Текст книги "Ольга Корса. Женщина-воин"
Автор книги: Елена Карабет
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)
А эти противные, сипловатые голоса, которые я слышала, если проходила мимо «обезьянника»… «Какая красивая девочка!», «Как тебя зовут?»
– Ни-как! – резким, дерзким и ошеломляющим рыком львицы отвечала следователь Качура, и все стихали. Надолго.
Это был голос Ольги Сергеевны. У мамы было несколько голосов: голос мамы, голос подруги… Но если ты услышал голос Ольги Сергеевны, даже мысли не возникало ослушаться.
Голос у Оли был спокойный даже в экстренных ситуациях. Женщина со спокойным, но жестким голосом. Чувствовалась в нем уверенность и такая… Непоколебимость. Этот голос мог побеждать людей. Она могла убедить одним тоном. Много слов не требовалось. Когда человек чувствует в голосе авторитет, он склонен соглашаться.
Виктория, подруга, следователь
Этот голос умел убеждать, умел защищать. И умел допрашивать. Даже меня.
Один такой допрос обошелся мне очень дорого. Дело было вот как… В школе один неспокойный мальчик дергал меня за волосы. Часто, больно. Я не привыкла жаловаться, но все же маме решила рассказать, потому что просьбы не работали, а терпеть это уже просто надоело. Ну тут-то ожидаемо, мама решила, что страшного ничего нет, это обычные школьные знаки внимания. Страшного ничего и не было, только меня это в определенный момент так достало, что я с этим мальчиком подралась и пришла домой в синяках. И тут моя мама появилась в школе, устроила допрос с пристрастием, перед всем классом этого хулигана отчитала. В итоге со мной почти год никто в классе не разговаривал. Боялись, подшучивали, но на большее не посягали: никто не хотел оказаться на месте того мальчика. Ну и я от мамы получила. А получить от мамы… это что-то страшное. Это хуже, чем стоять в углу, не смотреть мультики неделю, а вместо этого мыть посуду. Никакое детское наказание не сравнится! Один взгляд уже погружал в состояние подчинения и покорности. А уж голос, интонация и подбор фраз… Тут сразу хотелось сдаться и сто раз пообещать, что больше так не будешь, двести раз признать свою ошибку. Она никогда на меня не кричала. И не нужно было. С детства она умела разговаривать со мной как со взрослой.
Уж объяснять доходчиво она умела. Шестнадцать лет работы «в органах» не могли не сказаться. Мама умела психологически манипулировать: внушать, стыдить, пугать. Ей не нужно было срываться на крик, поднимать руку. Она была специально обученным человеком. Меня не наказывали. Со мной просто разговаривали. Внятно (даже слишком) объясняли. Получить выговор от мамы – смерти подобно. Лучше не попадаться.
«Нет слов я не могу, есть я не хочу»…
Эта довольно известная фраза тоже была психологическим приемом. Так мама пыталась донести до меня, что я просто оправдываю свою лень. И всякий раз, когда я на грани, когда мне хочется бросить какое-то дело, я вспоминаю эти слова и еще то, каким необыкновенно убедительным тоном они произносились. «Надо – значит, надо. Значит, будет сделано». И это тоже мотивирует.
А это как вам? «Если тебе что-то нужно, ты должен этого добиться, заработать. Не верь. Не плачь. Не проси. И не завидуй. Твое непременно будет твоим…» Здесь заложена безграничная мудрость, согласны? Мамина мудрость – это то, к чему я до сих пор иду. Пусть медленно, но иду. И начинать надо с того, что я следую этим советам. В детстве все эти слова казались жесткими и даже жестокими, но жизнь доказывает, что в этих словах правда. Хочешь ты этого и нет, так есть и будет.
Мне было лет пять, когда мама в очередной раз показала силу слова надо.
День города. Площадь Ленина. Мама при исполнении, но в гражданском: на каблуках, в платье, с прической. Много людей, выступления. Мне, пятилетке, чтобы устать, многого не нужно. Вспомните себя в детстве. Ноги тяжелеют и становятся какими-то неподъемными размякшими сосисками, из ниоткуда появляются капризы. Ты не понимаешь, чего хочешь, начинаешь канючить, просить, ныть, плакать, кричать, бузить… Этот ряд можно продолжить, дети разные, но усталость для ребенка – это повод достать родителей, пытаясь хоть чуть-чуть переложить на них свое дурное настроение. Это сейчас миллион развлечений! Тогда такого не было. А если и было, то баснословно дорого. Даже десять-пятнадцать минут на каком-нибудь аттракционе ситуацию бы не спасли: я бы все равно ныла, я же хотела к маме на ручки. А ручки никто и ничто не заменит. Мама это понимала.
– Алешка (так она меня часто называла), ты что это совсем без ручек не протянешь?
– Нет, совсем нет. Меня надо взять на ручки.
– Ну что ж. Надо, значит, надо.
И моя самая красивая мама, в легком платье и на каблуках, посадила меня к себе на руки. И так я просидела не просто до конца праздника. До конца рабочей смены. Рассматривала рюши на платье, любовалась носами туфель, поправляла прическу, впитывала мамины тепло и запах, прильнув к шее.
У мамы было много красивой одежды. Несмотря на свою неженскую профессию, она всегда оставалась женщиной, как я писала выше. И неважно, где она: на допросе, в дивизионе, на задаче… Да, понятно, форма – прежде всего. Но даже форма ее только красила, придавала особый шарм и ничуть не скрадывала женственность. А в тот вечер платье делало мамину талию еще тоньше, образ нежнее и изящнее. Редко когда такое выпадало, и тут я – самое дорогое украшение на шее.
Хрупкая, нежная Оля при всей мужской работе всегда оставалась женщиной: ухоженной, яркой, энергичной, заботливой. Но при этом я никогда не видела, чтобы она плакала.
Виктория, следователь, подруга
Ольга Сергеевна на военной службе и вне работы – это два разных человека. Она была сильной женщиной, но прежде всего именно женщиной. Любила покупать. Даже то, что не совсем нужно. Но «для души». Девчачье. То причесочки, то ноготочки, то бровки… С женой моей они не раз катались. Мы удивлялись, как же в ней это сочетается.
Артем, начальник штаба
Мама была действительно красивой женщиной. Всегда. Неважно, что на душе, неважно, как поворачивается жизнь. Женщина, по ее мнению, всегда должна быть прекрасна! Она любила завивать волосы, обязательно с утра подкрашивалась. Каблучки и парфюм… Я частенько наблюдала за ней и для себя поняла, что, раз я родилась девочкой, тоже буду красивой. Быть женщиной – это труд, с которым мама прекрасно справлялась. Ее врожденная дисциплина не давала расслабляться даже в выходные. Она и для дома подбирала одежду, аккуратно собирала волосы.
Оля – удивительная женщина с мужским характером. Среди женщин она была женщиной, среди мужчин проявляла стойкость, умела наладить общение. Веселая, легкая, но при этом с твердым внутренним стержнем.
Виктория, подруга, следователь
Иду по улице, из поликлиники возвращалась, замученная. Мимо командир проезжает, останавливается.
– Ты чего такая замученная, ненакрашенная?
– Товарищ командир, что-то нет настроения.
– Ты – женщина. При чем тут настроение? Ты всегда должна быть накрашенная. Не успела дома? Лужу на улице нашла и красоту навела. Никого не интересует, что там у тебя в душе. Ты всегда должна быть красивая. Ты руководитель. Тебя дети видят, родители.
– Поняла, товарищ командир. Пошла красоту наводить.
Светлана, руководитель ВПК «Корса»
Я помню красивую маму во время пожара. Да! Я чуть было не погибла тогда.
Лет десять мне было, мы сидели в квартире с няней. Жили тогда на пятом, верхнем этаже. Почувствовали запах горелого, выглянули на лестничную площадку – а там уже все черное от дыма. Быстро позвонили маме, понимая, что дело во всех смыслах пахнет жареным и надо быстрее нас спасать. Вниз мы пойти уже не смогли: пожар начался на первом этаже, было слишком жарко, еще и задымление высокое.
Обычно маме от работы нужно было добираться минут пятнадцать. Это был еще тот довоенный Донецк – живущий полной жизнью город, со всеми пробками и заторами. Мне было безумно страшно, няня, однако, была невозмутима. «Помирать, так с песней», – спокойно сказала она, наблюдая за тем, как пожарные эвакуируют людей. Прошло всего семь минут, и мама долетела к нам. На каких-то суперкрыльях. В белой шикарной шубе, которую ей подарил дедушка, в белых сапогах на каблуке, с прической – такой была наша спасительница. Вооружившись противогазами, мама растолкала на первом этаже всех спасателей, которые возились с газовыми трубами и никого наверх не пускали. Попробовали бы они ее не пропустить!
Поднявшись к нам, мама поняла, что спускаться уже рискованно. Она схватила меня, обняла, словно зажала в тиски, и на ухо прошептала: «Я бы не пережила, если бы ты без меня погибла. Все будет хорошо, Алешка». Да, я ей очень тяжело далась, и она бы моей гибели действительно не перенесла. Пожарные к нам не поднялись. А мама сквозь дым, гарь и темноту прорвалась к нам в квартиру. Все закончилось хорошо. Очаг возгорания ликвидировали, мы не пострадали.
Долго еще в квартире стоял запах копоти. Пожарные-профессионалы то ли побоялись, то ли не успели подняться. Моя мама не испугалась. У нее просто не было выбора: я была единственным ребенком. Если бы ее не пустили на первом этаже, она бы залезла в окно, нашла бы черный ход. Выход бы все равно нашла, но спасла меня. Я не на шутку испугалась и, спасенная, обняла маму так крепко, будто впилась, что она даже попросила не делать так больно. А я-то и не думала делать больно, просто благодарила. Это одно из самых четких детских воспоминаний.
Моя мама, думаю, была просто находкой для районного отдела. Так отдаваться работе могут единицы.
Вернусь к школьным годам.
С детьми во дворе мы не находили общий язык. Еще бы, ведь порой у нас под окнами во дворе дежурили машины милиции.
У мамы была непростая работа. Она сажала людей за решетку. Естественно, поступали угрозы, обещания отомстить, поэтому нужна была охрана. Для кого-то со стороны могло показаться, что мы шикарно живем – нас даже охраняют. Но на самом деле все было совсем не так. Я не сразу начала это понимать. Такие вещи осознаешь, лишь когда сам столкнешься с угрозами. Но мама опасалась и в первую очередь боялась за мою жизнь. Все прекрасно понимали, что она следователь, имеет спецподготовку, ее так просто не возьмешь. Но есть нечто ей дорогое, весьма хрупкое и беззащитное, на кого можно давить, и это может быть прекрасным объектом торга. Это была я. Мне ничего не рассказывали, но, возможно, именно по причине безопасности меня и перевели в частную школу.
В школе мне как раз и пригодилась наука «нет слова не могу». Я страшно не любила делать алгебру, физику. Сочиняла душераздирающие истории о том, что задачи неимоверно сложные, хотя чаще всего я даже условие не читала.
«Как это ты не понимаешь? Все здесь довольно просто, смотри…» И тут же следовало логически выверенное, понятное решение задачи. Сразу же. На уровне интуитивного понимания. Без дополнительного обращения к формулам и правилам. Как она это делала – я не знаю. Как можно столько информации держать в голове? Мама училась много лет назад, а программу помнила, будто ее уроки закончились буквально вчера. И действительно, все было просто. Все так легко решалось. И раз, и два, и три…
Мама – это клубок талантов. У нее такой живой ум, что ей запросто давалось все: и технические, и гуманитарные дисциплины. Она рисовала, играла на гитаре, каталась на лошадях, занималась фехтованием, пауэрлифтингом, прекрасно стояла на коньках. Мне кажется, если бы ей поставили задачу полететь в космос, она бы и там побывала. Она любила все, что делала, во все вкладывала душу. Удивительно!
Ольга Сергеевна очень любила свою профессию, она считала прекрасно, делала баллистические расчеты в уме, не на калькуляторе. Погрешность в артиллерийских вычислениях могла привести к серьезным последствиям. Сотые доли, а отклонение уже на километр. И могут пострадать мирные люди.
Ирина, повар
Нужно было видеть, как мастерски она делает расчеты полета снарядов. Двузначные, трехзначные числа перемножить, поделить, вычесть из первого второе… А тем, как она молниеносно вспоминала номер и название статьи, по которой проходит дело, можно восторгаться бесконечно. Быстрее пулемета! В общем, по самый одиннадцатый класс за решение задач мне переживать не нужно было.
Но тут дело даже не в задачах. Мама на своем примере дала понять, что, если хочешь быть хорошим специалистом, нужно постоянно держать мозг в тонусе, профессионально его «прокачивать». У мамы на столе всегда лежал Кодекс. Выдавалась свободная минута – она обязательно штудировала, чтобы ничего не забыть, не упустить. Она многое помнила наизусть, но все равно в эту книжечку частенько заглядывала. И с расчетами так же. Была парочка справочников, довольно стареньких, которые стали настольными. Нельзя надеяться только на свою память, не подпитывая ее. Мозг должен работать. Душа обязана трудиться и день, и ночь, как писал Николай Заболоцкий.
Читать любила всегда. Взахлеб. Заканчивалась одна книга, тут же начиналась другая. Классика, фэнтези, детективы – все впитывала очень быстро. Времени на чтение было немного, но свободные минутки мама не тратила, она читала. Часто мне, реже сама, уединившись и с головой погрузившись в книгу. В такие моменты ее не хотелось беспокоить.
Я старалась не отставать. И правильно делала. Сейчас, когда я получаю специальность военного журналиста, знание разной литературы мне сильно помогает. Моя специальность находится на стыке сфер: военное дело и журналистика. Нужно знать терминологию, вникать в новостную повестку, уметь обращаться со словом и писать так, чтобы было уникально, интересно и узнаваемо. Я не перестаю читать, ведь мозг нужно держать в тонусе.
Глава 3
Реактивные
Мама никогда не стремилась к геройству. Вовсе нет. Просто… Обстоятельства. И в какой-то момент она остро почувствовала, что время пришло, что в этот трудный момент она очень нужна своей стране. Людям, которых она сможет защитить.
Я отпил у взрослой жизни рано,
А вот сейчас бы убежать, в детство убежать.
Как хочу к тебе прижаться, мама,
И папе тайны рассказать.
Вы простите мне разлуки грешность,
Время закрутило, занесло…
Пусть хранят ваш дом любовь и нежность,
Они из детства моего.
Помолимся за родителей, за всех живых и небожителей,
И в час, когда станет холодать, их души свечами согрей.
Помолимся за родителей, ангелам, нашим хранителям,
Помолимся, и когда-нибудь помолятся дети за нас.
В июне 2015 года эту песню мы всем классом пели на выпускном. Аттестаты, платья, поздравления, пожелания доброго пути. Мамы не было: уже вовсю гремела война. И в этот момент я молилась за нее. Мне, конечно, хотелось, чтобы она была рядом в такой ответственный момент, не каждый же день аттестат получаю, но я понимала: так сейчас нужно. Я молилась о том, чтобы мама не попала под пули, чтобы не получила ран и скорее вернулась домой.
Думаю, вы меня поймете, у вас тоже так было: ты напеваешь знакомые слова, а мысли твои – совсем о другом. Мозг переключается на более важное, значимое. Песня уже заканчивалась, и тут позвонила мама. Она как будто почувствовала мои переживания, поздравила меня, сказала, что гордится моими успехами. И знаете, что было дальше? Я расплакалась и очень долго не могла успокоиться. В голове вертелось столько всего…
Мне было уже семнадцать лет, но мой внутренний ребенок еще оставался где-то глубоко в душе, обида, досада засели в сердце, так хотелось, чтобы мама была со мной, – ведь такой праздник бывает раз в жизни!
У меня больше никогда не будет школьного выпускного.
Но я-взрослая сама себя успокаивала и приводила в чувство. Напоминала, твердила, что прямо сейчас в нашем городе всем страшно, и все складывается единственно возможным способом. Мама знает, как правильнее. Она никогда не поступит в ущерб мне. Но все же…
Мне было трудно представить: что же будет дальше?
Я понимала, что в 2014 году у нас началась новая жизнь, совершенно другая. Мои розовые очки разбились с грохотом первых взрывов в моем родном городе. Мы больше никогда не будем жить как раньше. Никогда. Даже если все скоро закончится, уже никогда мы не вернемся к отправной точке: городу нанесли раны, многие из которых до сих пор затягиваются. А город продолжают бить, колоть, резать. Сколько еще так будет? Непонятно. Что ждет меня и маму? Почему мишенью выбрали именно нас? Ничего уже не вернешь. Будет что-то новое. Но что?
У меня тогда было так много вопросов… И так мало ответов. Уже не так, как в школе: спросил, учитель помог. Никто ничем не мог помочь, потому что никто ничего не знал. Каждый поступал так, как считал нужным в тот момент. И вопрос безопасности стал в первые ряды.
Жизнь разделилась на две части. То, что было до войны, осталось в прошлых главах…
Выпускной проходил под диким обстрелом. Мы то и дело слышали гром разрывов то отдаленно, то ближе к нам. На улицах шли бои. Мы были подготовлены по части безопасности: знали, куда идти и что делать, если вдруг… Это «если», к счастью, прошло мимо нас, мы получили документы об образовании. Были цветы и даже праздничный стол, сладости.
Мы, дети Донбасса, при всей сложившейся ситуации тогда мало отличались от выпускников других регионов. Страха в глазах, наверное, было чуть больше. Неопределенности. И только.
МОЯ ЖИЗНЬ С НАЧАЛОМ ВОЙНЫ СИЛЬНО ИЗМЕНИЛАСЬ.
Прогулки оказались под запретом. Мне было настрого запрещено передвигаться по городу в одиночку, даже в магазин возле дома ходить. Одну меня в принципе старались не оставлять. В семнадцать лет это воспринимаешь как вызов, хочешь поспорить. Но когда услышишь очередной прилет, соглашаешься, что так будет лучше.
Общение с кем-либо свелось для меня практически к минимуму, все из соображений безопасности. Мама правда за меня очень сильно переживала. А быть рядом уже не могла, ведь к тому моменту она находилась уже в новом статусе, каждый день сталкивалась с войной.
В апреле 2014 начала формироваться Донецкая Народная Республика (ДНР). В школе мы, конечно, это обсуждали, выясняли значение слова «самопровозглашенные». Но четкого понимания, что происходит, ни у кого тогда не было. Как не было у меня представления о том, насколько изменится жизнь моей семьи. Мама к 2014 году уже работала начальником службы безопасности банка, хорошо зарабатывала. Это был период, когда мы наконец-то стали немного свободнее финансово, могли себе позволить довольно крупные покупки. И даже график работы был человеческий, нам удавалось больше времени проводить вместе. Именно тогда в моей жизни было много мамы, как никогда. Но это прекрасное время быстро пролетело.
В определенный момент работы резко стало больше, появились служебные командировки, мама начала снова пропадать на работе… Она чувствовала напряжение в воздухе. Как? Чутье. Опыт. Способности к точному анализу ситуации.
Когда вспыхнул Майдан, мама, помню, начала звонить знакомым и говорить, что будет война, нужно готовиться к плохому. Еще до референдума, весной, мы ходили по магазинам и покупали про запас: много круп, тушенки, сухарей и всего того, что будет долго храниться и станет очень ценным, когда начнется дефицит.
«Какая война в XXI веке?» – удивлялись все. Никто тогда не поверил. Даже те, кто чувствовал неладное, в большинстве своем понадеялись на авось. Эта иррациональная вера в лучшее заложена в нашем менталитете. «Авось обойдется…» Не обошлось.
Я не смогу забыть вой истребителей, которые пролетали над моим домом в 2014 году. Одним словом не опишешь. Этот вой навсегда останется в памяти, я еще о нем напишу. С этих звуков началась война. Как потом оказалось, долгая. Я никогда прежде не слышала такого гула: истребителей было много.
И тут у меня в голове сложился пазл: командировки, тушенка, самолеты и те слова о войне, которым никто не верил.
Буквально в конце мая мама не пускала меня к дедушке на дачу, потому что танку легче пройти в поле, чем по городским дорогам. «Какие танки? Какое поле?» Про танки мы только на уроках истории говорили, я видела их в музее. Сначала приходит непонимание, его быстро сменяет страх. Я до последнего не верила, хотелось, чтобы мама ошибалась. Очень сильно хотелось…
Однажды мы поехали с мамой в салон красоты, чтобы мне прическу сделать, и мама нежданно для меня решила постричься максимально коротко.
– Ты в армию, что ли, собралась?
– Все в этой жизни возможно, доченька.
Я поняла, что задала вопрос, на который где-то в глубине души уже знаю ответ и не хочу в него верить.
Мама никогда так коротко не стриглась.
Окончательно все решило махровое одеяло. Лето на дворе, мама внезапно решает отправить меня к дедушке на дачу. Жара, а она мне дает махровое одеяло. Как будто я останусь там надолго.
Нет! Нет! Нет! Неужели и правда начнется война? Как? Зачем? Где будет моя мама? Сколько я буду у дедушки? До зимы? Это ж полгода! А что будет здесь?
Я сидела на даче у дедушки поздним-поздним вечером в одиночестве, укутавшись в то самое одеяло, и рассуждала о том, что мне предстоит. Мне нужно было как-то договориться с собой, чтобы перестать паниковать, потому что в объятьях паники ты теряешь равновесие и здравый рассудок, ты мыслишь по-иному. А нужно спокойно все разложить по полочкам, придумать свой план жизни на ближайшие полгода. Я ничего не знаю, предчувствую только, что будет тяжело. Не только мне. Всем. А маме особенно. Я то взахлеб читала новости, то вдруг, понимая, что ничего хорошего за день не произошло, переставала полностью просматривать источники. Я металась, плакала, успокаивалась, старалась надеяться на лучшее. С мамой обсудить не могла: она что-то знала, но явно не все. А что она мне скажет? Поступали задачи, она их выполняла. Мы никогда это не обсуждали, ведь у военной тайны особый статус. Да и не все мама могла знать. А с дедушкой про войну и все то, что началось, говорить мне было запрещено: у него был рак, и расстраивать его совсем не хотелось бы. Хотя… Дедушка – военный человек, он следил за новостями, знал историю, прекрасно анализировал. Он тоже обо всем уже мог догадываться.
Я старалась не подавать виду, что встревожена происходящим. Да что там! Встревожена – это очень осторожно сказано. Меня буквально рвали на части терзания, сомнения, догадки, тревоги. Меня разъедало чувство беспокойства о каждом близком человеке. Я совершенно не понимала, что такое война, но не думать об этом не могла: слишком близко к ней оказалась моя семья.
«Командировки» у мамы стали учащаться. Мы привыкли созваниваться с ней каждый день, а то и по нескольку раз. Новые поездки разрушили наш обряд. Мама могла не выходить на связь по два дня. А иногда могла и в шесть утра позвонить «пока есть связь», чтобы потом снова надолго уйти из эфира на непонятное время. Это создавало дополнительное напряжение: ты ждешь вестей от родного человека, но не знаешь, когда именно они появятся. Телефон был рядом всегда. Однажды я заметила, как батарея села, и я на несколько часов осталась без связи. От обиды на себя я разрыдалась. Казалось, я столько пропустила. Мне же мама могла звонить! Пропущенных не оказалось, сообщений тоже. Я обрадовалась, но одновременно и расстроилась: все-таки мама не звонила. Нельзя было обижаться, можно было просто ждать и надеяться на то, что сегодня будет звоночек, пусть и короткий, но будет. Это значит, что мама жива, что все хорошо с ней. Ждать – это больно, это тяжелый труд. Легче становится, если найти занятие.
Я старалась уйти с головой в книги, подавить тревожность. Пыталась начать рисовать, чтобы отвлекаться, смотрела фильмы, звонила подругам. Все это только отвлекало от ожидания, но не делало жизнь ярче. Звонок мамы всегда делал мир уютным – мне становилось так тепло и легко, что я улыбалась.
Многого рассказать мама не могла, я это прекрасно чувствовала и не спрашивала лишнего. Но все же из разговора как-то поняла, что они под Дружковкой. Дружковская рота, значит. Мама в ополчении. Война идет вовсю. Получается, мама на войне. Под ее командованием пехотинцы. Она кадровый подготовленный офицер, обученный специалист. Такие люди на вес золота. Она справится. Один день я могла рассуждать по-взрослому и пыталась найти логическое объяснение всему происходящему, даже говорила какие-то слова поддержки, но на другой день меня настигал страх за маму. Эмоциональные качели все сильнее вторгались в мою жизнь. Я жила от звонка до звонка. Дедушка видел, как мне трудно, сначала пытался подобрать слова. Да что мог сказать, если и сам толком ничего не знал!
Мне хотелось маме помочь. Но чем – я не знала.
Никто не сомневался, что Оля окажется там, зная ее характер. По-другому не могло быть. Всю опасность она понимала, конечно, но научилась так жить. Она восторгалась теми людьми, которые готовы служить Родине. Когда смотрела фотографии с военными, видна была гордость в ее глазах.
Когда только все началось, мало кто понимал, что происходит и к чему это приведет. На какую сторону встать? С кем воевать? Против кого?
Виктория, подруга, следователь
Я не плакала, не унывала. Я просто приняла сложившиеся обстоятельства. Значит, так нужно. Значит, я должна через это пройти.
Мы. Мы должны через это пройти.
«Я ВОЙДУ В ИСТОРИЮ…»
В Краматорском районе Донецкой области есть город Дружковка. Именно там сформировалась Дружковская рота добровольцев, которая позже стала отдельным дивизионом. Люди объединились, чтобы защитить свою территорию, вместе противостоять тем, кто хочет силой отобрать у них право на свободу.
Спустя полгода мама приехала «из командировки». Это был декабрь 2014 года. Приехала в военной форме, с охранниками. Дедушка был, мягко говоря, в шоке. А для меня такое появление мамы не стало чем-то ошеломляющим. Я к тому моменту уже прекрасно понимала, что к чему. Примерно знала, как моя мама-командир должна выглядеть. Удивило меня другое: мама начала дедушке рассказывать душещипательную сказку про то, что она в ополчении – повар. И… он поверил. Ну по крайней мере, сделал вид.
Он хорошо знал свою дочь. Она не смогла бы оставаться в тылу, у нее не тот характер и вообще не тот боевой дух. Мама сказала – повар? Ну что ж, пусть будет так. Разве у поваров бывают телохранители? Никто не задал этого вопроса тогда. А зачем? Все было и так понятно.
В городе напряженно. Мама смогла приехать. Важно было наше семейное тепло, а не попытка отношения выяснить. Переживаний от этого не убавится. Повлиять мы ни на что не можем. Так что пусть она будет очень важный повар с телохранителями.
Мама была тогда максимально собранна и сосредоточенна.
– Я войду в историю. Время сейчас такое, – как-то неожиданно для нас с дедушкой сказала она.
Я ничуть не удивилась. С детства я ощущала, что мама постоянно бросает вызов опасности. Мне казалось, что она рождена, чтобы совершить какой-то подвиг. У нее явно была особая миссия на этой планете.
Мама понимала: она единственная женщи-на – командир артиллерийского подразделения.
Это исключительный случай.
Тут надо отметить, что мама никогда не стремилась к геройству. Вовсе нет. Просто… Обстоятельства. И в какой-то момент она остро почувствовала, что время пришло, что в этот трудный момент она очень нужна своей стране. Людям, которых она сможет защитить.
До 2014 года у нас была обычная гражданская жизнь. А потом начался совершенно другой путь. Мы так и говорим: это было «до войны». Значит, до 2014 года.
Мы до последнего не знали, где Оля окажется. Отец в то время тяжело болел. У меня на работе не все было гладко. У Оли на руках Аленка. Связи толком не было, когда все началось. Было очень неспокойно. А Оля была в Горловке.
Сергей, брат
Жилось мне тогда несладко, признаюсь честно, но, знаете, я собой горжусь: я сумела себя правильно настроить, так сказать, договориться с собой, пусть и не сразу. Я не расстраивалась, не плакала, наоборот, я четко осознала, что происходит, и гордилась мамой уже тогда. Должна сказать, она оказалась очень нужным человеком во всей суматохе, которая началась на нашей земле. И от этой мысли мне становилось легче, моя надежда на благополучный исход росла, ведь за дело взялась моя мама. Как тогда она спасала меня из горящей квартиры, так и сейчас спасает. Только в этот раз процесс долгий. Но все будет хорошо, и я, как и раньше, когда все закончится, до невозможности крепко ее обниму, снова вцеплюсь. Так мне тогда думалось.
Тем временем военный конфликт только набирал обороты, в городе кипела война, поселилась разруха. Люди привыкали, боролись со страхом, смирялись, учились жить в другом мире.
Людей поменяло происходящее. 2014 год расколол общество, разделил мнения, внес такую необъятную неопределенность, что, казалось, выхода нет.
В 2014 году было много «ждунов», которые не понимали, к кому примкнуть. Объясняли им, что назад дороги нет, что мы для них (Украины) чужие. Чужие. Даже если люди не поднимутся, рано или поздно вас просто отсюда выселят. Тут нужно мыслить стратегически. Были люди, которые перешли на другую сторону, считая, что победит Украина. Основная масса людей не думала о последствиях.
Юрий, доктор, друг семьи
И каждый прожитый день немирной жизни менял людей. Кто-то больше обозлился, кто-то – наоборот, пока искал решение своей проблемы, обзавелся знакомствами и понял, что мир не без добрых людей.
Война, знаете ли, на многое способна. Она, как это ни парадоксально, не только разрушает, но и создает иногда. Только медленнее в разы, конечно, у нее получается созидать. Но то хорошее, что рождается во время войны, – прочнее во сто крат. Я о дружбе, взаимовыручке, помощи. Беда сближает. Стираются грани доходов, социальных слоев, возраста. Все понимают, что тяжело, и переносить это бремя лучше сообща.
Было тяжко, приезжали друг к другу в гости. Посидим, чаю попьем, побеседуем, легче станет. И как-то все само собой налаживалось.
Юрий, доктор, друг семьи
Да, всем было тяжело, но кого-то это многолетнее испытание только закалило. Я гордилась мамой и тем, что она оказалась в первых рядах защитников.
Я могла несколько суток ее не слышать, месяцами не видеть, но я понимала, насколько это важно. Мама не отвечает, потому что работает, потому что сейчас такой период, когда она особенно нужна там, в ополчении. Ведь есть же такие профессии, когда по полгода не знаешь, что происходит с близкими. Моряки например. Их ждут месяцами. Вот и мне довелось распробовать вкус ожидания.
Но мы держались, а как иначе. Мы понимали, что против нас, против Донбасса – такая махина. Сдаться? Нет, это не в наших правилах. А как держаться? Вместе. И где-то даже на авантюризме. Куда кривая вывезет, мы не понимали. Очертя голову бросились вперед. Уехать отсюда – изменить своим идеалам. Здесь у нас родители похоронены, дети выросли. Мы не могли просто сбежать, нужно было защищать землю, помогать людям. Нас воспитывал Советский Союз, мы дети той эпохи. Пошли в ополчение.
Юрий, доктор, друг семьи
Я никогда не спрашивала маму, скоро ли она вернется. Мама вернется ровно тогда, когда сможет. При первой же возможности она поедет к семье, по-иному и быть не могло.
