Небо и земля поменялись местами 5 августа 2014 года. В 19:00 рядом с моей школой улегся снаряд. Улегся неспокойно, ощетинился фейерверком осколков, набух мощной взрывной волной, которая стекла превратила в кристаллический тальк, подоконники развесила по ближайшим деревьям, как будто кормушки для птиц военного времени. В моем любимом кабинете литературы взрывная волна «полистала» литературный календарь, своим огненным дыханием обожгла листок – дату рождения М. Ю. Лермонтова, поглумилась над портретами известных писателей, не тронула стекла, «вылизала» содержимое дверного замка, оставив дверь целой…

Они оставались в школе сутками. Учителя, родители, выпускники, ученики. Меня прогоняли домой, прятали в бомбоубежище, просили, орали, угрожали, стращали… Я до сих пор слышу, как заколачивают окна в младших классах. Но… нет, это не тот звук, когда стучат по крышке гроба, нет! Там – прощание и отчаяние, здесь – прощение и вера…

Мои учителя, которых я привыкла видеть нарядными, одетыми со вкусом, позволили себе «снять каблуки» и превратиться в слесарей, столяров, стекольщиков, грузчиков. Слабые сильные люди! Если бы не было этих людей, не было и меня. Нет, нет, не физически… Морально, нравственно… Именно они – герои моего страшного времени.

Алина, выпускница донецкой школы

14 августа 2014-го снаряд просвистел над моим домом. Всего три секунды, чтобы отбежать: от окна в закрытый от стекол коридор. Сердце, прыгающее в пятки. Доносятся с улицы крики прохожих и звенящие падающие стекла. Дом трясет, и только крики, крики, крики. А потом тишина, которая еще звонче бьет по ушам, чем падающие стекла. Это тишина ужаса и понимания, что погибли люди, нелепо оборвалась чья-то жизнь. Случайный прохожий, молодой мужчина в белой нарядной рубашке, лежал в луже крови, убитый осколком, закончив свою жизнь еще одной страшной цифрой.

Город-призрак, из которого, по уверениям мировых СМИ, все выехали, продолжал жить в другом измерении. Где вместо прогноза погоды – сводки об обстрелах. Где вместо театральных афиш – сводки об обстрелах, хотя стоп – театральные афиши тоже были, как и прогнозы погоды. Но сначала сводки: снова «бахи» с северо-запада; град на Октябрьский; Бакинский ДРГ, держитесь! Горит после прилета городской молодежный центр на Калиновке; прилет в первый ставок у моста; Краеведческий музей – снова попадание, собираем группу на разбор завалов; прилет в Грин-плазу, первую поликлинику и ДПИ – держитесь, дончане! Держитесь, держитесь, держитесь… Мы держались, как могли, свои и чужие, когда в каждом встречном на улице в глазах читалось: «Мы живы! Мы поможем, если что… Значит, прорвемся!»

Улицы Донецка превратились в жаркие пустыни с надписями: «Убежище», «Подвал открыт», «Здесь живут люди». Борьба дончан в самой жизни. Разбомбили улицу? – Кладем асфальт. Пробит водопровод? – Коммунальная бригада экстренно выехала на сварку. Скоро учебный год? – Учимся дистанционно, заочно, очно, придумываем новые формы, но продолжаем учиться. Когда мины и снаряды рвутся не в экране телевизора, в соседнем дворе, воды нет уже неделю, пенсионные и зарплатные счета заблокированы и не на что купить продукты, приходит ясное понимание того, что выжить можно только вместе.

Невозможно понять боль другого человека, если ты сам никогда ее не испытывал. Боль душевную и физическую в Донецке почувствовал каждый. Это чувство позволило нам лучше понять друг друга и, отбросив все былые разногласия, встать вместе в борьбе за выживание. Каждому, кто просит помощь, – помочь: накормить, найти лекарство, пополнить мобильный счет, чтобы позвонить родственникам, найти одежду, принести подушки и посуду тем, кто остался без жилья. Такие теперь обычные донецкие военные будни.

Помогать без лишних слов: лишней одеждой, едой, советами, как выжить. Удивительно, как ежедневные подвиги в военное время стали буднями: героические коммунальщики, ремонтирующие израненные артерии города во время обстрелов; спасатели и пожарные, вытаскивающие людей из горящих зданий после попадания снарядов; сотни дончан, по личной инициативе выходящие на разборы завалов разрушенных артиллерией школ, больниц и музеев; бесстрашные водители общественного транспорта, врачи и учителя… Пусть только кончится война, всех вспомним поименно, ведь благодаря им Донецк выжил, Донецк жив, Донецк будет жить!

Герман, учащийся донецкого лицея

Над моей головой, словно железный град, рассыпались пули или снаряды. «Быстрее к подъезду», – крикнула мне старушка. Вместе мы переждали обстрел, и я поспешила домой. На улице ни людей, ни животных, поселок словно вымер…

Я не дошла, а долетела до дома. Вот такая знакомая голубая калитка, но только в ней зияла огромная дыра от снаряда, толстый лист металла изогнут и искорежен, как лист бумаги. Я замерла от страха и ужаса, но все-таки нашла в себе силы и взглянула на дом. Окна и стены были целы, значит, моя бабушка не пострадала, она жива! Я на миг успокоилась, но калитку открыть не решалась, ведь снаряд ударил прямо над будкой нашего любимца Бони. В моем воображении рисовались самые страшные картины, пересилив страх, я открыла калитку. Боня лежал на асфальте и тихо скулил, а Моника (это французский мопс моей подруги) лизала его раненую лапу. В глазах собак была такая боль и страх, что мое сердце сжалось и по щекам потекли слезы.

Ирина Петровна, жительница Донецка

Моя мама, как дончанка, выбрала тоже эту стратегию: помогать без слов и ожиданий. И как дальше мне ни приходилось сложно, я внутренне ее понимаю. Она знала, от чего нужно защищать свой народ и свою землю. От того, чтобы описанного в этой короткой части, не было. Ни этих вывесок, ни звуков, ни раненых, ни запуганных истребителями детей, ни тех самых истребителей. Это неправильная реальность, выбранная человечеством для достижения целей. Истребители разрезали небо на две части, как и нашу жизнь, на до и после. Теперь уже не та жизнь. Выживание.

НАЧАЛАСЬ НЕ ЖИЗНЬ, А ВЫЖИВАНИЕ. ПО-ДОНЕЦКИ

Война для меня началась 26 мая 2014 года. Я очень хорошо запомнила этот день, потому что у моей коллеги был день рождения и мы праздновали на работе. И мы даже не предполагали, что совсем рядом уже гибли мирные люди в Киевском районе Донецка. Об этом мы потом узнали уже в интернете. Сначала это было какое-то оглушение, страх, перемешанный с отчаянием. Абсолютное непонимание того, как можно дойти до войны в наше время. Разве нет другого выхода? Мы не верили, не понимали, мы злились. Но все же сделали правильный выбор – продолжать жить и заниматься тем, чем можем, стараться быть полезными. Это нельзя назвать смирением, нет. Это не про то, что лапки сложены. Это про разумный выбор в пользу того, что жизнь надо продолжать и любить ее в любом проявлении. У нас даже появилось новое определение жизни.

– Как дела?

– По-донецки.

По-донецки – значит в условиях ограничений, без воды, электричества, но при этом задорно, не унывая.

Как тут не вспомнить наше «Все будет Донбасс». Нельзя унывать, ведь ты живешь на такой земле!

Наталья, жительница Донецка

2014, да и 2015 годы – это страшно «дефицитное» время. Нужно было как-то выстоять, не дать пасть народному духу. Да что там духу! С голоду бы не умереть! Провианта становилось все меньше, и его все труднее было достать. Никто не знал, насколько долго это затянется, будет ли помощь. И если будет, то когда, в каком объеме. Началось какое-то смутное время, когда непонятно все, абсолютно все. Вопросов были тысячи, а ответов не было вовсе. В воздухе витало неведение, оно, конечно, передавалось и нам, детям. Мы тоже понимали, что война ничего хорошего не принесет. Но чувствовалось единение. Люди стали более открытые: у всех была общая беда. Я тогда еще не знала этих строк, но, когда их прочла, поняла, насколько близки они нашему донецкому духу:

Донбасс никто не ставил на колени, и никому поставить не дано!

Выстоять в этом тяжелом периоде помог именно тот крепкий, непокорный донецкий дух.

Перебои были со всем. Заходишь в магазин, просто пустые полки. Я помню только, что стояло сгущенное молоко. Мы не получали зарплату 6 месяцев, потом нам выдали ее, но железными копейками. Я тогда была руководителем и ездила для своих сотрудников зарплату в мешках получать. Мы сидели, делили эти копейки. И тем не менее мы все 6 месяцев ходили на работу.

С едой все понятно: полки в магазинах опустели, люди перешли на домашние запасы. В аптеках тоже все закончилось. Нужно было обеспечить лекарствами и медицинской помощью. Помощь поступила, но позже. Вначале было, конечно, туго. В больницах, из которых многие врачи тогда уехали, создавали военные госпитали. Их тогда еще не существовало, но потребность в них резко выросла. И туда подтягивались и студенты, и медики, и врачи разных специальностей, которые не были хирургами, но они оперировали людей с оторванными конечностями, доставали лекарства, покупали за свои средства, если еще такая возможность оставалась. Деньги-то были, купить было нечего. Но народ наш сплотился на все двести процентов. Звонили, узнавали, где что можно достать, как довезти. Все прекрасно понимали, что каждый может оказаться в жутком положении.

Командир всегда держала слово. Дело чести – святое. Она сама так поступала, она требовала того же от других. Воспитанная генералом, она с самого детства была знакома с законами офицерской чести. Ее научили поступать по совести.

Воды часто не было. Помню, как-то на день рождения подруге в Луганск я везла в качестве подарка 3 бутылки воды по 5 литров. И это не было смешно. Это было ценно, потому что Луганск 4 месяца был вообще без воды. И для Донецка вода – дорогое удовольствие, поэтому негласным символом города стала бутылка с водой. Когда только все началось, многих ребят из ЖЭКов мобилизовали, слесарей, сантехников до сих пор не хватает, вот и поломки не так быстро исправляются.

Наталья, жительница Донецка

Когда все только завертелось в 2014 году, тяжелые времена настали, толком ничего не купишь, попросту ничего не было. Снабжение нарушено.

В тот период в город ничего не завозили. Доставали последнее со складов, продуктовых баз. Страшное время. Ольга Сергеевна тоже каждый день в этом крутилась, организовывала, людей поддерживала.

Возле второй больницы у нас был пункт раздачи продуктов, ополчение пыталось кормить людей. Кто хотел выжить, приходили рано утром, получали буханку хлеба, крупу какую-нибудь.

У меня еще подшефные были, ветераны, ездили мы в Макеевку, в среднем два раза в неделю, проведывали, привозили продукты… Конец лета – начало осени просто беда была. Не возьмешь, не достанешь, ну нет ничего нигде!

Вначале только дружба, поддержка и спасала. Кто что найдет, сразу сообщали. Находили базы, обменивали продукты, что имелось.

Не давали воровать. Базы с продуктами охранялись, но и людям не давали умирать, кормили, делили между семьями. Приезжал церковный автобус, привозил свежий хлеб.

Юрий, доктор, друг семьи

Даже если у кого-то были деньги, тратить их было негде и не на что: пусто на полках, пусто на складах. Товары либо не достать вовсе, либо приходилось добывать дефицит с боем в большущей очереди. При этом – постоянные обстрелы. Поставщики на такие опасные территории просто отказывались ехать. Водители не выходили в рейсы.

Хотелось закрыть глаза, потом открыть и понять, что все это был просто кошмарный сон и вот наконец вернулась наша довоенная жизнь. Но когда открывал глаза, понимал, что никакой это не сон. Это реальность, в которой нам теперь жить.

Ирина, повар

Потом поступила помощь из России, гуманитарка. Но пока в Донбассе смогли наладить систему снабжения, пришлось дончанам хлебнуть горя.

Мы наблюдали, как разрушающаяся жизнь восстанавливается: подорванные трубы восстанавливали, вылетевшие окна заменяли, забивали, ямы от бомбежек на дороге убирали, продукты фасовали по пакетам, передавали семьям. Никто не мог в начале года и подумать, что так будет, но нам пришлось столкнуться с большими трудностями, и мы выбрали жизнь как средство борьбы со смертью.

Все делали на совесть, из того, что имели, конечно. Мы не ощущали себя брошенными, потому что мы были друг у друга.

«Донбасс порожняк не гонит», – говорят у нас. Я шахтерская дочь, я знаю, что в любом случае из шахты выйдет груженый вагон. Даже если придется приложить недюжинные усилия, результат обязательно будет. Какие бы ни были условия, все можно преодолеть. На Донбассе только так. Донбасс порожняк не гонит – это не только о шахтерах. Это обо всех дончанах. Мы так живем. Трудности делают нас сильнее.

Война шла, но она не остановила жизнь. Учителя, например, приловчились работать и в дистанционном формате, и в очном. Был период, когда классы делились, и учителя вели урок очно, но подключали к уроку отсутствующих учеников. Это даже не двойная, тройная нагрузка. Но пока так. И это серьезная заявка на профессионализм в таких условиях выдавать высокие результаты и быть верным своему делу до конца. У меня есть знакомая – директор приграничной школы. Точнее, была. Школу неоднократно обстреливали, директор уезжать отказывалась, просто не могла оставить дело всей жизни. К сожалению, при очередном обстреле женщина погибла.

А врачи? Уж их условия работы стали более чем трудные. Специалистов не хватало, работали в две смены. Было трудно всем.

Особенно жаль детей. Рев истребителей, звуки бомбежки – страшное детство выпало. В 2014 году не было праздника знаний. Школы в сентябре закрылись. Но я знаю, что учителя некоторых школ вышли на линейку без детей, но с табличками классов. Военное время. Но жизнь продолжалась.

Наталья, жительница Донецка

Мама участвовала во многих важных процессах, помогала городу и горожанам выкарабкаться из сложившейся ситуации. О ней начали узнавать все больше людей. Просто потому, что где-то с ней пересекались. Мама, как и любой дончанин тогда, делала то, что могло принести пользу. Она постоянно связывалась с водителями, записывала, когда что должно поступить, собирала сведения, где какая продукция нужна. Конечно, были и те, кто готов был ей помогать. Все понимали, что есть важная задача – не дать городу пасть духом, побыстрее наладить снабжение, устранить перебои с лекарствами и с поставкой продуктов.

И можно сказать, что задача выполнена. Сейчас Донецк оживает. Да, все еще остаются проблемы с водой, иногда электричеством, дончане подшучивают, неся бутылки с водой, но город живет: работают школы, восстановилась медицина, даже в театр билетов не достать – раскуплены. Приходится дончанам ездить в Таганрог, специальным туром, чтобы посетить театр.

Я уже давно не была в Донецке, но говорят, света в окнах становится все больше. Окна, конечно, все так же заклеены специальной лентой крест-накрест, чтобы от ударной волны сдержать осколки, но пустых домов уже и не осталось почти. Люди возвращаются в свои квартиры. А кто не вернулся, уже, думаю, и не вернется. Возможно, довоенная численность населения еще не набрана, но это пока, все обязательно вернется. И пробки на дорогах появились. Жизнь снова завертелась!

Как хорошо, что в тот период я нашла в себе силы дать маме спокойно работать! Мне это далось совсем непросто, но я приняла правильное решение!

ЗДРАВСТВУЙ, ВОЕННЫЙ БИЛЕТ!

Следующее мое тяжелое решение тоже было правильным. Я приняла его с холодной головой. Я заметила: тот, кто молчит, скорее дойдет до цели, чем тот, кто активно размахивает руками и только на словах обещает горы свернуть.

Так и в нашей военной семье. Я долго помалкивала, даже когда все вокруг шутили, что выбора у меня нет и с такой мамой – сперва берцы, а уж потом каблуки. Но потом я поняла, что пойду. Пойду служить в армию.

Да, мне было 16.

Да, я прекрасно понимала, с чем столкнусь. Это был мой осознанный выбор.

И да, я не жалею о решении.

В конце одиннадцатого класса я подошла к дедушке и сказала, что пойду в армию. Дедушка тогда сильно болел, я понимала, что мое заявление может нехорошо сказаться на его здоровье, но все же постаралась спокойно ему все объяснить. Он меня выслушал, отговаривать не стал, но после – я видела, как он плакал.

Я чувствовала, как он меня любит, и понимала, что не такой судьбы он мне желал. Но обстоятельства складывались именно так. Это были слезы неотвратимости. Так бывает, когда ты очень хочешь что-то изменить, но абсолютно никак не можешь ни на что повлиять. Это больно и досадно.

В 16 лет в армию меня бы никто не взял. Я поступила в вуз. Весь первый курс я следила за донецкими новостями – ничего не улучшалось. Наоборот, тучи только сгущались. Решимость моя окрепла.

Прошел год, зимой не стало дедушки. Я начала потихоньку «капать на мозг» маме, как она потом выразилась. Просила забрать меня в дивизион. Неоднократно. Она отделывалась отговорками или уходила от темы. Ну а на что я рассчитывала? Какой нормальный человек захочет оторвать ребенка от учебы, от мирной жизни и отправить в горячую точку? Кто намеренно сделает хуже своему ребенку?

Мама пыталась эту мою идею притормозить, а лучше вообще отложить, желательно навсегда.

Восемнадцатилетие было на пороге, и однажды наш разговор завершился так:

– Мамочка, я тебя прошу, забери меня к себе, ну что тебе – сложно, что ли?

– Пока это исключено, ты же все понимаешь! Учись, подрастай. Не надо тебе туда пока спешить.

– Ты это уже говорила. Если ты меня не заберешь, я пойду служить к Гиви [3]3
  Михаил Сергеевич Толстых, один из военачальников ДНР, убит 8 февраля 2017 года.


[Закрыть], а он, я уверена, точно меня возьмет.

Мама замолчала. Надолго.

– Тебе хватит двух часов, чтобы собраться?

– Да, конечно, – удивленным голосом, не задумываясь, вскрикнула я.

– Я тебя заберу через два часа. Не успеешь, и со службой в артиллерийском дивизионе придется повременить.

Мама прекрасно знала мою принципиальность. Я была настроена очень решительно, и она это почувствовала. Ей пришлось сдаться и взять меня к себе. Я бы все равно пошла служить, но лучше уж быть под ее крылом. Ровно через два часа она действительно заехала, забрала меня. Я даже не успела толком объяснить все родственникам, у которых на тот момент жила. Они, конечно, были поражены. Я никому из них о своих планах не говорила.

И тут – бах! – в армию!

Родные только и успели пошутить, сказав, что подстричь-то меня не успели.

«Ничего, – сказала мама. – Это мы поправим».

У Аленки мамин характер. «Я буду у тебя служить, забери меня. Не заберешь к себе, пойду в другое место». Что Ольге Сергеевне оставалось делать? Забрать. Она любила дочку безмерно, оберегала, как самое нежное. Она прекрасно понимала, что хотела бы для Алены лучшей судьбы, спокойной работы. Но вышло вот так. Пришлось забирать.

Ирина, повар

Так у меня появился военный билет, форма, новое место жительства, новый режим. А у моей мамы новый статус. Теперь, на службе она не мама, теперь она Ольга Сергеевна, товарищ командир.

ПОЧЕМУ «КОРСА»?

Попав в дивизион, я столкнулась с Корсой. Командира так называли редко, больше по имени и отчеству, но все же позывной стал для меня новым именем мамы, теперь уже моего командира. Конечно, я спрашивала, почему «Корса». Командир отшучивалась и точного ответа не давала.

Ответить на этот вопрос одним словом (и даже рассказать в двух словах) не получится. Изложу вам несколько версий. Какая вам ближе – смотрите сами.

Корса – это ее позывной. Знаете, есть такая порода собак, называется «корсиканец» (кане-корсо – крупная порода, потомок боевых собак). Находясь в мужской среде… При любой слабине тебя или сожрут, или используют. Ольга – женщина, маленькая, хрупкая. Но она могла покусать кого хочешь. В военном деле по-другому нельзя. Поэтому Корса.

Юрий, доктор, друг семьи

Тут никакой романтики: машина у нее была Opel Corsa. Все. Это потом уже, когда поняли, что она могла и умела работать, мастерски обращалась с артиллерией, реактивными установками, позывной окончательно закрепился.

Сергей, брат

Одно время ездила Ольга Сергеевна на Opel Corsa. Так это и прицепилось. Сразу запоминается, быстро произносится. Отличный позывной.

Светлана, руководитель ВПК «Корса»

С итальянского сorsa переводится как «быстрый, стремительный».

Как-то с ней говорили про это:

– Олечка, ну ты молодец, позывной себе взяла, ты такая есть.

– Да, я реактивная. Корса с итальянского – «реактивная».

Виктория, подруга, следователь

С моим командиром связана вполне уже известная история про вторжение к врагу под прикрытием для выполнения боевой задачи. Подробнее об этом еще расскажу, но, говорят, после той истории и появился позывной.

ЛЮДИ ДИВИЗИОНА

Вокруг Ольги Сергеевны сложился круг тех, кому она доверяла. Это не зависело от возраста, должности, статуса. Командир могла чувствовать чужие характеры. Хороших людей она, мне кажется, видела издалека. Она была открыта для своего круга, всегда готова помочь. Как они встретились с Ольгой Сергеевной? Как попали в дивизион? Вот несколько историй.

Я служил в артиллерийской противотанковой батарее. С Ольгой Сергеевной контакты были, в общем, гуманитарно-военные, конечно, но Ольга Сергеевна была командиром в бригаде, где я служил. В какой-то степени очень отдаленно, но можно сказать, что мы сослуживцы.

С Ольгой Сергеевной мы были родственными душами.

Она – легендарная личность, безусловно, могу сказать, что все люди в ДНР и не только в ДНР знают, Ольга Сергеевна – человек-легенда.

В таком достаточно маскулинно-брутальном мире Ольга Сергеевна смогла себя зарекомендовать как абсолютно авторитетный командир с полновесным командирским правом. Ее авторитет был безусловный.

Мне было крайне приятно с ней познакомиться и взаимодействовать. Вместе с тем все равно ощущалось нечто, чего нет в командирах-мужчинах. Приходишь к командованию, а тебя орешками угостят, сладостями…

Виталий Милонов, лейтенант

До войны я работала шеф-поваром в ресторане.

Когда обстреляли Горловку, естественно, все закрылось, и я осталась без средств к существованию. Шло время, ничего не менялось, и мне позвонили, предложили работу. Пришла на собеседование. Командир провела построение и ко мне:

– Ты повар?

– Повар, – говорю. – Мне работа нужна.

– Нужна? Найдем.

Посмотрела мои документы.

– Завтра Новый год отпразднуешь, а второго января в шесть утра – на работу.

Командир наш в еде не привередлива. Ела со всеми из одного котелка. Перловка, значит, перловка. Овсянка, так овсянка.

Месяца два я в солдатской столовой готовила. Ребяток наших кормили. А потом Ольга Сергеевна к себе на кухню взяла меня.

В 2015 году обстрелы были сумасшедшие. Командир постоянно на выезде, поесть забывала, так хоть я за ней ходила, напоминала. Она порой так была в работу погружена, что не думала о еде совсем. А в тяжелые дни после всех задач без сил была, до дивана доходила и сразу – спать. Порой был выбор: или поспать полчаса, или на прием пищи минуты потратить. Такой вот изматывающий режим. При росте 167 весила 48 килограммов. Это мало, конечно.

– Командир, – говорю, – опять поесть забыли.

– Ты за мной с тарелкой не бегай. Ты ребят корми, а то Родину некому будет защищать.

Ирина, повар

Мне сейчас двадцать шесть. С семнадцати лет я в военном деле. Ольга Сергеевна меня взяла к себе ребенком, всему научила полностью.

А потом как-то говорит: «Ты готов!»

– К чему?

– В телохранители ко мне пойдешь.

Я понимал, что это огромная ответственность: круглосуточно, без выходных отвечать за жизнь человека… Но раз меня выбрали, значит, я действительно готов. Боевые приемы я знал, научился тактике ведения городских боев, когда в пехоте служил. А вот стрелять меня научила Ольга Сергеевна. От и до.

Я мог быть телохранителем, мог командовать боевой машиной, если требовалось. Ольга Сергеевна всегда воспитывала бойцов так, чтобы мы многое умели и могли друг друга подменить. Но если я телохранитель – я постоянно рядом с моим командиром. Три года в таком режиме работал.

Руслан, телохранитель

С 2015 года служил под руководством Ольги Сергеевны. До службы с товарищем занимались информированием населения о нарушениях киевской стороной режима прекращения огня. Тогда только-только начинался этот террор. Самолеты, артиллерию использовали против города, против мирного населения.

В 2014 году мы создали группу, там писали о прилетах и последствиях, предуп– реждали людей.

На тот момент я не служил, но мы с ребятами постоянно помогали ополчению топливом, различными вещами, которые на 2014 год были актуальны. Тогда мы и услышали, что есть такая Корса, об артиллерии полного представления не имели.

А когда началось освобождение Дебальцева, узнали, что решающую роль в операции на себя взяла как раз артиллерия, а именно дивизион под управлением Ольги Сергеевны.

Очень много вражеской техники уничтожено ее подразделением. Она стала обсуждаемой и распиаренной, на уровне Гиви и Моторолы. Ее имя все чаще стало появляться в интернете.

Мы решили пойти служить к ней. Прошли путь от рядовых, обычных солдат до офицерского состава.

Николай, офицер

В 2016 году я к ней пришел, работал тогда на железной дороге. Я прежде значился в украинском запасе младшим лейтенантом, Ольга Сергеевна взяла меня к себе.

– Кем работаешь? – говорит.

– Радиотелефонистом.

Тогда мы встретились с ней впервые. Много слышал раньше об этой женщине, но не видел. Было страшновато. Месяца через два она предложила: в офицеры.

Это был дивизион «Корса». Реактивный артиллерийский дивизион.

Два года я прослужил, она меня к себе вызвала и сказала, что я буду ее начальником штаба. Это, с одной стороны, приятно, что такое доверили сложное дело, а с другой стороны, страшно, потому что большая ответственность. Но решил попробовать.

Артем, начальник штаба

Мою историю вы уже знаете. Я оказалась на службе совсем юной, командира знала лично и очень давно, но за пределами дивизиона.