Текст книги "Статуя сексуальной свободы"

Автор книги: Елена Логунова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

   – Видимо, бабулино гипертрофированное стремление к порядку не является наследственной чертой, – Зяма, всегда болезненно воспринимающий нападки на богемную раскрепощенность во всех ее проявлениях, ответил на озвученный вопрос. – У самой бабули это качество благоприобретенное, она слишком давно организует и упорядочивает свою умственную деятельность кроссвордами и головоломками.

   – Думаешь, это помогает? – усомнилась я.

   От нечего делать у меня возникло желание заняться самосовершенствованием. Я взяла журнальчик и пошла к себе – организовывать и упорядочивать свою умственную деятельность по бабулиной достохвальной методе. Легла по примеру прародительницы на диванчик, раскрыла журнал и… через какое-то время пробудилась от легкого шлепка по физиономии.

   – А? Что такое? – непонятливо моргая, я села на диване, и журнал, незаслуженно наградивший меня пощечиной, слетел на коврик.

   Я укоризненно посмотрела на драчливое печатное издание, распластавшееся на полу, и только сейчас заметила на задней стороне обложки крупные буквы, складывающиеся в загадочные слова: «Монотраст мирам дай». Эта эксклюзивная головоломка выглядела куда более занимательной, чем усыпившие меня кроссворды. Я подняла журнал и стала рассматривать надпись.

   Она была сделана шариковой ручкой с обыкновенной синей пастой. Крупные кривоватые буквы с наклоном в разные стороны могла начертать неверная рука ребенка.

   – Или старика! – добавил мой внутренний голос. – Ты внимательно посмотри, это не бабулин почерк?

   – Строго говоря, это вообще нельзя назвать почерком, буквы идут вразнобой и качаются, как пьяные! – ответила я.

   И призадумалась. Бабуля для сражения с кроссвордами и головоломками всегда вооружается простым карандашом. Значит, писала не она. А кто же? Журнальчик этот я самолично принесла бабуле от Алки Трошкиной, а та приняла его из рук Раисы Павловны. Сама Алка ни за что не стала бы писать на журнале, она с первого класса, когда ее выбрали председателем октябрятского Совета Бережливых, помешана на трепетном отношении к печатным изданиям. Значит, запись сделала Раиса Павловна. Но ведь у бывшей учительницы превосходный почерк, а тут каракули какие-то!

   – Ну, знаешь! Если человеку дико плохо или он так же дико спешит, то каллиграфия отдыхает! – высказался мой внутренний голос. – Вспомни, Трошкина сказала, что баба Рая уже на носилках плыла, а все журнальчиком этим потрясала. Видимо, надпись она накорябала в самый последний момент.

   – Вроде как сделала таким образом последнее волеизъявление? – мрачно сострила я. – Не похоже это на завещание! «Монотраст мирам дай»!

   – Почему это не похоже? Очень даже похоже! – заспорил со мной внутренний. – И на завещание похоже, и на бабу Раю: она же такая благородная старуха, идеалистка и гуманистка планетарных масштабов. Вполне могла в предсмертный, как она думала, час ужасно озаботиться судьбой миров: неожиданно вспомнила, что у них, у миров этих, нет как нет монотраста, и страстно возжелала исправить сию несправедливость. Начертала свой последний завет и понадеялась, что его исполнит бабуля!

   – Наша бабуля должна что-то такое дать мирам? В одиночку? – не поверила я.

   – Может, это совсем пустяковое дело, – неуверенно сказал внутренний. – Что такое этот «монотраст», ты не знаешь? Наверное, ерунда какая-нибудь…

   – Разве стала бы баба Рая в предынфарктном состоянии думать о ерунде?

   Я встала с дивана и бесцельно прошлась по комнате. Определенно, запах тайны усилился. Я вдохнула его полной грудью и прислушалась к своим ощущениям.

   Загадочный «Монотраст» смутно ассоциировался у меня с мировой экономикой. Бывают, вроде бы, в нашем мире какие-то трастовые компании. Черт их знает, чем они занимаются.

   – Может, разными делами? – оживился внутренний голос. – Логично предположить, что трастовые компании занимаются разным, а монотрастовые – чем-то одним!

   – Но зато в разных мирах! – напомнила я.

   Внутренний голос замолчал, а я как раз очень нуждалась в собеседнике, поэтому присела на стульчик у туалетного столика и требовательно посмотрела на свое отражение. Оно молча таращило глаза и нервно обмахивалось журналом. В сердцах я бросила его на столик, и мое отражение сделало то же самое. Я опустила голову, еще раз пробежала глазами бессмысленную фразу с требованием оделить неведомые миры непонятным монотрастом, покосилась на журнал в зеркальных глубинах и с трудом прочитала с отраженного листа:

   – Йад марим тсартоном.

   В первый момент мне показалось, что в перевернутой фразе смысла вовсе нет. Я даже успела порадоваться, что моему отражению придется поломать голову поболе моего. В приступе злорадства я показала своей зеркальной близняшке язык, да так и замерла, оглушенная торжествующим воплем внутреннего голоса:

   – Яд? Она написала «яд»!

   «Она написала убийство» – тут же вспомнилось мне название популярного детективного телесериала. В глубине моей души шевельнулось нехорошее предчувствие, но я попыталась его проигнорировать и сказала:

   – Не «яд», а «йад»! Через «И краткое»!

   – Пишется по-разному, но звучит одинаково! «Йад» – «яд»! О, кажется, я понимаю, в чем фишка! – возбужденно залопотал внутренний голос. – Вникни: баба Рая хотела по секрету передать нашей бабуле какое-то важное сообщение. Она переставила буквы в словах и таким образом зашифровала фразу, постаравшись придать ей вид мало-мальски осмысленной.

   – Но из коротенького слова «яд» ничего, кроме бестолкового «дя», не получалось, пока Раиса Павловна не разбила его на звуки! – подхватила я. – Гениально!

   – Спасибо, – скромно шаркнул ножкой польщенный внутренний.

   – Так, осталось расшифровать «монотраст» и «мирам»!

   Я засучила рукава домашнего свитера и погрузилась в работу, но мой энтузиазм быстро иссяк. Короткое словечко «мирам» я крутила и так, и сяк, но из него никак не получалось ничего более толкового, чем «мимра». Внутренний, сжалившись надо мной, предложил считать это корявое слово искаженным «мымра».

   – Мымра, яд – гадость всякая, согласись, образный ряд получается довольно стройный, – с напускной уверенностью сказал он. – Пусть пока что будет мымра, а дальше посмотрим. Нам бы еще с монотрастом разобраться!

   С монотрастом разбирались долго и безуспешно. Солнце закатилось, наступили сумерки, и в комнате стало темно. Заметив наконец, что я сижу в кромешном мраке, я потянулась вправо и дернула за хвостик бра над диваном. Стало светло. Почти сразу же дверь распахнулась, и в комнату поспешно вошла мамуля.

   – Вижу, ты не спишь, – бросила она, торопливо проходя через всю комнату к окну.

   Резко отдернула в сторону занавеску, влипла носом в стекло и застонала:

   – Ох, и здесь то же самое!

   – Что там такое? – я поднялась и тоже подошла к окну.

   – Дюша, я опять его видела! – плаксиво пожаловалась мамуля, рушась мне на грудь. – Боже! Что со мной будет? Я не хочу в дурдом!

   – Мамулечка, ты живешь в дурдоме уже много лет, – сказала я, не придумав ничего поумнее. И только потом догадалась спросить:

   – А кого ты, собственно, видишь?

   – Да потерянный труп, кого же еще, – почти буднично сказала она и ожесточенно потыкала пальцем в стекло. – Он там!

   – Где?! – я прилипла к стеклу и к великому своему облегчению не узрела за ним ничего такого. – Я никаких трупов не вижу!

   – Твое счастье! – горько молвила мамуля. – А вот мне он изволил явиться вновь. Точь-в-точь такой же, как вчера в раздевалке: мокрый, голый и скукоженный.

   – Э-э-э… Где ты его видела? – осторожно спросила я.

   – Он бегал по крышам гаражей, туда и обратно. Нагишом! Сначала он размахивал руками, потом обнял себя за бока, скрючился и как-то вдруг скрылся из виду, – объяснила мамуля. – Наверное, свалился с крыши на землю.

   Она с надеждой посмотрела на меня.

   – Давай, мы не будем гулять ночью у гаражей, это небезопасно! – быстро сказала я, испугавшись, главным образом, перспективы скоротать второй вечерок подряд за поисками блудного жмурика.

   – Я понимаю, – грустно вздохнула мамуля.

   Она склонила голову, опустила плечи и ушла, зябко кутаясь в шерстяную шаль. Я проводила ее сочувственным взглядом и снова повернулась к окну. Кто, интересно, бегал нагишом по крышам гаражей? Хулиганистый мальчишка или сумасшедший псих? Псих, наверное. На дворе декабрь, вот-вот снег пойдет, а он голышом… Или мамуле просто померещилось? Похоже, с головой у нее все хуже.

   Покрытые битумом черные крыши – неровные, с мелкими лужицами на месте вмятин – в поздний час выглядели весьма зловеще, даже будучи совершенно пустыми. Красный свет неоновой вывески соседнего гастронома густо пятнал их кровавыми отблесками. Вывеска горела неровно, буквы вспыхивали и снова гасли. Длинная вереница гаражей казалась огромным черным червяком, окровавленным, трясущимся в конвульсиях…

   – Что-то у тебя тоже воображение чересчур разыгралось! – осадил меня рассудительный внутренний голос. – Перестань думать о разной жути, отвлекись. Смотри, какая вывеска смешная: у заглавного «г» в слове «гастроном» черточка такая длинная, что кажется, будто это не «г», а «т». «Тастроном» получается!

   – Что? Как ты сказал? – Я очнулась и в один миг прозрела. – «Тастроном»?! Е-мое! Да это же «монотраст»!

   – Монотраст! Так вот он какой! – внутренний сначала обрадовался, а потом озаботился: – И что же у нас получается? Гастроном, мымра, яд… У меня лично понимания не прибавилось. Слушай, не хочу тебя огорчать, но позитивное «монотраст мирам дай» нравилось мне гораздо больше, чем гастроном с ядовитой мымрой!

   – Да, действительно, непонятно. А ведь это, наверное, что-то важное! – с сожалением сказала я. – Что-то такое, из-за чего лежебока-бабуля сорвалась с дивана с петухами… Увы, наша дряхлая старушка временно оказалась не у дел. А дела-то, похоже, серьезные: яд в гастрономе – это вам не шуточки!

   Внутренний от комментариев воздержался, но мне и без того было ясно, что бабуля с подачи Раисы Павловны угодила в эпицентр какой-то таинственной истории. А эпицентр, как водится, оказался местом опасным, и вот результат: обе старухи попали в реанимацию. Но тайна-то осталась не раскрытой! Значит, кто-то должен подхватить знамя, выпавшее из рук старших по возрасту бойцов.

   Подхватывать что бы то ни было в одиночку мне не хотелось, и я пошла мобилизовывать Трошкину.

   – По-моему, ты торопишься с выводами и весьма вольно трактуешь факты, – выслушав меня, занудно сказала Алка.

   У нее кисла в тазике дорогая кашемировая кофта, нетерпеливо ожидающая ручной стирки, и рачительная хозяюшка торопилась выпроводить меня, чтобы приступить к деликатным прачечным работам. С прозрачным намеком натягивая на руки резиновые перчатки, Трошкина сказала:

   – Инка, ты всего лишь первый день в отпуске, а у тебя уже наблюдается явный переизбыток творческой фантазии! Послушайся моего совета, забудь необоснованные страхи и найди своей кипучей натуре какое-нибудь иное применение, кроме детективных игр! Ты с Денисом еще не помирилась? Это чувствуется. Вот и займись восстановлением нарушенной связи.

   – Спасибо за совет, – сухо сказала я и сразу же откланялась, раздосадованная, что не нашла у лучшей подруги понимания и поддержки.

   Однако, поразмыслив, я решила, что Алка дала мне совсем не плохой совет. То есть забывать о своих тревогах и завязывать с детективными играми я вовсе не собиралась, наоборот! Именно поэтому имело смысл поскорее помириться с Денисом. Капитан Кулебякин по долгу службы наверняка располагал информацией, с которой мне очень хотелось ознакомиться.

   Мириться с Денисом мне даже легче, чем ссориться. Чтобы разругаться с ним, нужно иметь серьезный повод и особый душевный настрой – вроде того, с каким шел на неравный бой с огнедышащим драконом одинокий витязь. А чтобы помириться с милым, достаточно боевые доспехи снять. Я просто разоблачаюсь до нижнего белья – и вуаля! Укрощенный дракон прыгает на задних лапках, пуская из пасти слюни и фейерверки.

   Не собираясь менять неоднократно проверенный метод, я отыскала в шкафу новый комплект неприлично роскошного белья, разложила его на диване, полюбовалась алым шелком и пошла принимать теплую ванну с ароматической солью.

   – Эй, Индюха! Как тебе это чудо? – позвал меня Зяма.

   Он с гордым видом стоял над душой у папули, который прикреплял к стене новый телефонный аппарат.

   После трагического происшествия с бабулей моя критика в адрес старого телефона была, наконец, учтена. Папуля выделил деньги на современный аппарат с определителем входящих номеров, а Зяма смотался в ближайший торговый центр и сделал покупку.

   – Ой! Что это? – озадачилась я, взглянув на его приобретение.

   Зямино «чудо» походило одновременно и на гигантский древесный гриб, и на огромного полупрозрачного слизня. Штуковина была сделана из упругой желеобразной массы изумрудного цвета. Такой, знаете ли, скользкий зеленый горб с двумя рядами глубоких дырок вдоль воображаемого хребта. Настоящий инопланетный монстр.

   – Шикарный аппарат, да? – Зяма прямо-таки лучился самодовольством. – Я купил его в магазине удивительных подарков. Вообще-то это просто телефон, вполне стандартная модель с определителем номера, но какой дизайн! Обалдеть! Эксклюзивная авторская работа какого-то чокнутого японца.

   – Что-то я не вижу тут ни диска, ни кнопочек, – заметила я, мысленно согласившись с невысокой оценкой душевного здоровья создателя прибора.

   На мой взгляд, этот японский чудак запросто мог подрабатывать бутафором в Голливуде, на съемочной площадке очередного фильма космических ужасов.

   – А трубку ты видишь? – братишка хитро улыбнулся.

   – Трубку? – я со всех сторон оглядела зеленого слизня, осмелилась даже его потрогать и обнаружила, что на ощупь он вовсе не такой противный, каким кажется. – Может, в роли трубки выступает вот этот голый хвост?

   – Угадала. – Зяму несколько расстроила моя сообразительность. – А кнопки в дырочках утоплены.

   – А где же прячется обещанный определитель номера? – выдернув из пластиковой плоти чудо-аппарата обыкновенную отвертку, спросил папуля.

   – Тут, – Зяма фамильярно шлепнул телефонизированного слизня по тому месту, где у живого существа земного происхождения была бы голова. – Когда номер определится, цифры искристо высветятся красненьким, как лазерные лучи в толще воды. Очень красиво!

   Тут я вспомнила о толще ароматизированной воды, которая уже остывала в ожидании меня, и поспешила в ванную.

   Папуля закончил установку телефона. Зяма под предлогом необходимости проверить новый аппарат в условиях затяжного трепа уже собрался позвонить какой-то своей даме, но ему не повезло. Телефон ожил сам, и тест-драйв выпал на долю мамули. Некий бесцеремонный товарищ из редакции газеты «Теленеделя» пожелал срочно проинтервьюировать госпожу Кузнецову в режиме удаленного доступа.

   Я бы на месте госпожи Кузнецовой-старшей послала невоспитанного нахала в библиотеку – читать поучительную книжку «Правила хорошего тона», но мамуля не рискнула обижать представителя прессы. В последнее время наша писательница была сверх меры озабочена тем, каким видится ее светлый образ широкой общественности. Поэтому в общении с настырным газетчиком мамуля проявила похвальную демократичность и подкупающее дружелюбие. Она самым добросовестным образом ответила корреспонденту на все его вопросы, включая совершенно дурацкие. Тихо лежа в ванне, я сквозь дверь слышала, как она говорит:

   – Часто ли я пользуюсь общественным транспортом? Честно говоря, очень редко. В последний раз я каталась в вагончике… дай бог памяти… ага, минувшим летом, в Сочи! Правда, вагончик был подвесной… Это считается общественным транспортом или нет? Вообще-то я обычно на машине езжу.

   Тут корреспондент, очевидно, поинтересовался, какая у мамули машина, и она гордо ответила:

   – У нас иномарка, настоящий «Форд»!

   А потом, видно, уловила подтекст вопросиков, испугалась, что в газете напишут, будто писательница Бася Кузнецова капризная великосветская фифа, и срочно дополнила ответы так, чтобы стать ближе к простому народу:

   – Старенький такой «фордик», битый уже, латаный, еле ползает!

   Тон у нее сделался столь жалобный, что я сразу же вспомнила дедушку с рахитом и плоскостопием, которым давеча интересовалась кроссвордистка бабуля, и ехидно-дурашливо напела в подражание солисту группы «Ногу свело!»:

   – По-мо-ги-те, люди бедные! Го-ло-да-ем и скитаемся!

   Лучше бы молчала! Мамуля, услышав мое язвительное завывание, нашла новое доказательство того, что мы, звездное семейство Кузнецовых, люди простые, незатейливые, без всяких претензий.

   – А вот Дюша, дочка моя, постоянно пользуется общественным транспортом! – обрадованно сообщила она газетчику. – И на работу, и с работы ездит исключительно на троллейбусе, а куда поближе и вовсе пешком ходит, она у нас девочка скромная, не избалованная, спартанского воспитания.

   Чтобы не слышать, как меня унижают, я с головой погрузилась в воду, а когда вынырнула – мамуля уже прощалась с телефонным собеседником, горячо желая ему всех благ вообще и успеха в написании данного конкретного материала в частности. Я предвидела, что мой собственный образ в грядущей газетной статье будет бледным и невыразительным, как лицо монашенки, отказавшейся в числе прочих мирских радостей от декоративной косметики.

   Возможно, именно поэтому перед походом к Денису я накрасилась чуть более ярко и броско, чем следовало. Впрочем, алая губная помада великолепно сочеталась с пламенным шелком моего нового белья. Ради пущего сюрприза я замаскировала эту многообещающую красоту потертыми джинсиками и шерстяной кофточкой в высшей степени скромного коричневого цвета. Посмотрела на себя в зеркало и усмехнулась. Право, можно было пожалеть, что в таком виде меня не созерцает фотокор «Теленедели»! Он мог бы сделать для иллюстрации готовящейся статьи снимок-другой живого воплощения нашей фамильной скромности!

   Впрочем, Зяму моя маскировка не обманула. Он выглянул в прихожую, когда я раскапывала в обувнице стилистически подходящие онучи на смену кокетливым домашним тапочкам с оторочкой из лебяжьего пуха. Острым глазом художника братец заметил мои старательно нарисованные рубиновые уста и сделал совершенно правильный вывод:

   – Моя краснокожая сестра закапывает топор войны и идет курить трубку мира?

   – Есть возражения? – с легкой враждебностью спросила я, привычно глотая обиду.

   Мамуля, сподобившаяся назвать меня Индией, при всей своей писательской фантазии не представляла, на какие муки она обрекает дочурку.

   – У меня-то против курения возражений нет, а вот у Минздрава…

   Я замахнулась тапкой, и смеющийся Зяма поспешил спрятаться за дверью. Я обула кроссовки попроще и пошла на восьмой этаж осчастливливать Кулебякина. Однако напрасно я стучала в дверь условным стуком, звонила условным звоном и кричала условным криком: «Откройте, милиция!» Милиция в лице капитана Кулебякина никак себя не проявляла. Не проявляла себя и милицейская собака редкой для четвероногих сотрудников МВД породы бассет-хаунд. При этом я видела, что в квартире горит свет, и слышала, как шизоидно бормочет работающий телевизор. По всей видимости, Денис и Барклай ненадолго удалились из дома на дежурную вечернюю прогулку.

   Дожидаться их возвращения на коврике под дверью я сочла унизительным. Мне пришло в голову, что будет гораздо лучше как бы случайно встретить своего любимого мужчину и его любимого пса где-нибудь во дворе. Я вернулась в отчий дом, взяла куртку и снова удалилась, собираясь прогуляться по обычному маршруту Барклая – вокруг дома, мимо помойки, по пустырю за гаражами.

   С первой попытки далеко уйти не удалось. Я еще переминалась на лестничной площадке, дожидаясь лифта, когда дверь нашей квартиры распахнулась, и из нее выглянул раскрасневшийся папуля в запятнанном мясницком переднике. В одной руке он держал металлический молоток для отбивания мяса, другой настойчиво тянул к уху зеленый отросток коммуникационного слизня, и в целом смотрелся весьма грозно – как герой звездных войн в разгар кровавой рукопашной с инопланетным монстром.

   – Дюша, ты еще не ушла? – папуля обрадованно улыбнулся, поманил меня рукой и сказал в трубку:

   – Она еще здесь!

   Он торопливо, как эстафетную палочку, передал мне зеленый хвост и поспешил вернуться в кухню, откуда сразу же послышались размеренные удары. В сочетании с собственным папулиным кряканьем и хеканьем они наводили на неприятные мысли о тяжких телесных наказаниях. Я непроизвольно поежилась, обронила в трубку настороженное «Алло?» и через мгновение услышала хриплый голос, приглушенный до свистящего шепота:

   – Индия, это вы?

   – Я. А кто это?

   Голос в трубке звучал тихо и таинственно. Он показался мне незнакомым. Я даже не смогла понять, кто со мной говорит, мужчина или женщина.

   – Я к вам с поручением от Екатерины Максимовны, – произнес голос, оставив без внимания мой вопрос.

   – От бабули?! – я вскрикнула, но сразу же прикрыла рот ладошкой, чтобы не услышали домашние, и тоже зашептала:

   – Что случилось? Говорите, я слушаю!

   «Слушаю» – это еще было слабо сказано! Я не просто слушала, я вся обратилась во внимание, чтобы уловить каждый звук, каждую свистящую согласную таинственного шепота. Немного мешал внутренний голос, который отчетливо злорадно забормотал: «Значит, фантазия разыгралась? Значит, мерещатся тайны? Ха! А вот и не фантазия! И не мерещатся, не мерещатся!». Я так поняла, что данным несвязным текстом внутренний голос хотел похвалить за проницательность меня и укорить за недоверчивость Трошкину. Очевидно, чутье меня не подвело: я правильно распознала запах тайны, которым от журнала бабы Раи тянуло почти так же крепко, как от почившей сайры соответствующим душком.

   – Это не телефонный разговор, – хриплый шепот подтвердил мою догадку. – Нам надо встретиться. Срочно!

   – Я как раз собиралась пойти погулять! – сообщила я, демонстрируя полную готовность срочно встречаться и плотно общаться. – Вы сейчас где? Можем встретиться через десять минут у гастронома «Роза ветров». Идет?

   – Да. Но никому ни слова! Вопрос жизни и смерти.

   – Понятно, – соврала я.

   На самом деле я совершенно не понимала, что происходит, но не собиралась никому ничего говорить. Да и с кем мне было делиться секретами? Ясно было, что мамулю новой тайной нагружать не следует, ей для быстро прогрессирующего помешательства с лихвой хватает давешнего пропавшего трупа. А Трошкина, приди я к ней посекретничать, скорее всего, снова поставит мне обидный диагноз: «Обострение хронически больной фантазии на фоне зимнего авитаминоза и сексуальной дисгармонии»!

   – А ну их всех! – залихватски предложил внутренний голос. – Обойдемся без помощничков. Бабуля не зря своего посыльного направила именно к тебе и в строгой тайне. Старые люди – они мудрые, знают, что делают!

   В другое время я бы поспорила с этим утверждением, припомнив все известные мне случаи из бабулиной жизни, которые она самокритично классифицирует как ошибки молодости, зрелости и старости. Однако в тот момент бабулино доверие вкупе с комплиментами внутреннего голоса вскружили мне голову. Я чувствовала, что в силах самостоятельно расколоть любую тайну голыми руками, даже без молотка для отбивания мяса.

   – Суперменша! Никитища! Человечица-Паучица! – неумеренно захваливал меня внутренний.

   Отравленная сладким ядом лести и преисполненная опасного самодовольства, я тихо повесила трубку и почти бесшумно испарилась из квартиры.

   Глава 12

   – Я! Щас! Лопну! – орал Жека, стоя на скамейке и тяжело подпрыгивая в такт своим словам.

   Он очень сожалел об отсутствии поблизости беличьего колеса подходящих размеров. Еще больше он сожалел об отсутствии в пределах видимости, слышимости и – главное – досягаемости подходящей особы женского пола. Пусть не такой юной и красивой, как в эротических журналах, пусть вовсе дряхлой и страшненькой, лишь бы не обремененной твердыми моральными устоями, отзывчивой и сговорчивой! В нынешнем его состоянии Жеке нравились абсолютно все дамы, в диапазоне от снежной бабы до Бабы-яги. С необычной теплотой думая о пожилых гражданках, с особенной симпатией он вспоминал веселую мультипликационную затейницу Старуху Шапокляк.

   – Гоп! – с ухарским криком приземлился перед Жекой Серый.

   Он в очередной раз совершил спринтерскую пробежку по крышам и завершил ее тройным прыжком, который сделал бы честь чемпиону Европы.

   – Классно выглядишь! – крикнул приятелю Жека.

   Серый и в самом деле смотрелся натуральным древнегреческим олимпийцем. Он был голым, босым и мокрым от пота.

   – А то! – гордо откликнулся Серый и неумело, но с большим энтузиазмом исполнил несколько па танца, отдаленно смахивающего на сиртаки.

   – Класс! Мне нравится! – застенчиво похвалил Жека.

   – Эй, ты чего? – оценив томную нежность тона, каким это было сказано, Серый насторожился и непроизвольно прикрыл причинное место ладошками.

   Жека тряхнул головой, с силой протер кулаками глаза, досадливо пробормотал:

   – Ох, померещилось… – и в сердцах подскочил на скамейке так, что при приземлении с пушечным грохотом проломил доску.

   – Так дело не пойдет. Срочно надо бабу найти! – мрачнея, убежденно сказал Серый и огляделся.

   – Оденься! – буркнул Жека, ногой подпихнув к дружку сброшенную им одежду.

   Серый небрежно набросил на плечи куртку, приобретя карикатурное сходство с легендарным Чапаем в развевающейся бурке. Скроив подходящую к героическому образу суровую мину, он подошел к краю крыши и поверх фанерного щита, как с балкона, оглядел окрестности.

   Вокруг было пусто. Гастроном, в зимнее время работающий всего-навсего до девятнадцати часов, уже закрылся. На не зарастающей народной тропе к помойке не было ни души, осмотрительные граждане, и тем более гражданки, не рисковали в темное время суток приближаться к местам постоянной дислокации маргинальных личностей. Бомжей тоже не было видно: они, подобно деревенским жителям, ложились спать с курами, чтобы приступить к работам по потрошению мусорки и сбору бутылок с утра пораньше, едва рассветет.

   – Слышь, Серый? – трезво оценив шансы на встречу с какой-нибудь условно милой дамой как крайне невысокие, тоскливо воззвал к дружку Жека. – Говорят, ночью в любой службе такси можно девочку по вызову заказать…

   – А деньги у тебя есть? – хмуро отозвался Серый.

   Он уже начал зябнуть и завозился, просовывая руки в рукава куртки. Жека в это время шарил по карманам.

   – Тридцать два рубля пятьдесят копеек! – сообщил он, позвенев мелочью. – Мать на молоко полтинник дала, а сдачу спросить забыла.

   – Думаешь, этого хватит? – язвительно спросил Серый. – За тридцать два пятьдесят, небось, даже нищая побирушка не согласится! Это ж меньше одного евро!

   – А мы валютную брать не будем, – пробормотал Жека. – Мы люди не гордые, нам и кто попроще сойдет.

   Он встал на цыпочки и вперился взглядом в темное пятно, смутно вырисовывающееся на фоне серой стены гастронома. Там явно прятался человек.

   – Как думаешь, это баба? – с надеждой спросил Серый.

   – Может, баба, может, мужик…

   – Пошли! – воспрянув духом, скомандовал Серый и первый орлом слетел с крыши – босой, в распахнутой куртке, со скомканными штанами в одной руке и ботинками в другой.

   – Не, я с мужиком не хочу! – заволновался Жека.

   – Ты че, чувак? – Серый остановился и покрутил у виска карусельку из башмачной пары. – Если это мужик, мы его как мужики мужика раскрутим на бабки на бабу!

   – Типа, ограбим?

   Довольно сложный словесный пассаж, отягощенный неизящным каламбуром, Жека чудесным образом понял без дополнительных пояснений. Право, учительница русского языка напрасно поспешила записать Крохина и Голенко в полные лингвистические бездари!

   – Че сразу – ограбим? Подойдем, стрельнем сигаретку, ну, и пообщаемся!

   – Я не курю, – напомнил Жека.

   – Правильно, курить – здоровью вредить. То ли дело – здоровый секс! Вперед, благородные разбойники! – Серый пугающе захохотал, баскетбольным пасом перебросил Жеке свои оклунки и бодро зашлепал по лужам, совершенно не замечая холода.

   – Ну, хватит уже! Давай заканчивай! Я домой хочу! – переминаясь с ноги на ногу, нетерпеливо взывал к своему псу капитан Кулебякин. – Шевелись, с-собака!

   Барклай не обращал на слова хозяина ни малейшего внимания. Невежливо повернувшись к Денису задом, он пригнул голову к земле и с большой увлеченностью что-то там обнюхивал.

   – А ну, брось это! – на всякий случай велел Денис.

   Он хотел обойти бассета, чтобы взглянуть на предмет его подозрительного интереса, но влип ногой в густую грязь разбитой машинами колеи, охнул и выругался.

   Не предполагая затягивать вечернюю прогулку, капитан Кулебякин выскочил из дома налегке, в спортивных штанах, полукедах и легкой ветровке без капюшона, а Барклая нелегкая понесла с благоустроенного двора на продуваемый ветрами пустырь за гаражным кооперативом.

   Было холодно, ветрено, начал накрапывать противный мелкий дождик. Денис по щиколотку измазал ноги в грязи, весь продрог и мечтал только о том, чтобы поскорее вернуться домой и залезть в горячую ванну, предварительно зашвырнув изгаженные полукеды в мусорное ведро. Однако бассет, на котором не было вообще никакой одежды и обуви, ни малейшего недовольствия метеоусловиями не выказывал и отвращения к замусоренной территории не проявлял. Наоборот, он плотно уткнулся носом в какой-то обрывок полиэтилена и сопел над ним, как закипающий чайник.

   – Фу! А ну, пошел! – Денис чистым башмаком подпихнул застопорившегося пса и вынудил его отступить от увлекательной дряни. – Домой, Барклай! Живо!

   Пес сокрушенно вздохнул и неохотно, ничуть не живо, потрусил в сторону дома.

   – Топай, Барклаха, топай! Вечно ты копаешься, как полумертвая бабка! – довольный одержанной победой, прикрикнул на любимца повеселевший Денис.

   В этот момент впереди, у стены гастронома, в тупичке между двумя выступами больших зарешеченных кондиционеров шевельнулась согбенная фигура в старом ватном пальто и огромном вязаном платке из клочковатого козьего пуха. Подумав, что старуха, должно быть, услышала его бестактную реплику про полумертвую бабку, Денис слегка смутился и приготовился загладить свой промах подчеркнуто вежливым пожеланием доброго вечера.

   Бравый милицейский капитан Кулебякин относился к древним старушкам с боязливым уважением, отводя им в иерархии всех родов войск почетное место партизанского засадного полка, способного ринуться в бой спонтанно, не дожидаясь сигнала и в непредсказуемом направлении. Он по опыту знал, что старенькие бабушки – это граждане с высочайшей бдительностью и активнейшей жизненной позицией, и никогда не проходил без поклона мимо дежурящих на лавочке во дворе представителей великой армии пенсионеров. Разглядев отирающую стену гастронома старушонку, он приветливо улыбнулся и уже открыл рот, чтобы медовым голосом промолвить что-нибудь вроде «Добренький вам вечерочек, бабулечка!», когда его отвлекло подозрительное шуршание в близких кустах. Машинально оглянувшись, Денис увидел саблевидный хвост своего бассета, исчезающего в зарослях, и понял, что пес решил сменить направление движения, не посоветовавшись с хозяином.