Текст книги "Твой враг во тьме"

Автор книги: Елена Арсеньева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Лёля. Июль, 1999

Лёле стало жарко. Но тьма внизу колыхнулась, сгустилась в подобие маленькой человеческой фигурки.

Тот жуткий мохнатец, которого Лёля заперла в комнате? Нет, это нормальный человек, только маленький.

Ребенок, что ли?

Мысль сначала показалась дикой: здесь, в этом странном, пугающем месте, – ребенок? Откуда бы ему взяться?

Лёля боязливо ступила на порог, замерла, но маленькая ручка вцепилась в пальцы, потянула:

– Скорее, ну! Если дверь открыта слишком долго, на пульт проходит сигнал тревоги. Ты что, хочешь, чтобы тебя сцапали?

Лёля зашевелилась. Дверь закрылась.

В холле было куда темнее, чем на улице, Лёля напряженно всматривалась в светлое пятнышко маленького лица:

– Ты кто?

– А ты?

– Лёля.

Хихиканье:

– Ляля? Какое смешное имя!

Впервые она радостно рассмеялась в ответ – да ведь и правда смешно!

– Нет, не Ляля. И не Люля. Меня зовут Ольга, но мама с папой называют Лёлей. Я уже привыкла.

– Мама с папой? – В тоненьком голоске зазвучал неподдельный интерес. – Ладно врать! Откуда у тебя мама?

– Привет! – растерялась Лёля. – У всех есть мамы. Откуда, по-твоему, мы все взялись? Нас мамы родили.

– Ну, это понятно, – по-взрослому вздернулись и опустились маленькие плечики. – Это все знают. Но ведь потом мамы уходят в рай, ты разве не знала?

Утихший было озноб возобновился с новой силой.

– Как это? – выдавила Лёля. – Почему это – уходят?

– Не знаю, – опять дрогнули плечики. – Так всегда бывает. Папина мама ушла в рай, и доктора, и Асана, и Любкина, и Юлина, и всех, кого я знаю. Почему же, интересно, твоя мама не ушла?

В этой речи звучало смешение несуразной наивности и недетской серьезности. Лёле стало разом и страшно, и стыдно. Она присела на корточки, пытаясь разглядеть ребенка.

Худенькое личико, темные мягкие растрепанные волосы, стриженные в скобку. Большие глаза, в которых играют блики лунного света. Одет ребенок в футболку, шорты, тапочки.

– Ты кто? – спросила Лёля шепотом. – Ты мальчик или девочка?

Ребенок хихикнул:

– Конечно, девочка. Меня Олеся зовут. А папа зовет просто Леся. Мне семь лет, а тебе?

– Двадцать пять.

– О, да ты почти такая же старая, как все! – разочарованно протянула Олеся. – А ты здесь для меня?

– Как это? – настороженно спросила Лёля, выпрямляясь.

– Ну – как? – удивилась Олеся. – Мне же скучно бывает. И папа иногда мне кого-нибудь привозит. Недавно здесь была Юля. – Девочка вздохнула. – Юля была такая хорошая, она научила меня в куклы играть. Я раньше, до Юли, была такая глупая! – Олеся тоненько рассмеялась. – У меня знаешь сколько кукол! Ого! Сто, сто, правда! – горячо выкрикнула она, хотя Лёля и не думала спорить. – Звери всякие, вот такие, – подняла руку над головой, – и куклы-девочки, куклы-тети. Но я раньше думала, что они просто так должны сидеть. Юля меня научила играть, как будто я мама, а куклы – дочки. Но я не люблю играть в маму, потому что придется уходить в рай, а куклы останутся одни. Лучше играть в гости, в школу…

– Ты ходишь в школу?

– Нет. – Девочка тяжело, печально вздохнула. – Мне нельзя. Да и куда? В деревне школа есть, но доктор боится меня отпускать к детям. Ну и вообще… – Она задумчиво поковыряла тапочкой ковер. – Нет, я не люблю учиться. Хотя с Юлей было интересно, я бы, наверное, согласилась, но Юля ушла в деревню… – Олеся опять вздохнула.

Какая-то Юля учила девочку… Так, может, и она, Лёля, привезена сюда для той же цели? Тогда похитители полные идиоты. Нашли кого похищать! Лёля даже в школе ни дня не работала. Ошибка, что ли? Ошибка, которая скоро разъяснится? Но при чем здесь тогда очищение организма? Или учителей для девочки подбирают с учетом чистоты крови, расовой принадлежности? Ну, с этим у Лёли вроде бы все в порядке – если Олеся русская, конечно. Если же нет… Лёля не выдержит отбора.

Эти мысли мгновенно пролетели в голове. Но главным было другое: неведомая Юля ушла в деревню! Значит, отсюда можно уйти! Значит, отсюда отпускают или выгоняют – очевидно, не справившихся? О господи, да ведь у Лёли вечно все валится из рук, это всем известно, у нее накладные через одну с ошибкой выходили, нет на земле дела, с которым она справилась бы, ее надо выгнать прямо сейчас! В деревню, в глушь, в Саратов… в смысле в Нижний Новгород!

Она с трудом сдержала нетерпеливое восклицание. Вряд ли такие вопросы решает девочка. В конце концов, не она завезла сюда Лёлю. Но вот о чем непременно надо спросить…

– Слушай, Олеся, а как ты попала в мою комнату? У тебя что, ключ есть? И где твоя комната? Как бы посмотреть на твоих кукол? Я тоже люблю играть. Мы можем устроить кукольный бал.

– А что такое ключ? – спросила девочка.

Лёля недоумевающе уставилась на нее. Это шутка? Или ребенок правда не в себе?

– Это то, чем ты открыла мою дверь и эту, – пояснила терпеливо. – Такая металлическая штучка… палочка… – Оказывается, самые простые вещи описывать труднее всего.

– Волшебная палочка? – обрадовалась Олеся. – Да, Юля тоже говорила, что здесь все двери открываются как бы по мгновению волшебной палочки.

– По мановению, – машинально поправила Лёля.

Но девочка нетерпеливо отмахнулась:

– Нет, по мгновению, мне так больше нравится! Юля говорила: по мгновению волшебной палочки, будто в заколдованном дворце! А ты догадалась, что к тебе сегодня приходила заколдованная принцесса? И ты убежала, как Людмила, а потом блуждала в заколдованном саду.

Лёля беспомощно смотрела на странного ребенка:

– Это ты, что ли, была заколдованная?

– Ага, – счастливо кивнула Олеся. – Я влезла в шкуру своего медведя. Он раньше был чем-то набит, как все игрушки, но дядя Илюша его выпотрошил, чтобы я могла наряжаться медвежонком. Я так всегда играла, еще когда у дяди Илюши жила. Однажды папа меня искал, искал, а я в шкуре сидела, меня туда Асан спрятал.

Лёля вспомнила, как собиралась шарахнуть неведомого ночного гостя креслом. Это же надо, сколько страхов она натерпелась от невинной детской шалости! А эта девчонка случайно не родная сестричка вождя краснокожих? Похоже на то…

– Ты испугалась! – радостно блестя глазами, воскликнула шалая девчонка. – Вот здорово!

«Ах ты, садистка малолетняя!»

– Если ты испугалась, значит, доктор тоже испугается. И Толик! И староста из деревни! И Любка! Они испугаются и помрут от страха! Все помрут!

В голосе девочки зазвенели истерические нотки. Она нервно стиснула кулачки, и Лёля безотчетно шагнула вперед и, обняв Олесю, крепко прижала к себе.

– Лучше не надо, – шепнула, со смешанным, незнакомым чувством вдыхая теплый детский запах. – Я струсила, потому что женщина, а мужчины покрепче, их так просто не испугаешь, еще и тебе достанется.

А жаль, мелькнула мысль. И еще: хоть один, хоть маленький, но появился у нее союзник в этом пугающем местечке! Олеся тоже ненавидит доктора – за что, интересно знать?

– Достанется? – Девочка, доверчиво прильнувшая было к Лёле, вырвалась и глянула с надменным, недетским выражением: – Мне?! Да меня и пальцем никто не тронет! Я слышала, как Любка говорила Толику, что с удовольствием придушила бы эту девчонку, меня значит, но что у нее и у всех остальных здесь руки коротки. Мой папа им тогда всем головы поотрывает и на помойку выбросит.

Она вдруг зевнула, как звереныш, – сладко, во весь рот, смешно потянулась.

– Ой, ну ладно, я уже спать хочу. Пока!

И, махнув Лёле, двинулась к двери.

– Погоди, – растерянно окликнула Лёля. – А там, наверху, комната… она открыта?

– Ах да, – девочка устало побрела к лестнице. – Ты же без меня туда не попадешь. Пошли.

– Ты можешь дать мне ключ, – снова взялась за свое Лёля, но тут же вспомнила, что девочке незнакомо это слово.

– Нет, дверь открывается сама. Встанешь перед ней, как лист перед травой, скажешь: «Избушка, избушка, стань к лесу задом, ко мне передом!» А потом еще: «Сезам, откройся!» Дверь на тебя посмотрит и откроется. Это чтоб войти. А выйти можно, если только двери кто-нибудь откроет снаружи.

У девочки заплетались ноги, голос был совсем сонный. И бормотание тоже напоминало бред полуспящего человека. Так что Лёля не поверила своим глазам, когда Олеся встала перед дверью в конце второго этажа, откинула со лба челку и с серьезным, требовательным выражением уставилась на эту самую дверь.

Она не произнесла ни слова. Прошло секунд десять, показавшихся взволнованной Лёле необычайно длинными, а потом послышался тихий щелчок и дверь приоткрылась.

В комнате, к Лёлиному изумлению, горел свет.

– Ты знаешь, где выключатель? – недоверчиво спросила она.

Но в ответ получила стандартный вопрос:

– А что это такое?

– Когда ты пришла, здесь было темно, – издалека начала Лёля. – А сейчас…

– Ты любишь спать в темноте? – перебила Олеся. – И не боишься? Ну, как хочешь.

Она прижала растопыренную ладонь к стене рядом с дверью, свет погас, а затем снова щелкнул замок.

– Олеся… – почему-то шепотом позвала Лёля, но ответом была тишина. Девочка исчезла, не сказав на прощанье ни слова.

Лёля долго шарила по стене, однако свет так и не зажегся. То ли нажимала не на те места, то ли здесь крылась какая-то хитрость, и освещение, как и дверные замки, подчинялось только определенным людям. А что, вполне возможно. Замок с телекамерой реагирует только на определенные изображения. Конечно, двери открываются лишь перед обитателями замка.

Интересно, кто эта девочка? Чья-то дочь… Определенно не Асана и не доктора, и не какой-то Любки, довольно неприятной особы, судя по всему. Тогда чья? У чьей дочери может быть сто кукол, чьей дочери все дозволено, а дотронутся до нее хоть пальцем – всем головы поотрывают? Ответ может быть только один: Олеся – дочь Хозяина. Итак, Лёля невзначай познакомилась с принцессой… Ну что ж, если ее и впрямь доставили сюда развлекать или учить это странное создание, то задача вряд ли будет сложной или неприятной. Девочка вроде бы довольно милая…

Вот именно – вроде бы! Лёля пока ничего о ней не знает, кроме того, что Олеся наполовину сирота. Должна быть какая-то причина, чтобы гувернанток для милой, одинокой, не по годам разумной девочки подбирали на проезжей дороге. Да любая согласится пожить и поработать в таком роскошном домике! Причем Хозяин явно щедро платит за обучение единственного ребенка. Или нет? Или он жмот американский – в смысле новорусский жмот? И он похищает учительниц, заставляет их вкалывать задарма, а потом выгоняет вон – предположительно в деревню, – не заплатив ни копейки? И что они делают в этой загадочной деревне? Их что, как во времена оны, насильно выдают замуж за крестьян? Или вообще продают в рабство, как похищенных в Чечне? Асан ведь кавказец!

Лёля обхватила руками плечи: ее начал бить озноб. Ну, напридумывала себе страхов, попыталась урезонить себя. Надо, как минимум, снять мокрое, тогда и дрожь уймется.

Она кое-как нашла гардероб, покидала туда одежду, потом методом многократного тыка нашарила кровать и легла, сжавшись в комок, безуспешно пытаясь согреться. Как-то вдруг, внезапно, пугающе, встала перед ней неприукрашенная истина: что впереди – неведомо, но подарков от судьбы ждать не стоит. Она одна, совершенно одна, в этом жутком дворце, и помощи ждать не от кого. Да и позвать-то на помощь некого!

«Мамочка!» – жалобно подумала Лёля. Господи, но что сможет мама? Искать пропавшую дочь с милицией? Да к тому времени, как органы правосудия хотя бы поймут, что человек исчез бесследно, Лёлины косточки небось уже успеют побелеть под ветром! Один человек есть на свете, который мог бы ее найти… если бы захотел. Он бы почувствовал, что Лёле плохо, он бы…

Нет. Прошли те времена!

Лёля где-то читала: рыбы и киты изъясняются между собой ультра– и инфразвуками. Когда-то призывы китов перелетали целые океаны, но теперь им мешают шумы, издаваемые современными подлодками, теплоходами, танкерами… Вот и Дмитрий не услышит ее душевного крика, зова на помощь. И дело тут совсем не в шумах!

И вдруг Лёле такой мелкой, глупой, ничтожной показалась причина их ссоры… Какая-то соломинка сломала спину верблюда, вот уж воистину! И сколько всего рухнуло из-за этой соломинки. Нет, все-таки надо было найти Дмитрия наутро, рассказать о ребенке. Он бы раскаялся, одумался и заставил одуматься Лёлю. Он бы не позволил ей сделать аборт, возможно, сейчас они были бы уже женаты, и она бы не попалась так доверчиво в ловушку, расставленную Мордюковым. Но теперь… Теперь у нее нет никакой надежды на помощь извне. Разве только… разве только проговорится Мордюков.

И, уткнувшись в подушку, Лёля тихо, безнадежно заплакала, молясь, чтобы господь заставил заговорить этого негодяя, который предал ее, продал…

Она не знала, что молит небеса воистину о чуде: чтобы они заставили заговорить мертвеца!

Марина Алексеевна Нечаева. Июль, 1999

– Здравствуйте. Лёля Нечаева здесь живет?

Марина Алексеевна вскинулась от недополотой морковки и, еще не посмотрев, кто там стоит за оградой, бросила взгляд на мужа.

Нет, он спокойно собирает малину, не слышит ничего. И слава богу. Всю эту неделю самым трудным было скрывать свое беспокойство, потом тревогу, а потом и страх от мужа. Но если его и удивляло, что Марина вдруг стала какая-то нервная и непрестанно бегает на почту в соседнюю деревню звонить в город, то вполне поверил объяснению, будто звонит она в Москву по издательским делам. В подробности он не вникал – сам старался держаться сейчас в стороне от самомалейшего волнения. И узнать, что с Лёлей что-то приключилось… Нет, даже представить страшно, чем это может обернуться!

Марина Алексеевна резко махнула высокому мужчине, чья фигура едва виднелась за переплетением вишенных ветвей, усыпанных красной ягодой: идите, мол, туда, туда, в сторону!

К счастью, незнакомец оказался сообразительным: не стал громогласно «чавокать» и послушно двинулся к калитке, которая была по другую сторону дома. Марина Алексеевна, еще раз воровато оглянувшись, отбросила царапочку и порскнула за угол, чуть ли не пригибаясь на ходу, как под обстрелом. Выскочила на асфальтированную дорожку между клумбами и ринулась к калитке.

– Проходите. Только говорите тише, пожалуйста. Давайте вот здесь посидим, за сараем, хорошо?

Высоченный русоволосый парень и бровью своей крутой не повел, словно так и было среди людей принято, чтоб гостя сразу тащили в самый укромный уголок, подальше от посторонних глаз. Послушно зашагал вслед за Мариной Алексеевной. Она затылком чувствовала его пристальный взгляд, машинально поправила расползшийся узел волос, обернулась – и вдруг догадалась, кто это. Всплеснула руками, всматриваясь в неулыбчивое лицо, светлые прищуренные глаза:

– Ой, здравствуйте… Вы Дима?

– Дмитрий, – не то согласился, не то поправил он с холодком в голосе, и Марина Алексеевна вдруг с болезненной ясностью поняла, что ничего от этого неприветливого красавчика не узнает, потому что ему и самому, конечно же, ничего о Лёле не известно, иначе не приехал бы искать ее здесь, в деревне, и какое несчастье, что именно в этого самодовольного молодца так беспросветно влюбилась ее бедная девочка, хоть она и таилась, но видно же было, как мучилась из-за него, а теперь… И главное, как хорошо все у них начиналось! Следовало быть ему благодарной по гроб жизни, что Лёльку спас, но не получается: потому что Дмитрий причинил девочке горе. Жаль все-таки, что Лёля так и не удосужилась привести своего спасителя в дом, представить родителям. Марина Алексеевна пеняла: мол, это не по-людски, – но дочка отмахивалась да отшучивалась. Может, чувствовала, что маме «жених» не понравится? Так и есть – не понравился. Причем с первого взгляда. Самодовольный красавец. И сразу видно, эгоист. А что Лёльку спас – так ведь работа у него такая. Учитель – учит, продавец – продает, спасатель – спасает…

Марина Алексеевна судорожно сглотнула, подавив всхлипывание, медленно начала стягивать запачканные землей перчатки, как бы объясняя, почему не подает руки:

– Да, Дмитрий, здравствуйте. Вы к Лёле? А ее нет. Я, честно говоря, думала… – Она безнадежно махнула рукой, и на синюю футболку неожиданного гостя посыпалась серая земляная пыль.

Он, впрочем, как бы и не заметил этого – столь пристально вглядывался в лицо Марины Алексеевны, словно размышлял: заплачет она прямо сейчас или немного погодя?

– Значит, это вы мне звонили? – спросил негромко.

Марина Алексеевна поджала губы. Она уже не раз проклинала себя за тот звонок в аварийно-спасательный отряд. Дежурный, конечно, сообщил ей, что Дмитрий Майоров в командировке, но прежде дотошно и долго выспрашивал, кто звонит. Марина Алексеевна, и так с трудом сдерживая дрожь в голосе, едва не зарыдала, поняв, что ее приняли за одну из многочисленных девчонок этого плейбоя. Да уж, он не испытывал, конечно, недостатка в подружках, а ведь для Лёли он был единственным!

Был… почему был? И догадка, жуткая, ошеломляющая, внезапно хлестнула Марину Алексеевну по лицу. А вдруг этот мерзавец бросил ее дочь, и она от отчаяния…

Серый туман поплыл перед глазами, и тут же что-то резко встряхнуло Марину Алексеевну.

– Сядьте-ка, – сказал спокойный голос, и она рухнула на прохладную скамейку. – Нельзя в такую жару долго быть на солнцепеке. А мужу вашему – тем более. Хотите, я пойду и посоветую ему перейти в тень?

Она мгновенно овладела собой:

– Ради бога, я сама. Ничего, мы с ним только что вышли. Ничего, спасибо… Да, я звонила вам, хотела узнать, не у вас ли Лёля…

Она осеклась. Черт дернул за язык, зачем сказала, что сама не знает о судьбе дочери! Что он теперь подумает о девочке?

– То есть как это – не у меня ли? – медленно произнес Дмитрий. – Ну, я думал, раз ее нет дома, значит, она в деревне. И когда мне дежурный передал, что звонила какая-то женщина из Доскина, я решил, что это она… То есть я надеялся…

Он умолк, растерянно глядя на Марину Алексеевну, и та вдруг почувствовала, что парень страшно взволнован, изо всех сил пытается скрыть это, да не получается: выдают крутые бугры желваков, то и дело вспухающие на худых щеках.

– Нет, это я звонила, – устало кивнула Марина Алексеевна. – Понимаете, я же целую неделю ничего не знаю о Лёле, даже в город съездила, в милицию, но там ничего не добилась. Я вчера оставила заявление…

Она поперхнулась словами.

Дмитрий сел рядом, взял ее за руку.

– Тихо, тихо. Ничего еще не случилось.

– Да, – кивнула Марина Алексеевна, и слезы закапали на выцветшее ситцевое платье, обтянувшее колени, – мне там так и сказали: еще ничего не случилось, в списках неопознанных… – она проглотила слово, – ее нет. Конечно, я понимаю, она совершенно взрослый человек, имеет право самостоятельно принимать любое решения, но раньше я всегда знала, где она и что с ней…

Марина Алексеевна умолкла, потому что Дмитрий осторожно выпустил ее руку, и она снова ощутила, что от него исходит только холод.

Дмитрий. Июль, 1999

Значит, она имеет право самостоятельно принимать решение, да?

Дмитрий стиснул зубы. Интересно, эта женщина рассуждает вообще или имеет в виду что-то конкретное? В курсе она, к примеру, какое самостоятельное решение приняла ее дочь, – и не только приняла, но и выполнила? А может быть, Лёлина мать даже поддержала это «самостоятельное решение»? «Как это можно – начинать жизнь с таким ярмом на шее, ты и одна-то не смогла мужа найти, а с ребенком вообще никому нужна не будешь, в лучшем случае случайные мужики будут, а то и вообще… Ты же сама понимаешь, что он на тебе не женится, что же, будешь его шантажировать ребенком? Но разве начинают с этого семейную жизнь?!»

И все прочее в этом же роде – что там говорят матери своим провинившимся дочерям в таких случаях?

А кстати, почему они решили, что Дмитрий не женился бы на Лёле, узнав про ребенка? Да в ту же минуту поволок бы ее в загс! Он вообще-то и раньше собирался, но потом… рассобирался, так сказать. Что-то такое появилось в их отношениях, надлом какой-то, Лёля то дулась, отмалчивалась, то начинала плакать и жаловаться, что Дмитрий получил от нее что хотел, а теперь охладел… Господи, ну в самом деле – до чего же пошлая история! Он хотел ее до одури, до изнеможения, он готов был горы свернуть и землю опрокинуть, чтобы она сдалась. Тогда его злило ее упрямство, осторожность, он искренне думал: ну какая разница, когда это произойдет, до или после свадьбы, если и без слов ясно, что они всегда будут вместе, что они созданы друг для друга! И вот наконец это свершилось, и все оказалось в тысячу раз лучше, чем он ожидал, но потом… Конечно, во всем виновата та старая история, она его отравила! Забродили в голове всякие мысли, вроде бы отрезвляющие, а на самом деле ядовитые: если она так легко, так сразу (ну ладно, пусть не легко и не сразу, но все-таки!) легла с тобой в постель, значит, могла лечь и с любым другим, кто оказался бы настойчивее, может быть, дело всего лишь в том, что у нее просто не было настойчивых парней, настоящих мужиков… а может, их и вовсе не было, может, она потому и прикипела так к Дмитрию, что у нее раньше не было никого, никто на нее не обращал внимания, а тут вдруг такое знакомство, ну прямо дамский роман! Глупо, конечно: и то, что Лёля оказалась доступна для него – плохо, и то, что прежде она вела чуть ли монашеский образ жизни, – тоже плохо, да? Дмитрий и смеялся над этой путаницей мыслей, и ругал себя за них, но ничего не мог с собой поделать. Нет, наверное, он все-таки женился бы на Лёле. Сердцем-то чувствовал, что другой такой просто нет, что нашел-таки свою, родную… но ему нужно было время, чтобы все обдумать, разложить в голове по полочкам, смириться с новым поворотом в судьбе. Это он только на ЧС умел принимать мгновенные решения, а в жизни… Юра Разумихин называл его быстросчетчиком, но про себя Дмитрий знал, что он сущий тугодум. Вдобавок Лёля нервировала его своим нетерпением, да и работа, строго говоря, вообще не оставляла времени для спокойных, положительных размышлений и взвешенных решений. Он чуял холодок, наступивший между ними, но ничего не мог исправить. Или не хотел? Считал, что во всем прав, а измениться должна Лёля, и тогда в их отношения вернется прежняя счастливая гармония?

Ну ладно, он был не прав, Андрей его убедил. Но Лёля тоже не должна была так с ним поступать! Она не имела права принять то решение одна! Дмитрий точно знал, когда это случилось. Когда он драпал от «жены господина своего», «быстрей, чем заяц от орла», и не пришел на свидание. Он помнил – он долго будет помнить! – тот сигнал на пейджер… Да как она могла?! Ничего не объяснив, не оставив никакого шанса, из-за пустячной обиды – пойти и убить человека… человечка… Та вертихвостка из Центра крови сказала, мол, шесть недель было. Его ребенку было шесть недель…

От таких мыслей вскипала в сердце черная кровь. Это был и его ребенок тоже! Не сама же Лёля его себе пальцем заделала, не ветром же надуло! Или… ветром? Или она так поспешила с абортом, потому что знала доподлинно: к этой беременности Дмитрий не имеет ни малейшего отношения, а главное, его не удастся убедить в том, что имеет?

У него голова шла кругом от этих догадок, сомнений, предположений. Иногда ненавидел себя, иногда – Лёлю. Чаще, наверное, ее… но и себя – тоже часто, особенно когда понял, что совершенно не верит в эти измышления насчет «ветра», что с радостью узнал бы о ребенке, особенно после того, как тот мальчишка…

Вот в чем было дело! Вот почему он так озлобился, когда съездил в Центр крови и узнал про аборт! Он, Дмитрий, пытался спасти жизнь чужого ребенка, чужого сына – и не смог. А Лёля сама, хладнокровно, убила его собственного ребенка – и ее, между прочим, тоже! Может быть, это даже была дочка…

Он хотел нагрянуть в деревню сразу же после разговора с Андреем, но выпала срочная командировка в Выксу, где взорвался газ, уничтожив двухэтажный дом…

Дмитрий измучился на том ЧС. Там тоже погибли дети: именно к двум часам, когда рвануло, собрались гости, ребятишки с мамами, на маленький юбилей: девять лет исполнилось Оксане Самохваловой. Из десяти гостей погибло трое маленьких, трое взрослых. Среди них были и Оксана с мамой… «Ой, Таня, ты счастливая! – надрывалась одна из чудом выживших гостий, глядя на хозяйку, лежащую рядом с мертвой дочкой. – Ой, ты счастливая, Татьяна!» Там же, под стеной, куда складывали трупы, положили и сынка этой женщины. А она осталась жива… И завидовала мертвой.

И дедок с первого этажа, виновник всего этого кошмара, обрекший людей на горе, слезы, отчаяние и бесприютность, тоже остался жив! Нет, потом-то он умер, все-таки обожгло его сильно, но два дня прожил. Еще бы не обожгло! Он ведь решил поставить чайник и открутил кран на трубе, да вспомнил, что она не подключена к плите. Зять хотел переставить плиту, однако, не найдя подходящего колена, отложил ремонт, строго-настрого заказав деду открывать газ. И запил, сукин сын! Проклиная зятя, дед поставил греть воду на старенькой плитке, забыв закрутить кран на газовой трубе. И плитку он тоже забыл выключить…

Почему-то ни у кого из спасателей не было к нему жалости, к этому старику. Надеялись только, что он перед смертью успел узнать о том, что содеял! Но ничего – если не успел, то ему напомнят там. Сразу, первым же делом, объяснят, почему влекут не в рай для пенсионеров, а в ад. И Лёле когда-нибудь тоже объяснят, мрачно надеялся Дмитрий. А может быть… а может быть, и ему тоже?

Громом небесным ударили вдруг литавры. Дмитрий и Марина Алексеевна, погруженные каждый в свои невеселые думы, испуганно переглянулись, чуть ли не подскочив.

– Ах да, – сказала Марина Алексеевна, слабо проведя рукой по бледному лбу. – У нас же сегодня похороны. Соседа убили… Мне бы надо пойти, неудобно… Ой, подождите, я посмотрю, как там Витя, еще разволнуется…

Она приподнялась, но снова опустилась на лавочку и замерла, уставившись на забор. Через невысокий штакетник было отлично видно, как толпа, собравшаяся там, выстраивается в шеренгу; как ставят между ними четыре табурета, на который воздвигнут гроб, чтобы покойный простился с улицей. И вот, перекрывая фальшивую трель трубы, уже взвился первый возглас плакальщицы.

На мгновение Дмитрий ощутил неприязнь к этой женщине, которая даже перед лицом чьей-то смерти заботится только о своей семье, своем муже. Ну, болен, да мало ли кто чем болен, главное – жив все-таки! Ну, чего же сидит, не бежит к своему Вите, не кудахчет над ним, как небось кудахтала всю жизнь над Лёлей?

Он покосился в ее сторону. Марина Алексеевна крепко вцепилась в края лавочки, бледная, с потемневшими подглазьями, неподвижно смотрела на красный гроб, показавшийся в дверях. И Дмитрий вдруг, словно его в сердце толкнули, понял, о чем она сейчас думает и что чувствует. О Лёле думает! О Лёле, про которую уже другую неделю нет никакого известия. Представляет ее сейчас… где, какой? А разве не об этом думает он сам? И разве не должен был спохватиться, одуматься, придавить свою паршивую гордость на другой же день… нет, в ту же минуту, как на пейджер ему пришло это отчаянное, словно крик о помощи: «Забудь мой телефон!»

Что же он натворил? И как сможет жить, если вдруг…

– Дмитрий, пожалуйста, уйдите, – глухо выговорила Марина Алексеевна, упираясь взглядом в траву под ногами. – Я не могу сейчас с вами разговаривать. Уйдите, ну! – замотала головой, срываясь вдруг на крик, но тотчас поникла: – Извините…

– Ничего, – сказал он глухо, вставая и беспомощно глядя сверху на ее склоненную голову с небрежным узлом пышных волос. Такая же спелая пшеница, как у Лёли, но переплетенная седыми прядями. Небось за последнюю неделю их прибавилось… – Ничего, не надо извиняться. Все правильно.

И пошел со двора. Оглянулся из-за калитки. Марина Алексеевна медленно огибала дом, держась за стенку. Отправилась успокаивать мужа. А ее кто успокоит?

Дмитрий захотел вернуться, но не решился. Смелости не хватило.