Текст книги "Принц в неглиже"

Автор книги: Елена Логунова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

   – Прошу прошения, – извинился Монте. Он поднялся и прошел в туалет.

   Зеркало подтвердило его выводы: мафусаиловых лет Монте Уокер еще не достиг. У него отсутствовала седина, но были свои зубы, и он выглядел максимум на тридцать пять!

   Монте вернулся в салон, плюхнулся в кресло и задумался. Скажем, так: он попал в передрягу с ребятами Ла Гадо. В него стреляли, это он вспомнил. Должно быть, попали, и, должно быть, в голову. Итак, он приобрел мозговую травму и потерял память, лет тридцать провалялся в коме, его медицинские счета никто не оплачивал, и потому его тело переправили в самую распоследнюю захолустную клинику; но от приборов, поддерживавших сердцебиение, дыхание и разное-прочее типа мочеиспускания, не отключили – эксперимента ради. И когда никто того не ожидал, он вдруг очнулся…

   «Стоп, – сказал себе Монте Уокер. – Это не объясняет, почему я выгляжу не на семьдесят лет, а на тридцать!»

   Возможно, ему сделали пластическую операцию? Это легко проверить.

   Извинившись перед соседями, Монте поднялся и снова прошел в туалет. Спустив штаны, изогнулся, чтобы рассмотреть себя сзади. Если там будут рубцы и швы, значит, пластика лица действительно была сделана – кто не знает, откуда берут лоскуты кожи для этого!

   В узком пространстве туалета акробатический трюк выполнить было нелегко. Пришлось задействовать и зеркало. Спустя пять минут после начала непростой гимнастики Монте мог бы поклясться, что его филейная часть донором не была.

   Он привел костюм в порядок и вернулся в салон.

   С неумолимой категоричностью из всех этих фактов складывалась следующая картина: Монте получил очередное воплощение, но почему-то совершенно забыл его, хотя помнил предыдущие.

   Монте Уокер, переставший быть таковым, летел в Нью-Йорк спустя тридцать три года после своей смерти. А зачем летел? Тот русский с лошадиным лицом, должно быть, инструктировал его на этот счет, но Монте не понимал русского языка. Дискету, полученную от лошадинолицего в аэропорту Ларнаки, он положил в карман пиджака и тут же о ней забыл. Какая, к черту, дискета?

   У Монте Уокера, известного в узких кругах как Уокер Крутое Яйцо, в Штатах могла быть только одна цель: сквитаться со своим убийцей Марио Ла Гадо.

   Ближайшей целью полковника Лапокосова была встреча в аэропорту Нью-Йорка Монте Уокера, он же Сергей Максимов, он же агент Шило.

   Томясь в ожидании, полковник грыз ногти. Это была дурная привычка, от которой он решительно избавился после первого в своей жизни свидания с девушкой: погладив барышне коленку, юный Лапокосов зацепил заусенцем капрон чулка, и на этом все приятное закончилось.

   Теперь он снова нервно обкусывал ногти, даже не пытаясь как-то скрыть этот процесс от чужих глаз. Народу в зале ожидания было множество, но Лапокосову казалось, что он стоит одиноко, как пальма посреди пустыни: иностранной речи он не понимал, регистрационные стойки, ряды кресел, мониторы, фиксирующие время прибытия и отлета, казались ему декорацией. Мужчины в деловых костюмах, женщины в дорожных нарядах, подростки в джинсах и футболках, гомонящие дети, люди в креслах, спокойно читающие журналы, – все они были статистами. Действующими лицами были только сам полковник и агент Шило, которого предстояло найти, чтобы разобраться, на кого он работает. Стоя у газетного киоска вблизи широкого коридора с таблицей-указателем «Галерея 8: международные рейсы», Лапокосов посматривал то на эскалатор, то в широкое, выходящее на летное поле тонированное окно. Табличку с русской надписью «Сергей Максимов» он держал в правой руке, то поднимая ее над головой, то опуская вниз.

   Эти манипуляции вызваны были неуверенностью полковника в том, что Шило обрадуется встрече. Конечно, если он получил от подозреваемого искомый материал и вылетел в Нью-Йорк лишь потому, что не имел возможности сразу вернуться в Россию, агента Шило появление Лапокосова только порадует. Он передаст полковнику компромат и выполнит свое задание. Приободрившись, полковник поднял табличку повыше.

   А если агент перевербован и работает на другую сторону или же на самого себя? Лапокосов табличку опустил. В таком случае, увидев, что его встречают, Шило попытается скрыться. Удастся ли обойтись без шума? Полковник оглянулся на коридор, ведущий к штаб-квартире службы безопасности аэропорта, и вздохнул. Сложность состояла в том, что задержать агента полковник должен был сам, один, без помощников. Посвящать кого-либо в тайну Лапокосов не имел права.

   Конспирация, помноженная на недостаточное финансирование, – плохие условия для серьезной работы. Лапокосов вздохнул и тихо выругался, вспомнив инцидент в ресторане аэропорта Ларнаки. Официант подошел к их столику после обеда и, обращаясь к Сидорову, вопросительно произнес: «Де бил? Де бил?»

   – Сам дебил! – закономерно оскорбился капитан и избил официанта прежде, чем выяснилось, что «де бил» по-английски означает «счет».

   Оставалось надеяться, что с помощью сотрудников «Транс-Глобуса» капитан Сидоров выяснит отношения с местной полицией быстро и без особых хлопот. Впрочем, полковника это заботило мало. Сейчас он думал только об агенте Шило.

   Лапокосов почти догнал его в Париже, где тот пересел на рейс до Нью-Йорка. Благодаря господу богу и «Конкорду» полковник смог опередить агента. Времени хватило на торопливый обед в кафе, посещение изумительно чистого туалета и сотворение из подручных средств таблички с надписью «Сергей Максимов».

   Магазины беспошлинной торговли и бар Лапокосов игнорировал, в кресла с установленными на подлокотники телевизорами даже не садился. Переминаясь с ноги на ногу, он час за часом ждал прибытия борта из Парижа. И слишком поздно понял, что совершил непростительную ошибку, предположив, что пассажиры всех парижских рейсов прибывают в аэровокзал с одного выхода. Агент Шило прошел мимо, даже не подозревая о присутствии в толпе встречающих рейс Мехико – Нью-Йорк полковника Лапокосова.

   «Везенье, везенье… Помилуй бог, да надо же и уменье!» – говаривал Суворов. Солидаризируясь с великим полководцем, трезвомыслящая Зина не стала полагаться на свою фантастическую везучесть и не бросилась сломя голову наобум прочесывать мегаполис в поисках Сергея Максимова. Она рассчитала время и в нужный момент позвонила Абраше.

   Исключительно проворный и предприимчивый юноша по имени Абрам приходился каким-то родственником бывшему Зинкиному супругу. Порвав с мужем, контакта с Абрашей Зина не порвала, потому что молодой человек был очень полезен. Юноша работал официантом в ресторане аэропорта, был знаком и едва ли не дружен с большей частью работников аэровокзала и за небольшое вознаграждение с готовностью принимал и передавал с попутным авиатранспортом посылочки из Америки в Россию и наоборот. Зина регулярно пользовалась его услугами, чтобы отправлять подарки родителям: это было и дешевле, и надежнее, чем почта.

   На сей раз от Абраши требовалась сущая малость: смастерить табличку с надписью «Сергей Максимов», встретить нужный рейс и вручить человеку с соответствующими именем и фамилией бумажку с Зинкиным телефонным номером и просьбой позвонить.

   – Нет проблем! – бодро сказал Абраша.

   Выведя каллиграфическим почерком на полуметровом обрывке чистой кассовой ленты незабываемые русские буквы, он стал со своим транспарантом на виду у пассажиров, прибывших с Кипра, – так, что его нельзя было не заметить.

   Тем не менее он все же остался незамеченным! Прибывшие в город на Гудзоне скользили по Абраше и его плакату равнодушными взглядами, ни один не проявил мало-мальского интереса. Деловитые торопыги без багажа, увешанные фотоаппаратами туристы с баулами, волочащие отпрысков мамаши, старушка в кресле-каталке, наконец экипаж – все прошли мимо. К Абраше, добросовестно простоявшему на посту без малого час, никто так и не подошел.

   Решив в конце концов, что искомого Сергея Максимова среди прилетевших с Кипра не было, Абраша скомкал транспарант, бросил бумажный комок в урну и зашагал прочь; но, отойдя от места несостоявшейся встречи шагов на двадцать, он вдруг наткнулся взглядом на корявую табличку с надписью… «Сергей Максимов»!

   – Интересное кино! – по-русски пробормотал он. – Я таки не понял, откуда этот Максимов прилетел?

   Табличка реяла перед лицами граждан, только что прибывших из Мексики. Держал плакатик мрачный черноусый мужчина с тоскливо-озлобленным выражением лица. Абраша почему-то подумал, что на месте неуловимого Максимова постарался бы с ним не встречаться.

   Впрочем, Максимов, очевидно, и постарался, и не встретился. Безнадежным взмахом проводив арьергард мексиканской колонны, черноусый сделал то же самое, что и сам Абраша пять минут назад: препроводил наглядную агитацию в мусорку и пошел прочь.

   – Я ищу Максимова, он ищет Максимова – нам по пути! – рассудил Абраша.

   Догнав усача, он зашагал чуть позади, проследил весь его путь через здание аэровокзала до такси и даже заглянул в машину, чтобы услышать, куда усач поедет. Потом отошел в сторонку, где было потише, достал из кармана сотовый, позвонил Зине и описал ситуацию.

   – А этот усатый, так он поехал в российское посольство, – закончил Абраша короткий доклад.

   – В посольство? – переспросила Зина. – Наверное, знает, где искать… Спасибо, дорогой! С меня причитается, как всегда!

   Зина положила трубку на рычаг, задумчиво сдула со лба выбившуюся прядь волос и посмотрела на часы.

   – Поеду к посольству и там его поймаю, – решила она. – Эй, Бобби! Отпусти щенка, вымой руки и садись в машину!

   Монте Уокер прибыл в Нью-Йорк никем не встреченный и никем не узнанный. Впрочем, в сопровождающих он не нуждался: Монте знал этот город, и здесь у него было дело.

   План города Екатеринодара, припасенный для Дона напарницей, оказался устаревшим: изменились как минимум маршруты движения троллейбусов, поэтому Дон какое-то время проплутал в поисках нужного адреса. Зато между прочим он набрел на гостиницу «Москва» – четырехзвездочный отель с амбициями: на фасаде рядом с четвертой звездой было оставлено столько пустого места, словно в обозримом будущем вывеска должна была посрамить парадный китель бывшего советского генсека. Запомнив на будущее местоположение гостиницы, Дон с помощью прохожих отыскал неподалеку и здание, адрес которого был указан на помятой визитке.

   Получасом позже он опустился в кресло посетителя и внимательно посмотрел на лысоватого человека за столом.

   – Слушаю вас, – любезно сказал Пиктусов, присматриваясь к незнакомцу.

   Практиковал он нелегально: по закону о выборах доктор должен был уйти в отпуск еще неделю назад, но желание повелевать судьбами граждан было непреодолимым. Собственно, именно поэтому Пиктусов шел в политику: жаждал выйти на оперативный простор. Оперативный во всех смыслах: доктор предвидел, что в коридорах власти его с нетерпением ожидают будущие пациенты. Как же иначе, когда даже очередные выборы в Екатеринодаре были назначены на двадцать пятое ноября – Международный день больного человека!

   Дон неохотно выпустил рукоятку пистолета, вынул руку из кармана и широким жестом протянул ее Пиктусову:

   – Что скажете, док?

   Тот взял лупу и некоторое время внимательно изучал ладонь Дона. С лица его не сходила вежливая улыбка. Потом он нажал кнопку селектора, вызывая помощницу:

   – Дора, приготовьте нашему гостю выпить!

   – Что, так плохо? – насмешливо спросил Дон.

   Доктор ответил ему взглядом, полным отеческой жалости. Дон пожал плечами и принял стакан. Отхлебнув, он показал глазами на исследуемую ладонь и предложил:

   – Начинайте!

   – Вы смелый человек, – сказал доктор.

   – Да ну?

   – Притом достаточно умный и если не проницательный, то находчивый. Ваша работа связана с риском, а жизнь богата приключениями.

   Дон согласно кивнул и вкусно отхлебнул из стакана.

   – Ваши руки привыкли к оружию, но вы не бандит.

   Дон допил напиток и с вызывающим стуком поставил стакан на стол доктора. Вызывающее поведение не было ему свойственно, но Дон быстро терял контроль над собой: пойло, поданное ему по сигналу Пиктусова, содержало особые добавки.

   – Для бандита вы слишком честны, правда?

   – Правда! – убежденно ответил он, в этот самый момент испытывая настоящий приступ честности.

   – Так что вы не преступник, а совсем наоборот! Так?

   – Так! – Дон энергично кивнул.

   Доктор вдруг показался ему необычайно милым и приятным человеком, ссориться с ним не хотелось. Дон собрался было предложить Пиктусову свою вечную дружбу, но вместо этого сонно улыбнулся и закрыл глаза.

   Кажется, кое-что в речи эскулапа он пропустил, поскольку задремал и проснулся от собственного громкого всхрапа.

   – А дальше? – требовательно спросил он, давая понять, что не отвлекался ни на секунду.

   Доктор тонко улыбнулся:

   – Могу твердо пообещать вам исполнение заветного желания и хороший достаток до конца ваших дней, который, увы, не замедлит наступить.

   – Не понял? – Дон удивился уже тому, что ему пообещали исполнение заветного желания: его родителей давно не было в живых, спутницей жизни он еще не обзавелся, стало быть, о семейном счастье по-прежнему оставалось лишь мечтать. Потом до него дошел смысл второй половины сказанной доктором фразы. – Вы пророчите мне скорую смерть?

   – К несчастью, у вас очень нечеткая линия жизни. Учитывая тот факт, что с недавних пор вы фантастически невезучи, трудно надеяться на то, что вы долго проживете!

   Дон недоверчиво посмотрел на свою ладонь и с удивлением увидел свежую повязку. Доктор вместе с креслом отодвинулся от стола и помахал ему рукой:

   – Прощайте, дорогой сыщик!

   Дон с ругательством потянул из кармана пистолет – самодельное устройство, втихаря сработанное умельцем Екатеринодарского приборостроительного завода и проданное им Дону на блошином рынке под Пушкинским мостом всего за триста баксов. Некондиционная техника подвела: угловатый самострел застрял в кармане и был вырван вместе с оным. Доктор следил за действиями пациента со спокойным интересом.

   – Моя рука утверждает, что я доживу до восьмидесяти лет, – добродушно предупредил он.

   Дон нажал на курок.

   – Осечка! – прокомментировал доктор.

   Дон отбросил пистолет, ринулся вперед, подвернул ногу и рухнул на пол.

   – Дора, проводите пациента! – захлебываясь смехом, пробормотал доктор в микрофон.

   – Я еще вернусь, – пообещал агент.

   Он гордо поднялся и пошел к выходу. Распахнувшаяся дверь сбила его с ног и вновь повергла на ковер. Локтем он больно ударился о валяющийся на ковре пистолет. Хорошенькая сестра, профессионально улыбаясь, помогла ему встать и вывела из кабинета, крепко приложив по дороге о шкаф.

   – Соблюдайте осторожность при переходе улицы! – весело прокудахтал доктор.

   Закрывая за собой дверь, Дон больно прищемил палец. Проходя мимо похоронного бюро, запутался в венке и едва не раскроил череп о край красивого дубового гроба. В лифт он осмотрительно не пошел. На лестнице по ходу его движения одна за другой гасли лампы, пока он в потемках не столкнулся с неким господином, огладившим его тростью. Очевидно, тот же господин украл у него бумажник – во всяком случае, он пропал. Выходя из здания, Дон задел плечом свежеокрашенную дверь, потом уронил в лужу темные очки и, удачно увернувшись от бешеной собаки, нырнул в подоспевшее такси, окатившее его грязью.

   – Вам куда? – спросил шофер и, не оборачиваясь, метнул окурок, как он думал, в окно.

   Дон поспешно потушил занявшийся рукав и, часто дыша, ответил:

   – Нам к врачу, лучше к хирургу.

   Водитель кивнул. Дон опустил стекло и высунулся глотнуть свежего воздуха. Случайный голубь послал ему с высоты свой птичий привет, угодив точно в глаз. Другим глазом Дон увидел клубящиеся грозовые тучи и от греха убрал голову из окошка. В небе тяжело громыхнуло. Дон протер платком ослепленный глаз, прозрел и обмер: рядом с автомобилем, явно намереваясь влететь в окошко, плавно скользил апельсин шаровой молнии.

   Дон слишком резво отшатнулся, вышиб дверцу и вывалился из машины на тротуар, чудом не угодив в сточную канаву. Какой-то милый мальчик попытался переехать его трехколесным велосипедом. Дон поднялся, огляделся: частный сектор, безлюдье, тихая улочка, под ногами полуразобранная плитка. Такси, незаметно потерявшее пассажира, свернуло за угол.

   Пошел дождь, под ногами противно захлюпало, как-то сразу стемнело. Куда идти? Метрах в десяти впереди Дон разглядел облезлую вывеску «Ветеринарная помощь», спотыкаясь на растрескавшейся плитке, пошел вперед и, следуя в направлении, указанном стрелкой, свернул в подворотню с надписью мелом «Туалета нет!». Мокрый лохматый пес высунулся из пролома в штакетнике, визгливо залаял и попытался тяпнуть Дона за лодыжку.

   – И ты, Брут! – укоризненно сказал ему бедолага.

   Собака зарычала и ощерила зубы, Дон проворно отскочил в сторону и упал в гостеприимно распахнутый люк.

   Я взяла на работе пару дней отпуска: Ирка со своими проблемами решительно не давала мне трудиться. Не могу сказать, что мне это нравилось.

   Под утро меня разбудил долгий телефонный звонок: это Зина жаждала получить мой совет, начать ли ей поиски Монте с посещения российского посольства или же сразу позвонить частному детективу. Все, что я могла ей вежливо посоветовать в этот ранний час, – впредь при звонках учитывать разницу во времени. Кузина обиделась, но меня это нисколько не задело, потому что в пятом часу утра у меня обычно притуплены все чувства и желания, кроме одного-единственного: выспаться!

   Как бы не так! Чуть позже – едва рассвело – пришла страдающая бессонницей влюбленная Ирка. Надеясь выиграть еще час-другой тишины и покоя, я вручила ей собранное мною досье на Монте Уокера, в миру Сергея Максимова, и снова уползла под одеяло. Полчаса спустя Ирка разбудила меня, чтобы посетовать:

   – Возраст у него плохой! Тридцать три года!

   – Тебе больше понравится восемьдесят три? – зевая, как бегемот, удивилась я. – Слушай, давай в следующий раз не из психушки кавалера тебе выкрадем, а из дома престарелых! А что? Подберем славненького старичка, седенького, хроменького, тихого… Такого, у которого исправно функционировать будут только очки и слуховой аппарат! Опять же, не сбежит от тебя при первой возможности, как разлюбезный Монтик…

   Я выбралась из-под одеяла.

   – Ничего ты не понимаешь, – вздохнула Ирка, подавая мне просторную фланелевую рубашку, заменяющую ненавистный вид одежды – халат. – Тридцать три – это же возраст Христа! А его распяли. Дурная примета!

   – Вот тебе хорошая примета: по моим данным, он не женат! – Я протопала в ванную, на ходу отметив, что круглое Иркино лицо просветлело и окрасилось румянцем.

   – Это хорошо, – согласилась она. – Я с женатыми мужиками не связываюсь из принципа. Хотя Монтик мне так нравится, что все принципы побоку. – Она машинально огладила руками свои круглые бока и снова помрачнела. – Толстая я! Вдруг он толстых не любит?

   – Любит, – решительно сказала я, перемещаясь по маршруту на кухню. – А если не любит, то все равно полюбит тебя. Знаешь, если женщина непременно хочет добиться мужчины, она должна быть настойчива, терпелива, и все получится. Хочешь ватрушку?

   – Давай. – Ирка съела ватрушку, запила чаем, постучала ложечкой по зубам и спросила: – Ты думаешь, он нормально воспримет мои ухаживания?

   – Скажем прямо – твои домогательства, – поправила я. – Смотри, что получается: живет в губернском городе мужчина – молодой, красивый, здоровый. Образование у него высшее, университетское – исторический факультет. Ну, это и не образование вовсе, историков я знаю, в общаге на одном этаже жили: ни черта они не учатся, пьют пиво, волочатся за девочками и донимают шуточками однокурсников-иностранцев. На моей памяти три таких свинтуса выдрессировали соседа-негра в полночь вскакивать с постели по стойке «смирно», чтобы почтительно отслушать гимн Советского Союза. Впрочем, это к делу не относится… Вернемся к Монте…

   – А как они его выдрессировали? – заинтересовалась Ирка.

   – Самоотверженно: с момента поселения бедолаги-негра в общагу целых две недели сами вскакивали под гимн по ночам. Помнишь, наверное, ровно в полночь радио ревело: «Союз нерушимый…»? Потом объяснили арапу, что им как гражданам Советского Союза необязательно демонстрировать свою лояльность, а вот он, гость из дружественной Анголы, уважать наши обычаи обязан.

   – И уважал?

   – Больше месяца уважал, пока жильцы соседней комнаты не пришли выяснить, какого черта у этих выдумщиков радио по ночам орет… Да ты не отвлекай меня, я о Монтике начала говорить… Значит, по образованию он историк, а работал на какого-то толстолобика, помощником у него был. Ну, это может означать все что угодно – от организации интима до представительских функций…

   – Постой, не части, я не поняла: он рыбу ловил или продавал?

   – Какую рыбу?

   – Толстолобиков?

   – Тьфу, запутала. Толстолобиками я называю «новых русских». Типаж такой, сознаешь? Так вот, помогал наш Монтик-Сержик толстолобику жить и работать, а потом вдруг– бах! – оказался в мешке с кирпичами, хорошо хоть в камышах, а не в канале. Отчего произошел такой стремительный поворот в его карьере? Из помощников – почти в жмурики? Я так ситуацию понимаю: либо твой Монтик своему толстолобику плохо помогал, либо кому-то другому хорошо вредил. Учитывая, что на Кипр он умчался в паре с боссом-толстолобиком, я склоняюсь ко второй версии. Вывод: у твоего Монтика есть враги.

   – И кто они? – Ирка зашелестела листами досье.

   – Не знаю пока. Разберемся. Но наличие недоброжелателей нужно учитывать. Хочешь еще ватрушку?

   – Давай. – Ирка со зверским выражением лица вонзила зубы в сдобу.

   Ой, не завидую я ее врагам!

   Хороший враг – мертвый враг. Монте поморщился: кольнуло сердце. Он потянулся к груди под пиджаком.

   За оттопыренный локоть тут же кто-то зацепился, Монте развернуло поперек потока пешеходов, и он в полной мере вспомнил, что такое нью-йоркская толчея. Опыт оказался болезненным: пара толчков плечом, удар острым углом дамской сумочки в живот, отдавленная нога и раненное чьим-то «Топай, придурок!» самолюбие. Монте пробился к краю тротуара, остановился, преодолевая головокружение и приходя в себя, и тут же у его ботинок обнаружилась бродячая собачонка с поднятой лапой. Отпихнув изготовившегося писануть пса, Монте снова нырнул в толпу, стараясь держаться ближе к стенам зданий, чтобы не пропустить бар Эдди.

   Уокер шел на юг по Бродвею. Раньше ему нравилась эта часть Манхэттена – между Семидесятыми и Восьмидесятыми улицами, но когда это было? В шестидесятые!

   Нью-Йорк изменился, хотя и не настолько, чтобы его нельзя было узнать. Поглядывая по сторонам, Монте угадывал в прохожих знакомые типажи: вот дамочка-домохозяйка с собачкой, похожей на меховую муфту, – или с муфтой, похожей на маленькую собачку? Вот сутенер с выводком помятых уличных девочек, которых всегда было полно на Бродвее, вот угрюмый коп… О, эти совсем не изменились! Зато стало гораздо меньше заведений под красными неоновыми вывесками: где знакомые пивные, химчистка, винный магазинчик, старые дома, в первых этажах которых ютились маленькие лавочки?

   Заметно измельчали автомобили. Дожидаясь разрешительного сигнала на переход улицы, Монте разглядывал четырехколесных недомерков непривычной формы. Порадовал его лишь одинокий «Кадиллак» 57-го года – когда-то у самого Монте была такая же машина, только не голубая, а выкрашенная в два цвета, белый сверху и красный снизу. Нынче «Кадиллак» смотрелся «Титаником» среди катеров. Бензин подорожал, что ли?

   Задумавшись, Монте едва не проскочил знакомый проход, машинально толкнул дверь и вошел в бар. Кажется, все как раньше, только почти пусто и не орет музыкальный автомат. Подойдя к стойке, Монте задумчиво погладил большую хромированную ручку радиоприемника, не ведающего об УКВ и способного поймать только средние волны.

   Эдди за стойкой не было. Монте почувствовал разочарование. Он медленно прошел по залу, озираясь, узнавая знакомое помещение и незабываемые запахи, привычно проследовал в единственный кабинет и открыл дверь.

   Монте не удивился бы, если бы навстречу ему из-за стола с миской спагетти посередине поднялся смуглолицый Марио Ла Гадо. Однако удивиться все же пришлось: Ла Гадо в кабинете действительно присутствовал, но только не во плоти, а в виде огромного портрета. Мерзавец все так же белозубо улыбался, наверняка при этом держа палец на спусковом крючке. Впрочем, фотопортрет был поясной, руки Ла Гадо в кадр не попали. А интересно, какие на нем запонки? Все те же, огромные, сверкающие?

   Ошеломленный Монте в первый момент даже не заметил, что кабинет уже занят какой-то парой, и попытку мужчины прикрыть дверь проигнорировал. Портрет Ла Гадо его просто гипнотизировал. Не обращая никакого внимания на возгласы негодования, Монте вломился в тесное помещение, не отрывая взгляда от портрета, слепо обогнул стол, споткнулся о жаровню, машинально посмотрел под ноги и наконец заметил, что в кабинете кто-то есть, но не придал этому значения.

   – Какого черта? – показывая в сторону портрета, возмущенно спросил Монте багровеющего от гнева мужчину. И тут заметил, что стена вокруг портрета была увешана газетными и журнальными вырезками в одинаковых рамочках под стеклом, персональными и групповыми фотографиями – на одной из них Монте увидел рядом с Ла Гадо и себя. На специальной полке под портретом стояла ваза с цветами, а чуть выше, под самой рамой, к стене крепилась желтая металлическая табличка с цифрами, неопровержимо доказывающими, что Монте опоздал с местью: «1929–1970».

   – Сдох, с-котина, – с чувством детской обиды произнес он, обессиленно опускаясь на плюшевый диван, почти на колени сидящей там женщины.

   – Сам скотина! – гневно воскликнул мужчина, выдергивая из-под него свою даму.

   – Оставьте меня в покое, – устало сказал Монте. Он чувствовал себя измученным.

   – Парень, ты нарываешься на неприятности!

   – Идите к черту, – безразлично усмехнулся Монте, заслышав звуки музыки: в зале кто-то включил музыкальный автомат, и Чак Берри медовых голосом запел «Проснись, моя Сьюзи». – Вы кто? Смотритель этого музея? Или тоже экспонат?

   – Наглец! – взвизгнула женщина из-за спины своего кавалера.

   – Я? Я маленькая Сьюзи, – произнес Монте, вторя Чаку Берри. – Кто меня разбудил? – Он нервно захохотал и погрузил лицо в ладони.

   Удара по голове он не ожидал, но удивиться не успел. Сковородка загудела, и под медленно затихающий гул Монте Уокер провалился в беспамятство.

   В этот момент полковник Лапокосов ехал в такси, и тоже с закрытыми глазами: никакого желания любоваться видами Нью-Йорка у него не было. Благодаря промаху в аэропорту полковник и без того уже понял, что это очень большой город. Тем хуже!

   На пути к российскому посольству Лапокосов безрадостно размышлял о том, что он будет делать, если не сумеет найти Сергея Максимова. Ирония судьбы заключалась в том, что найти его он мог бы в тот же миг, достаточно было посмотреть в окошко на тротуар, но об этом полковник так и не узнал.

   В посольстве к нему вышел молодой человек, которого Лапокосов сразу окрестил Чистюлей: сорочка на парне была белоснежная, серый костюм – без единой морщинки, обувь начищена до блеска, прическа – волосок к волоску.

   – Здравствуйте. Чем могу помочь? – глубоким голосом спросил Чистюля, причем спросил по-русски, с первого взгляда опознав соотечественника.

   Лапокосов вместо ответа достал из кармана аккуратно сложенный носовой платок, развернул его и вынул маленькую картонку с семизначным номером.

   – Позвоните в Москву. – Он положил бумажку перед Чистюлей.

   Не притрагиваясь к карточке, молодой человек внимательно посмотрел на полковника, на телефонный номер, чуть заметно кивнул и повторил:

   – Чем могу помочь?

   Лапокосов сложил платок и вытер им лоб.

   – Я подожду у вас одного человека, он должен появиться не сегодня завтра. Я должен видеть каждого, кто войдет в здание.

   – Понятно, – задумчиво произнес Чистюля. Он внимательно оглядел Лапокосова, что-то прикидывая, наконец принял решение – Ночлег, если понадобится, найдите сами, но работу мы вам дадим.

   Сергей Петрович Максимов открыл глаза и посмотрел в небо, какое-то вытравленное и болезненное. Очевидно, это было пресловутое небо Аустерлица или какой-нибудь другой заграницы.

   – Где я? – Он приподнялся, сел и огляделся по сторонам.

   Прямо перед ним была широкая улица с оживленным движением в несколько полос. Справа и слева, невозмутимо обходя сидящего Сержа, двигались пешеходы. За спиной – он повернул голову так, что хрустнула шея, – обнаружился старомодный бар. Все это вместе и по отдельности Сергею Петровичу ни о чем не говорило.

   До звона в ушах болела голова, это притупляло слух, но Серж все же расслышал несколько случайных слов и фраз и определил их языковую принадлежность: говорили, несомненно, по-английски, однако не так, как в самой Англии, где Сержу некогда довелось побывать по работе. В толпе то и дело попадались азиаты и темнокожие. Америка? Австралия? Южно-Африканская Республика? Студенческий городок Университета имени Патриса Лумумбы?

   Серж поднялся на ноги, ощупал голову – добрая шишка! – и поплелся по улице. На углу обнаружился супермаркет, Серж обрадовался ему, как родному, вошел и оглядел прилавки, пытаясь сориентироваться по ассортименту. Упершись взглядом в вереницу бутылочек и банок кока-колы, понял свою ошибку и сделал поправку: отыскал стеллаж с газетами и журналами. Пробежался взглядом по обложкам печатных изданий– «Космополитен», «Лайф», «Ю-с ньюс энд уорлд рипорт», опознал знакомые лица: американский президент, полдюжины голливудских звезд – точно, Ю Эс Эй!

   Пышнотелая брюнетка у кассы ободряюще улыбнулась ему, но Серж отвернулся, потому что физически не выносил крупногабаритных дам. Не то чтобы толстушки ему банально не нравились, просто с одной из них у него было связано одно из самых мучительных детских воспоминаний: испуганный дурным сном трехлетний малыш, он забрался в постель к спящей матери, улегся у нее под боком и едва не был раздавлен, когда она неожиданно перекатилась на спину.

   Не спеша что-либо покупать, Серж прошел мимо кассы, остановился вблизи организованного стада пустых тележек и исследовал содержимое своих карманов: доллары США, документы, разная мелочь: связка ключей, расческа, записная книжка, шариковая ручка, сигареты и зажигалка, солнечные очки, носовой платок. Во внутреннем кармане слегка запылившегося пиджака оказалась тщательно упакованная в многослойный ячеистый полиэтилен компьютерная дискета.