Текст книги "Маленькие трагедии большой истории"

Автор книги: Елена Съянова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

«Разворачивайтесь в марше…»

Ранним утром, 4 мая 1967 года боливийский крестьянин Онорато Рохас работал в поле со своими сыновьями…

Поле вместе с маленькой фермой он получил всего год назад, и это был первый год, за который огромная семья Рохасов не похоронила ни одного из детей.

Был ли Рохас счастлив? Случалось, распрямив спину и утерев со лба пот, он все еще недоверчиво, жадно и ласково обводил взглядом свои нынешние владения, и на несколько мгновений в его глазах вспыхивало что-то похожее на счастье. Был ли Рохас спокоен? Ни одного дня!

В то майское утро, выпрямившись, чтобы передохнуть, он сразу напоролся взглядом на одинокую фигуру, незаметно появившуюся у придорожных кустов. Незнакомец просто стоял и смотрел на него, держа руку за пазухой. Глаза их встретились. Рохас отвел взгляд. Он крикнул сыновьям, чтобы шли в дом. Мальчики решили, что отец отсылает их завтракать, и убежали. Проводив их глазами и еще раз окинув взглядом поле, дом, кусочек неба, Рохас молча повернулся к незнакомцу.

Через час семья нашла его с пулей в голове.

Его похоронили недалеко от дома, в собственной земле. Эта земля теперь кормила семью; эта земля позволила скопить немного денег, чтобы отправить старшего сына в школу. Мальчика звали Фернандо, а его учителя Санчес, и он слыл красным. На уроках учитель рассказывал крестьянским детям о недавних событиях в их родной Боливии, о партизанах, которые воевали здесь за то, чтобы дать крестьянам землю, об отважном командире партизан по прозвищу Фернандо Зубодёр. Для мальчика Фернандо – он, тот Фернандо, стал героем: мальчик сочинил даже целую историю о том, как тот Фернандо, по прозвищу Зубодёр дал его отцу землю, на которой теперь стоит их дом.

Семь лет спустя Фернандо Рохас вступил в боливийский комсомол. Его приняли, сочтя надежным, но перед тем открыли ему правду об отце и о той земле, на которой стоит их дом. Открыли, но в вину не поставили.

В 1967 году Онорато Рохас жил в хижине около Рио-Гранде и, как мог, помогал отрядам партизан Эрнесто Че Гевары, которого местные прозвали Фернандо Зубодёр.

Онорато Рохаса дважды арестовывали боливийские власти и американские рейнджеры, жестоко избивали и пытали электричеством, чтобы получить информацию о Че. Рохас выдержал и побои, и пытки, но когда опытный цереушник Ирвинг Росс предложил ему плату – собственную землю и дом, Рохас не устоял. Спустя несколько дней он донес властям о подходе группы партизан – это был знаменитый отряд Хоакина, прорывавшийся на соединение с отрядом Че. Рохас указал место, где партизаны собирались переправиться вброд, и на переправе рейнджеры устроили настоящую бойню. Вот за это Рохас и получил землю, которая с тех пор кормила его семью и дала образование сыну.

В отряде Хоакина погибла девушка Тамара Бунке, известная под псевдонимом Таня. Ее тело нашли только на третий день, а еще через день ниже по течению, из мутных вод Рио-Гранде выловили ее дневник, в котором почти ничего уже нельзя было прочесть. Рейнджеры выбросили его, а крестьяне подобрали. Эпиграфом к своему дневнику Таня выбрала строчки из Маяковского. Учитель Санчес прочел их своим ученикам, среди которых был и Фернандо Рохас, сын предателя, погубившего Таню. С этих строк начался для Фернандо его путь в революцию:

 
Разворачивайтесь в марше!
Словесной не место кляузе.
Тише, ораторы!
Ваше
слово,
товарищ маузер.
 

Воистину, неисповедимы пути революций.

Несчастный Этьен Дюваль

Это произошло в семидесятые годы XVIII века, в канун великого потрясения великой революции, когда французское общество устами собственных писателей и публицистов отзывалось о себе, как о гигантском доме для умалишенных, в котором неосторожно брошенное слово или случайно вырвавшийся громкий вскрик могли вызвать взрыв общего возбуждения, вспышку эмоций, истерику, грозившую вышибить двери и окна, разметать стены, снести крышу крепкого лишь на первый взгляд здания.

Это было время юристов-пожарников, льющих в пламя страстей слезы крокодиловых законов; экономистов-пророков, сулящих конец луидора, как конец света и публицистов-разбойников, своим посвистом раздувающих пламя страстей и приближающих обрушение луидора.

Это было время, когда публично брошенное слово убивало, как удар кинжала в руках опытного убийцы. И это было последнее время, когда правила власть слов. Очень скоро, лет через пятнадцать, все во Франции переменится: ложь польется мутным потоком, оскорбления полетят, как комья грязи, и заляпают вокруг всех; репутации превратятся в груды мусора, и обесценятся слова, а не луидор. Нужно было только потерпеть немного…

Друзей было пятеро. Молодых, энергичных, талантливых… Они вели обычный для своей среды образ жизни: танцевали на балах, посещали театры и будуары актрис, флиртовали, занимались и делом: Луи Бреге, например, делал часы; Антуан Лавуазье ставил химические опыты; Жан Поль Марат лечил нищих и аристократов; Пьер Бриссо изучал юриспруденцию, а Этьен Дюваль был математиком. И все пятеро, как было тогда принято, немножко пописывали: романы, стишки, памфлетики… Это было обычным делом; и свои научные исследования преуспевающие люди тех лет старались облечь в литературную форму, пригодную для усвоения даже неискушенной публикой. И почти любое сочинение того или иного рода находило своих рецензентов.

Как-то ноябрьским вечером, друзья заехали за Этьеном Дювалем, чтобы вместе отправиться в театр. Они нашли своего друга в ужасном состоянии: по всей комнате были разбросаны исписанные листы бумаги, а сам Этьен неподвижно стоял у окна, уставившись в ночь. Оказалось, что в сегодняшних парижских газетах появилась сатира некоего Карно на его, Этьена, диссертацию по математике, в которой тот высмеял автора, как очевидную бездарность. Это был жестокий удар. Друзья принялись было утешать Этьена: Лавуазье предложил ответить новой диссертацией, самый молодой и пылкий Пьер Бриссо – немедленно и публично отхлестать этого Карно по лицу его же сочинением, а Марат напомнил, как его самого недавно высмеял Вольтер. На этих словах Этьен Дюваль вдруг вспыхнул, а затем страшно побледнел: «Если бы меня высмеял Вольтер, – произнес он едва слышно, – я был бы сейчас счастлив. Но меня высмеял какой-то Карно…».

Исчерпав все доводы, друзья уехали от Дюваля с тяжелым сердцем. А наутро они узнали, что этой ночью их друг повесился.

С тех пор каждый год 14 ноября, невзирая ни на какие обстоятельства жизни, четверо собирались вместе на могиле Этьена Дюваля. Время сильно их изменило, а революция развела по враждующим лагерям, но своей традиции они не изменили. А когда в живых не осталась ни одного из четверых, на могилу Этьена Дюваля пришел еще один человек. Великий французский математик, автор многочисленных трудов по математическому анализу и проективной геометрии и министр Наполеона Лазарь Карно. Тот самый.

Карно всю жизнь казнил себя за ту мальчишескую желчь, которая вырвалась из-под его пера из-за глупой ревности и нехватки доводов.

В 1789 году в газете «Друг народа» Марат высказал странную, абсолютно не вписывавшуюся в общий контекст мысль, видимо, родившуюся у него при внезапном воспоминании о погибшем друге. Эта мысль совершенно не была тогда воспринята.

А в наше время она стала аксиомой, которой, впрочем, никто не следует.

«Естествоиспытателя, философа, сочинителя, как и любого творца, – писал Марат, – нужно судить по тем законам, которые в процессе творения он создает для себя сам. Посягательство на репутацию творца есть преступление против наитруднейшего и бесценного – процесса созидания нового».

Точное попадание генерала Суслопарова

Что мы помним о финале трагедии Великой Отечественной? Наших солдат на ступенях Рейхстага, Знамя Победы над куполом, автоматные очереди в дымное берлинское небо, усталые и счастливые лица солдат Красной Армии, которые всё вынесли и всё преодолели! Капитуляция! Как ее ждали, как ей радовались! Она была заслуженной, она казалась такой закономерной! Но рядовые бойцы не знали, как трудно совершалось это дело и какая игра нервов была с ним связана.

Генерал-лейтенант артиллерии Иван Алексеевич Суслопаров – почти неизвестное имя. А ведь несколько часов жизни этого человека могли бы удостоиться воистину шекспировской драмы.

6 мая 1945 года. К начальнику советской военной миссии при штабе западных союзников генерал-лейтенанту Суслопарову прилетел из Реймса адъютант командующего Эйзенхауэра с приглашением срочно прибыть в его штаб-квартиру. Ничего хорошего от подобных «приглашений» генерал не ждал. Берлин был взят, а немецкие эмиссары до сих пор сновали вокруг командования союзников, прощупывая пути к сепаратным соглашениям. Суслопаров послал донесение в Москву и вылетел в Реймс.

Эйзенхауэр принял его подчеркнуто любезно. Пригласил на ужин, но, перед тем как сесть за стол, сообщил, что в его штабе сейчас находится генерал Йодль. Недавно, мол, прибыл от Деница с предложением капитулировать перед англо-американскими войсками.

– Вы с ним уже встречались? – уточнил Суслопаров.

– Мы беседовали, – уклончиво отвечал Эйзенхауэр.

Суслопаров почувствовал, как в нем все вскипело. Но сдержался. Он прекрасно сознавал, какая миссия на него возложена. Подобная игра нервов была ему уже не в новинку. Всего несколько дней назад, 29 апреля, ему пришлось проявить твердость и настоять на том, чтобы при подписании капитуляции группы армий «Центр» в Италии присутствовал советский представитель – генерал Кисленко.

– Значит, перед вами капитулировать, а с нами… – Суслопаров дипломатично не закончил фразу.

– Ну, воевать дальше, – иронически договорил за него Эйзенхауэр. – Но мы такого не допустим, конечно! – тут же добавил он. И пригласил к столу.

Интуиция подсказывала Суслопарову, что этим разговором дело не кончится.

Вечером его снова пригласили к Эйзенхауэру. Тот сообщил, что после переговоров немцы согласились подписать полную и безоговорочную капитуляцию. И торопливо добавил, что подписание уже назначено – на 2 часа 30 минут 7 мая.

– А почему такая спешка? – спросил Суслопаров.

– А чего тянуть? – улыбнулся Эйзенхауэр. И вручил документ.

Суслопаров стал читать.

«…Прекратить все военные действия с 00 часов 01 минуты 9 мая… Германские войска должны оставаться на местах… запрещено выводить из строя оружие… Подчиняться приказам главнокомандующего союзными силами и Советскому Верховному командованию…»

Вроде все правильно, но Суслопаров прекрасно сознавал, какой бы мир тут, в Реймсе, сейчас ни подписали, война на советско-германском фронте будет продолжена! Дениц спит и видит, как бы поскорей отвести войска на гостеприимный Запад. А это снова бои! Знал Суслопаров и то, что Черчилль всеми силами старается не допустить подписания капитуляции на территории поверженного противника, знал о тайном распоряжении собирать германское оружие и сохранить командный состав… Он понимал, что Запад очень спешит с этим актом о капитуляции, чтобы начать против СССР собственную игру. Суслопаров бросился поскорей дать телеграмму Сталину. И стал ждать. Но время шло. Москва молчала. Снова пришли от Эйзенхауэра, чтобы пригласить в штаб, на подписание.

Подписать или не подписать – вот в чем вопрос. Подписать… без согласия Сталина? Немыслимо! Не подписать? И таким образом, пусть косвенно, способствовать мечте фашистов о сепаратном мире?

Подписать или нет? Он понимал цену вопроса. Вся махина страшной войны, выигранной его народом такой ценой, словно бы навалилась в эти минуты на его плечи.

Тут требовалось точное попадание, а бывший артиллерист, дравшийся под Москвой, командовавший артиллерией 10-й армии Западного фронта, хорошо знал, что это такое. И он… принял решение.

В 2 часа 41 минуту протокол о капитуляции был подписан. Но перед тем как поставить свою подпись, Суслопаров настоял на чрезвычайно важном дополнении: церемония подписания акта о безоговорочной капитуляции должна быть повторена, если этого потребует одно из государств-союзников.

Суслопаров немедленно отправил доклад в Москву. А оттуда как раз подоспел долгожданный ответ – никаких капитуляций ни в каком Реймсе не подписывать, вашу мать!..

Дальнейшее известно. 8 мая в Карлсхорсте, под Берлином, «Реймский протокол» был торжественно ратифицирован представителями верховного командования всех стран антигитлеровской коалиции.

А имя генерала Суслопарова после этой истории исчезло надолго. Иван Алексеевич был снят со своего поста и направлен на преподавательскую работу.

Ощущение такое, что действия его Сталин всё же признал правильными. Иначе лишил бы не поста, а головы.

Валькирия

Однажды на великосветском балу у Бивербруков вышел скандал: миновав растерянных лакеев, в зал вошла молодая дама – рослая, белокурая, со спортивной фигурой и вызывающе вскинутой головой. На модном в том сезоне – розово-кремово-светло-голубом фоне, точно грубо мазнули черным – дама была в темной юбке, черной рубашке и без единого украшения.

Эта черная рубашка была уже знакома британскому высшему свету и всему британскому обществу – ее носили парни Освальда Мосли, молодого политика, объявившего себя вождем британских фашистов на манер итальянского дуче. Мосли готовился ворваться в большую игру и недавно женился на старшей дочери влиятельного барона Редсдейла, у которого были еще две дочки, с большими странностями – младшая Джессика связалась с коммунистами, а средняя Юнити – вот эта самая, решившая эпатировать свет своим видом, объявила себя фашисткой.

Юнити Валькирия – такое имя дал ей отец – одно время ходила за своим зятем Мосли по пятам, правила его речи и выполняла при нем что-то вроде секретарских обязанностей. И все время ждала. Но ничего не происходило: речи, драки, снова речи… Мосли делался все болтливее, и это стало раздражать Юнити: ей хотелось дела – большого и яркого, как, например, в Германии. Там гремели парады, завораживали факельные шествия, бесновались толпы… И в центре всего этого маячил человечек с усиками – на фотографиях казавшийся таким невзрачным. Чтобы понять, как же это ему, этому Гитлеру, удается то, чего не может Мосли, Валькирия и решила отправиться в Германию.

«Когда я впервые увидела Адольфа, – вскоре написала Юнити из Мюнхена родителям, – я поняла, что уже не смогу думать ни о ком другом». Родители, хорошо знавшие решительный характер дочери, тоже сразу поняли: на языке Валькирии это означало, что Адольф Гитлер именно тот человек, за кого она хотела бы выйти замуж.

И на Гитлера Валькирия произвела сильное впечатление, особенно ее яркая арийская внешность. «Леди Юнити единственная женщина, кому в своем обществе фюрер позволяет много разговаривать», – иронично заметил Геббельс.

Юнити вошла в ближний круг фюрера благодаря Рудольфу Гессу, который фактически сыграл роль сводника: Гесс хотел именно такого брака для Адольфа, хотя прекрасно понимал: если Гитлер решится воевать с Англией, то никакая жена-англичанка его не остановит! Но для Гитлера тот, 1938-й, был еще годом сомнений. А для Юнити, напротив – сомнений не осталось никаких. В Англии она сожгла все мосты, как фашистка и антисемитка, старые друзья от нее отвернулись, семья ее поведения и выбора не одобрила.

К тому же, при всех играх в политику, Валькирия оставалась женщиной, все существо которой отторгало то страшное, что надвигалось на Европу – мировую бойню. Возможно, она искренне надеялась, что сумеет усмирить воинственность Адольфа.

Первое сентября 1939 года стало для Юнити смертельным ударом. А третьего сентября, когда посол Великобритании Гендерсон вручил Риббентропу ноту об объявлении войны Германии, Юнити долго бродила по Мюнхену, потом села на скамейку в парке и приставила к виску дуло пистолета. В этот момент неподалеку, на площади, внезапно грянул оркестр: это начиналось какое-то шумное мероприятие Трудового фронта. Юнити сильно вздрогнула и пуля прошла по касательной. Тогда она выстрелила во второй раз. Но и второй выстрел не был смертельным.

Гитлер, узнав об этой попытке самоубийства, сначала проявил заботу; он каждый день навещал Юнити, привозил охапки роз, подолгу сидел возле ее постели… Но когда она вышла из комы, предпочел от нее избавиться и отправил обратно в Британию.

В марте 1940 года Валькирия уже из Лондона написала своей подруге в Берлин:

«Моя дорогая! Я наконец дома. Все произошедшее со мной был один очень длинный и очень скверный сон. Сейчас я очнулась и улыбаюсь заходящему солнцу. Увы, день оказался таким коротким».

Она умерла в 1948 году от паралича.

Красивая, сильная, преступно ошибавшаяся и очнувшаяся… слишком поздно.

Они сказали «нет»

17 февраля 1943 года немецкой девушке по имени Софи Шолль приснился сон: солнечный день, у нее на руках ребенок, она идет крестить его, но перед церковью ступает на ледник, и прямо под ее ногами разверзается глубокая трещина… Она успевает перенести младенца через пропасть, но сама срывается в смертельную бездну.

На другой день, 18 февраля 1943 года эту девушку вместе с ее братом Гансом и их общим другом Куртом арестовало мюнхенское гестапо. Три дня допросов, никаких пыток и издевательств, их просто тихо убрали, как убирали одиночек, то есть тех, за кем не стояло широкой сети подпольных организаций. Но таких «одиночек» только за первую половину 1943 года было расстреляно около ста тысяч. Когда Кальтенбруннеру показали эту статистику, он составил инструкцию по борьбе с пораженческими настроениями составителей подобных статистик. Этот постсталинградский синдром, считал Кальтенбруннер, множит цифры антифашистов в головах трусов. «У нас нет сопротивления, – прямо заявил он, – у нас только взвод струсивших генералов да эти чертовы детские цветочные общества, вроде “Белой розы”».

Эта «Белая роза» были брат и сестра Шолль. Еще двое профессоров Мюнхенского университета, несколько друзей-сокурсников, никакой программы борьбы с режимом, никаких конкретных задач, никаких акций, кроме расклейки и раздачи листовок. Да и листовок-то они успели составить всего шесть. Никакого ощутимого урона режиму эти ребята не нанесли. И Кальтенбруннер прекрасно понимал: несравнимо больший урон режиму нанесло бы афиширование таких вот «белых роз».

Брат и сестра Шолли родились в состоятельной семье швабского бургомистра Роберта Шолля, который однажды и навсегда не принял Гитлера, назвав его Гаммельнским Крысоловом. Но дети Шолля – Ганс и Софи – не избежали нацистских соблазнов: оба прошли через Гитлерюгенд с его коллективным экстазом. Но привитый отцом иммунитет ускорил созревание их душ; оба вошли в юность с ясными головами и трезвым взглядом. Юность толкала к действию, к поступку, пусть безнадежному, но такому значимому для самих себя. И они придумали эту «Белую розу» – кружок инакомыслящих – без программы, без устава, без продуманной конспирации… Конечно, попались очень скоро, когда выходили из университета, перед тем подсунув часть листовок под дверь аудитории.

Что полагалось за такие дела? При всей жесткости режима, он мог хотя бы на время сохранить им жизнь, послав в концлагерь «на перевоспитание». Почему же с этими детьми поступили так, как до них поступали только с коммунистами и руководителями антифашистского подполья? Безусловно сказался и «постсталинградский синдром», но главное – это заключение, которое составил следователь гестапо Роберт Мор, опытный служака с 26-летним стажем. Суть этого заключения можно выразить одним словом: «безнадежны». Это означало стопроцентную антифашистскую убежденность, которую нечем поколебать. Удивительный факт – такой же штамп «безнадежен» порой ставился на взрослого антифашиста после многих и многих лет его всевозможной обработки в нескольких тюрьмах рейха. «Молодые деревца податливы, они легко гнутся в разные стороны, но попадаются такие “экземпляры”, у которых в сердцевине точно вбит стальной штырь, – этих нужно выкорчевывать», – такова суть общей установки гестапо на все «детские цветочные общества» после дела брата и сестры Шолль.

Их повесили 18 февраля 1943 года. Перед казнью дали свидание с родными. После войны их младшая сестра и вспомнила сон, который пересказала ей Софи.

Был ли тот сон иносказательным, или девушке перед смертью просто привиделось ее нерожденное дитя как воплощение всей будущей непрожитой жизни?

У немцев, как и у нас, есть, были и будут непопулярные цифры. И как ни странно, долгие годы это было число участников антифашистского сопротивления, что объяснимо: общее покаяние, порой напоминавшее повальный синдром, не предусматривало наличие широкого фронта антифашистов.

Теперь и у них совершается «перевертыш», и непопулярные прежде цифры становятся очень даже популярными. Например, такая: только с января по апрель 43-го было казнено 310 тысяч борцов антигитлеровского Сопротивления. Теперь немцы с гордостью говорят себе – все-таки их было много, то есть – нас, сказавших Гитлеру «нет».

Все это говорит о том, что трагедия ломки немецкого сознания продолжается.