Текст книги "Помоги другим умереть"

Автор книги: Елена Арсеньева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Внизу проплыла стальная, сизая лента реки. По ней мельтешит точечка – суденышко, что ли? Господи, какая высота, высотища! Вот странно – почему-то земля, видимая из окна самолета, кажется ближе, живее, родней, чем та, на которую Женя когда-то смотрела из корзины воздушного шара. Там было ощущение полета, ощущение неба – а здесь всего-навсего перемещения над землей, вот в чем все дело.

Помнится, Данилыч говорил: «В самолете я чувствую себя белой мышью, которую в коробочке перевозят из одной лаборатории в другую». Да, был в команде такой Данилыч… умел сказануть! Впрочем, он и сейчас есть. Лет шестидесяти, загорелый дочерна, сухой, жилистый, с резкими чертами лица, он напоминал некую скульптуру, высеченную ветром и временем в скале. Кстати, шар его назывался «Эолова арфа». Данилыч придумал какую-то штуку, которая в полете при порывах ветра издавала странные звуки, напоминающие клики журавлиной стаи. Господи, какая же тоска брала Женю, стоило ей услышать, как поет «Эолова арфа»! И почему-то делалось до невыносимости жаль этого немолодого уже человека, у которого ничего в жизни не было, кроме шара и полета.

«Мой дом – небо», – любил говорить он, и простой, суровой правды в этих вычурных словах было куда больше, чем мог услышать какой-нибудь ошалелый романтик. У Данилыча и впрямь не было дома на земле, и родни никакой не было, и даже друзей: только команда шаристов, таких же, как он, бродяг, – ну всего-то разницы, что у тех внизу все-таки оставались семьи. И Данилыч, что всегда поражало Женю, был счастлив этим одиночеством. Если бы мог, он, наверное, никогда не спускал бы на землю свою «Эолову арфу», вечно ловил бы ветер в высоте. Конечно, бессмертные боги жестоко подшутили над ним, заключив душу птицы небесной в человеческое тело! Вот и Лев такой же, вдруг осознала Женя. Какой он Лев – его следовало бы назвать Орлом, Ястребом, Журавлем – кем угодно. Ему тоже нельзя было рождаться человеком, потому что главное для него – стихия небес.

Вот если бы у «Багдада» – так назывался шар Льва – была большая-пребольшая корзина, в которой можно устроить двух-, а еще лучше – трехкомнатную квартиру с просторной кухней, населить эту корзину детьми, кошкой и собакой, Женя, наверное, вполне могла бы провести жизнь там. Беда только, что в этом случае Лев непременно надул бы себе маленький, отдельный шарик, на котором пускался бы полетать в гордом одиночестве. Сперва неподалеку, в пределах видимости, а потом… Потом, в один прекрасный день, вовсе улетел бы – и не вернулся, оставив докучливое семейство дрейфовать по воле воздушных волн. Ему никто не нужен, поняла Женя с беспощадной ясностью. Всем другим ребятам их семьи так или иначе нужны. Саше Баринову нужна его Татьяна, которая летает с ним вместе… Правда, у Татьяны остаются на земле трое детей, и после каждого выступления Бариновы мчатся домой, в Москву. А Лев – это Данилыч в молодости, сбросивший на землю весь балласт в виде любви, семейных радостей (и огорчений!), брезгливо освободившийся от этой суеты. Ну а того, что вместе с балластом вылетела за борт любимая и любящая женщина, он даже и не заметил.

Вспомнилось вдруг… ни в тех ни в сех, как говорится. Однажды Евгения пришла домой и увидела во дворе толпищу народу, «Скорую» и милицейскую машину. На асфальте были обрисованы мелом очертания распластанной человеческой фигуры, и Женю пробрала дрожь, однако тотчас она заметила, что все вокруг хохочут и оживленно переговариваются. Оказывается, милицию вызвал кто-то из жильцов, увидевших, как из окна десятого этажа выбросилась голая женщина. Однако на земле оказалась… лишь пустая резиновая оболочка.

Пока несчастная летела, в буквальном смысле слова испустила дух, ведь она была не кем иным, как «бабой из секс-шопа»!

Оказывается, жительница квартиры на десятом этаже неожиданно вернулась из командировки и обнаружила супруга в объятиях надутой любовницы. «Будь она натуральная, я, наверное, сама выбросилась бы!» – со смехом рассказывала она потом. А в тот миг, лишившись разума от ревности, дама выбросила «соперницу» в окно.

Женя прижала руку ко рту. Ее затрясло… но не от неудержимых слез. От смеха!

С испугом прислушалась к себе – не истерика ли? Нет, и в самом деле смешно: ведь она всегда была для Льва чем-то вроде этой «бабы из секс-шопа». Куклой, подручным средством для телесного наслаждения, в то время как любил он всегда только полет.

 
Глаз отдыхает, слух не слышит,
Жизнь потаенно хороша,
И небом невозвратно дышит
Почти свободная душа!
 

Ах, хороши стихи… Лев вообще любил Ходасевича. Но это всего лишь слова, не имеющие отношения к жизни.

О боже, неужто это правда: она наконец-то простилась со Львом?.. Душа испуганно заметалась: чем жить теперь? За что цепляться, как переносить одинокие, пустые вечера?

Нет – выбросил так выбросил! Лети, Женька, теперь сама. И не оглядывайся на прошлое! Как там в сказках: «Не оглядывайся, не то окаменеешь!»

– Через несколько минут наш самолет совершит посадку в аэропорту города Хабаровска. Просьба застегнуть привязные ремни и воздержаться от курения. Температура в городе плюс двадцать шесть градусов.

Женя покачала головой. Грушин-то стращал, что двенадцать часов полета до Хабаровска очень трудно выдержать. Глупости какие. Женя даже не заметила, как они пролетели!

* * *

«Борхес однажды сказал: «Пока мы спим здесь, мы бодрствуем в ином мире, и таким образом каждый человек – это два человека».

Да, да… Но если раздвинуть рамки этой мысли? Смерть ведь тоже сон, вечный сон. И пока мы спим в могиле, мы одновременно бодрствуем – где? Если допустить, что каждый умерший – это одновременно два человека: мертвый и живой, – то где мы живем? Как овладеваем возможностью совершать поступки? И всегда ли их назначение – погружать и других в наш вечный сон, то есть сеять смерть?»

Из дневника убийцы

* * *

Несмотря на жару, пассажиров, прибывших из Нижнего, привезли в тесный накопитель, где и предоставили выбор: ждать выдачи багажа там или на заполненной людьми и машинами площади. Почему-то основная масса предпочла толкаться в тесноте. Женя выглянула было на площадь, но тут же испуганно отпрянула. Чудилось, она угодила в некое подобие джунглей! Солнце невиданной яркости, небо пронзительно-синее, ветер кипит в вершинах высоченных тополей, а народищу – дикого, черного, темпераментного!

– Дэвышка, нэ дорого, да?

– Падвэзу, панимаешь. Даром, да?

А один до того расщедрился, что пообещал даже счетчик выключить, да?

В Нижнем аэропорт полусонный, тихий. Народ предпочитает поезда. Здесь же, на Дальнем Востоке, авиация – основное средство связи как с Большой землей, так и с «малой», всякими там Чукотками и Камчатками, и, сколько ни дорожают билеты, аэропорт Хабаровска остается кипящим муравейником.

Строго говоря, Жене не больно-то требовалось ждать выдачи багажа: все в сумке, а сумка с собой. Но ее должны были встречать. А все, что она знает об Олеге Стрельникове, – это что он похож на Грушина. Тот сам сказал: «Олег – он вроде меня, только заводной и более рисковый». Возможно, конечно, Грушин имел в виду сходство характеров? Женя исподтишка зыркала на всех среднерослых, широкоплечих мужчин лет тридцати пяти, на чьих лицах имелся бы налет интеллекта, смешанного с глубоким пессимизмом, и уже отчаялась было вычислить этого Стрельникова, как вдруг сзади послышался вкрадчивый шепоток:

– Девушка, я извиняюсь, а шортики на вас настоящие или просто так нарисованные? Позвольте полюбопытствовать?

«Каким же образом он намерен любопытствовать?» – почему-то мелькнуло в голове прежде всего, а в следующее мгновение Женя уже получила ответ, ощутив на бедре горячую руку. Вспыхнула от ярости, но выразить ее никак не успела, даже развернуться не смогла самостоятельно – была резко повернута и сдавлена в объятиях, которые сопровождались воплями:

– Женька, радость моя, наконец-то! Ну дай же я тебя пообнимаю, истосковался – сил нет!

Ее и впрямь обнимали, тискали, ощупывали, целовали, да так стремительно и напористо, что Женя даже не успевала оказывать сопротивление. Да и эти, с позволения сказать, объятия не давали ни вздохнуть, ни охнуть, ни вскрикнуть протестующе, ни тем паче вырваться. Все, что она смогла, – это увернуться от горячих губ, назойливо рвущихся к ее губам, однако тотчас сильная ладонь нажала на ее затылок так, что Женя влипла лицом в крутое плечо, а голос насильника жарко выдохнул в самое ухо:

– Спокойно! Я от Грушина. Да не дергайся, за нами могут следить. Подыгрывай мне, ну!

Мгновенное обострение умственных способностей в критических ситуациях – непременное свойство всякого мало-мальски приличного детектива.

– Олег! – завопила Женя на весь накопитель и, надо полагать, на все прилегающие окрестности. – Наконец-то!

Больше ничего не удалось прокричать, потому что Стрельников влепил-таки ей в губы звучный чмок, а потом, очевидно, сочтя, что встреча-прикрытие проведена достаточно убедительно, поволок Женю к выходу, одной рукой подхватив сумку, а другой обнимая девушку за плечи так, что она болталась где-то под мышкой своего неожиданного знакомца.

«Такой же, как я», – сказал Грушин. Ну, это он крепко ошибся! Женя, которую ростом бог не обидел, старалась пореже появляться перед начальством на высоких каблуках, чтобы не взирать на уважаемого человека сверху вниз. А в этом Стрельникове не меньше ста девяноста сантиметров! И хватка медвежья!

Между тем на нее снова обрушились солнце, ветер и разноголосица площади. Впрочем, теперь черноглазые таксисты сторонились вывалившейся из накопителя парочки и не спешили предлагать свои услуги, так что Олег беспрепятственно доволок свою добычу до изрядно потрепанной «Тойоты» и начал открывать дверцу. Наконец-то Женя смогла отстраниться, и она сразу поняла, почему юго-восточные люди так старательно держались в стороне.

Это же настоящая белокурая бестия! Не громила – скорее сухощавый, худой, и вид более интеллигентный, чем боевой, однако что-то такое угадывается в резких чертах… что-то опасное: если не угроза, то недвусмысленное предостережение – ну а в силе этих ручищ Женя сама смогла убедиться. Волосы светло-русые, глаза серые. И не старше тридцати лет. Да уж, Грушин сделал себе явный комплимент. «Почти как я!» А может быть, это вовсе и не Стрельников никакой?!

– Секундочку! – выставила Женя ладонь, пытаясь воспротивиться напористому встречающему, который уже пытался запихнуть ее в «Тойоту» – почему-то с левой стороны.

– Что такое? – с преувеличенным вниманием глянули на нее смеющиеся глаза.

– Во-первых, почему вы сажаете меня за руль? Я ни разу не водила «Тойоту», да и города не знаю совершенно. Во-вторых, вы правда Олег Стрельников?

– Ч-черт! – Он звонко шлепнул себя по лбу. – Конечно, вы совершенно правы. Надо сперва удостовериться, кто есть кто.

Уперся в Женю указательным пальцем, и серые глаза, прищурясь, приобрели мрачно-стальной отлив (наконец-то проступило хоть малое сходство с Грушиным!).

– Вы и правда Евгения Кручинина, протеже Димки Грушина, директора частного сыскного агентства «Агафья Кристи», Нижний Новгород? Отвечайте быстро и откровенно, это в ваших интересах!

– Что-о?! – возмущенно протянула Женя. – Вы спрашиваете, как меня зовут?! А… а почему же вы меня только что лапали, как дорогую подругу, если даже не были уверены, с кем целуетесь?

Олег легкомысленно пожал плечами, и выражение сурового следователя спорхнуло с его лица.

– Ну, не часто увидишь такую форму одежды, – весело признался он. – И если я сомневался, то лишь самую малость. Во-первых, товарищ Грушин сообщил основные ваши приметы под грифом «Это что-то особенное!». Особенное, согласен. Во-вторых, я хотел проверить еще одну информацию.

Он многозначительно умолк.

– Какую же? – забеспокоилась Женя. – Проверили? Долго мы еще здесь стоять будем?

– Проверил, но пока не до конца, – загадочно ответил Олег. – Но вы правы. Пора двигать. Да садитесь, садитесь!

Женя робко опустилась на сиденье, но руля перед собой не увидела. За рулем оказался Олег, сидевший справа от нее.

– Правостороннее управление вроде бы запрещено? – сухо поинтересовалась она.

– Ну, в России много чего запрещено! – легкомысленно отмахнулся Олег, включая зажигание. – Для дальневосточников сделали поблажку, потому что практически все мы тут ездим на японском «секонд-хенде», а в Стране восходящего солнца движение, как известно, левостороннее. Ну, поехали, что ли?

В Хабаровске, однако, движение было отнюдь не левостороннее, и Женя, сидя с непривычной стороны, чувствовала себя ужасно неуютно. Однако Олег вел свою «Тойоту» удивительно изящно. Она была словно маслом смазана, потому что легко вклинивалась в поток автомобилей – и правда, сплошная подержанная Япония! – и обгоняла всех.

Дорога от аэропорта до города заняла минут десять. Сначала потянулись типичные безликие кварталы, а потом «Тойота» вдруг оказалась на такой зеленой, просторной, тенистой улице, что у Жени дух захватило от восторга.

– Вы очень устали? – спросил Олег.

– А что, предлагаете покататься? Я с удовольствием.

– Нет, по Хабаровску лучше пешком походить, город-то маленький. К тому же основные достопримечательности – парк и набережная, а там проезд запрещен. Так что экскурсия впереди. А сейчас… – Он глянул смущенно. – Я просто хотел кое-куда зарулить. Понимаете, решил купить одну вещь, а посоветоваться не с кем. Приятели мои народ суровый, немногословный, от них толку не будет. А тут внимательный, не побоюсь этого слова, женский взгляд. Сразу скажете, как эта вещь на мне смотрится. Вернее, я в ней.

«Ого, наш герой эгоцентричен! – подумала Женя неприязненно… или не очень неприязненно? – Впрочем, чего ждать от человека с такой внешностью? Как говорила Глюкиада, умри, Голливуд! Молодой Грегори Пек, только светлый вариант. Улучшенный светлый вариант!» – не могла не признать она, поскольку всегда была склонна к справедливости.

– Ну что же, давайте заедем в ваш универмаг, – согласилась Женя, проникаясь обычным женским любопытством.

– Это не совсем универмаг. Скорее частная лавочка.

– Бутик, что ли?

– Ну… как посмотреть, – после некоторого раздумья ответил Олег и свернул в боковую улицу, испятнанную солнечным светом, пробивавшимся сквозь густую завесу ветвей. Похоже было, что автомобиль плывет в прозрачной зеленоватой воде, пронизанной солнцем.

«Как хорошо! – с внезапным приливом щемящего счастья подумала Женя. – Как же здесь чудесно!»

Однако восторженное настроение исчезло так же внезапно, как и нахлынуло, потому что Олег подвел машину к приземистому одноэтажному зданию с надписью на фасаде, сделанной черно-золотистыми буквами: «Бюро ритуальных услуг «Танатос».

Надежда, что искомый бутик притулился с торца этого зловещего заведения, улетучилась в ту же секунду, как Олег стремительно вошел в дверь под мрачной вывеской. Жене ничего не оставалось, как последовать за ним.

Она никогда не бывала в учреждениях такого рода. Однако бюро ничуть не походило на морг, чего бессознательно опасалась Женя. Пахло почему-то ладаном, как в церкви, и сандаловыми курительными палочками.

Холл, оформленный в изысканных черно-белых тонах, оказался пуст: ни посетителей в креслах у камина, ни приемщицы (или как там они называются в похоронных бюро?) за изящным письменным столиком.

Огляделись. Из холла в разные стороны вели несколько дверей, и Олег, на мгновение сделав стойку, вдруг ринулся в одну из них, сделав Жене знак следовать за собой и успев при этом приложить палец к губам.

Предупреждение оказалось своевременным, потому что они очутились в просторной зале, сплошь заставленной гробами… к счастью, пустыми!

Это была грандиозная выставка последних пристанищ человека. Женя не то что никогда не видела ничего подобного – даже вообразить не могла такого разнообразия гробов, от самых простых, сосновых, белых, тщательно оструганных, до великолепных, полированных, сверкающих: красного, черного, бог весть вообще какого-нибудь палисандрового дерева. Они были усыпаны сверкающими заклепками, ручками, скобками, уголками, плюмажами, кистями, жгутами и разными прочими прибамбасами, название которым Женя затруднилась бы подобрать.

Имели место быть и гробы, обитые тканью: черной, алой, жгуче-розовой и ультраголубой, а также белым шелком. Один гроб, увенчанный белым кисейным пологом и бумажными розами, напоминал ложе Спящей Красавицы и казался до того мягким и уютным на вид, что Женя ужаснулась, ощутив внезапное некрофилическое желание испытать, так ли он хорош изнутри, как снаружи.

И тут она поняла: самое странное, что эта выставка не производит гнетущего впечатления. Слишком красивые, а порою и вычурные изделия. И некоторые из них, наверное, баснословно дороги. Вот и цены понавешаны – все, разумеется, в «у. е.»!

– Грандиозно, не правда ли? – с искренним восхищением прошептал Олег. – «Приветствую тебя, последний уголок…» Нет, я что-то напутал. Да бог с ним, с Пушкиным. Итак, приступаем к делу – выбираем гроб! Очевидно, следует покупать на вырост – то есть как минимум два метра в длину.

И он бойко засновал между гробами, заглядывая в них, чуть отстраняясь, рассматривая через кулак, словно дивные художественные полотна, меряя пядью.

«Да он сумасшедший!» – вдруг осенило Женю, и она с ужасом выдохнула:

– Олег! Угомонитесь, ради бога!

– Потерпи, дорогая! – откликнулся тот в полный голос. – Служение Танатос [3]3
  Танатос – античная богиня смерти.


[Закрыть] не терпит суеты. Наше поколение вообще проявляет в этом деле преступную халатность. А вот я читал в каких-то мемуарах про одного помещика… Да, это было уважение к госпоже Смерти! Один из самых больших сараев в его имении предназначался исключительно для хранения гробов. Увлечение вот с чего началось: однажды этому господину приснилось, будто он преставился, а гроба нет. То ли столяр запил, то ли еще что. А была страшная жара. Кошмар, словом!

Проснувшись и обнаружив себя не только не разложившимся, но даже и вполне живым, помещик первым делом отправил крепостного столяра изучать тонкости грободелательного ремесла в Москву, а как только тот сделался настоящим специалистом, началась массовая заготовка гробов. Помещик оказался весьма предусмотрительным. Он был человеком высоким и худощавым, вот как я.

Олег быстро встал в позу, но тотчас продолжил прерванный осмотр, не переставая, впрочем, болтать:

– И вроде меня он принимал в расчет, что покойничек после смерти вытягивается и становится длиннее. Но вот однажды узнал, что у некоего худощавого человека перед смертью сделалась водянка и после кончины он оказался чуть ли не вдвое толще, чем был при жизни. К нему также поступила информация про другого страдальца, которого продолжительная болезнь настолько источила, что после смерти он сделался даже ниже среднего роста. Вследствие этих соображений герой моего повествования стал заказывать гробы на различный рост и объем тела. Стоп, – внезапно притормозил сам себя Олег. – Похоже, вот этот вполне сгодится, только плечи, боюсь, застрянут. Скажем, вдруг водянка? Или жара, как сегодня? Нет, пожалуй, пройдут плечики-то.

Он в сомнении заглянул в огромную коричневую домовину, сверкающую от всяческой бижутерии, как перстень торговца мандаринами, и вдруг повелительно спросил:

– Эй, милейший! У вас имеется аршин? Или, на худой конец, сантиметр портновский?

Женя растерянно хлопнула глазами.

«Ты совсем спятил? Ну откуда у меня аршин?!» – едва не воскликнула она, как вдруг до нее дошло, что Олег обращается вовсе не к ней. В самом деле – уж она-то, во всяком случае, не «милейший».

Женя оглянулась и невольно ахнула. Довольно тихо, во всяком случае, неожиданно вошедший человек ее не услышал. Да он сейчас, наверное, и выстрелов не услышал бы, потому что все его внимание было приковано к Олегу.

А у Жени мелькнула мысль, что за основу дизайна этой погребальной конторы были, пожалуй, взяты два цвета не как обозначение света (жизни) и тьмы (смерти) и даже не как намек на траурные цвета европейцев и некоторых восточных народов, просто интерьер явился отражением внешности хозяина. Ей еще никогда не приходилось видеть столь мертвенно-белого лица, чудилось, лишенного всех красок жизни. Это недвижимое пятно белело в обрамлении тускло-черных, гладко зачесанных назад волос, черной бороды и черного костюма. Траур был полным – отсутствовала даже белая рубашка. Двумя бесцветными нашлепками казались прижатые к груди руки. У незнакомца были черные глаза, которые могли бы показаться просто дырами, просверленными в голове, если бы не выражение возмущения и ненависти, которое мерцало в них, напоминая, что в выставочном зале возник не призрак, восставший из могилы непосредственно после захоронения, а относительно живой человек.

Вот именно – относительно, судя по тому, какими вялыми были его движения и какое слабое шипение вырывалось из горла:

– Что вы здесь делаете?

– Как – что? – изумился Олег, на которого зловещий незнакомец, судя по всему, не произвел никакого впечатления. – Гробик выбираем. Однако аршина у вас, как я вижу, нет. Но что же делать? Нельзя же такую вещь покупать без примерки. Это ведь на всю жизнь… в смысле на всю смерть… словом, ясно. Делать нечего, придется уподобиться вышеописанному помещику: когда у него бывали гости, он приводил их в сарай с гробами, в которых лежало сухое сено, и, чтобы показать, как ему будет после смерти ловко и покойно в них, укладывался то в один гроб, то в другой.

С этими словами Олег проворно, будто месяц предварительно репетировал, вскочил в приглянувшийся ему гроб и затих.

Черно-белый человек сорвался с места и ринулся вперед с выражением такой ярости на лице, что Женя всерьез испугалась за своего нового знакомого. Однако Олег уже выметнулся из гроба, как чертик из табакерки, и стал по другую сторону постамента, будто в окопе с высоким бруствером. Налетев на гроб, черно-белый человек замер, вцепившись в этот зловещий предмет и продолжая потрясенно выдыхать:

– Что вы? Да как вы?

– Не переживайте, бога ради, – дружески посоветовал Олег. – Вы что, думаете, я хулиган какой-нибудь, для которого нет ничего святого? Ошибаетесь. Просто решил позаботиться загодя. Нынче баксы есть, а завтра, не дай бог, ударит какой-нибудь очередной кризис, банк сгорит и… – Он выразительно присвистнул. – А ведь когда привыкаешь к определенному уровню комфорта в жизни, с ним уже трудно расстаться и после нее. Вот и надумал прицениться. Четыре тысячи у. е. – это, конечно, круто, но уж больно вещь хороша! – Он помуслил пальцами край гроба, словно полу пиджака в магазине готового платья.

«Четыре тысячи долларов?! – Впечатление, произведенное на Женю этими словами, заглушило даже испуг. – Да… вот это и есть загнивающий капитализм!»

– Нет, к такому ответственному делу, как смерть, надо подготовиться загодя, – продолжал Олег, глядя столь простосердечно, что даже возмущенный похоронщик не находил в себе сил прервать эту задушевную речь. – Как говорил классик, беда не в том, что человек смертен, – беда в том, что он внезапно смертен! Скажем, сегодня молодой юноша накушался до полного одурения какого-нибудь «Солнцедара» (или что там вообще пили, в боевом восемьдесят пятом?) и полез махать кулачищами с явным намерением проломить кому-нибудь башку, а через два дня его самого находят в заброшенном доме с проломленной головой. Или дорожник ремонтирует себе какой-нибудь отрезок пути, думая лишь о том, как вечером пойдет с женой в драмтеатр, а тут ба-бах! – потерявший управление «москвичок» бьет его в спину с такой силой, что он влипает головой в асфальтовый каток и планы его становятся навеки неисполнимы. А то, к примеру, некий бизнесмен катит на своем «мерсе», останавливается на светофоре, но…

– Пошел вон! – вдруг выкрикнул гробовщик. – Вон отсюда! – Он сунул руку в карман. – Кто тебя послал? Ты откуда взялся, гад?!

– Кирилл Петрович, вы здесь? – послышался безмятежный женский голос, и немолодая женщина в строгом темном костюме заглянула в зал. – Извините, я выскочила на минутку, тут в «Дары природы» привезли дешевых кур, вам не надо? Ой, у нас клиенты…

– Пока нет, – улыбнулся Олег. – Пока заказчики, и то потенциальные. Мы, пожалуй, забежим позднее, уже с деньгами. Извиняйте, если что не так!

И, проворно лавируя между гробами, он вылетел из зала, прихватив за руку Женю.

– Вы что?! – начала было она возмущенно, едва очутившись на улице, но Олег, бросив на ходу:

– Все потом! – втолкнул ее в «Тойоту» и с места рванул так, что под колесами засвистело.

Женя стиснула кулаки, чтобы унять дрожь. Олег покосился на нее и выключил кондиционер. – Я тоже… замерз, – сообщил он, и Женя впервые обратила внимание, что ее бравый спутник несколько побледнел. Можно себе представить, как выглядела она сама. Но лучше не надо.

– Не пора ли объясниться? – спросила она, напряженно глядя вперед, но уже не замечая расстилавшихся перед ними тенистых, уютных улиц.

– Пора, – согласился Олег, вытаскивая из кармана смятую рекламную листовку. – Вот, взгляните.

«Ритуальные услуги», – прочла Женя. Так, это уже известно. Часы работы – с семи утра до полуночи, надо же, какое трудолюбие! Богатый ассортимент гробов – что верно, то верно, богатый. Перечень видов услуг… жуткий, конечно, перечень, включающий такие штучки, как хранение, гримирование и бальзамирование.

Женя двумя пальцами вернула Олегу листок, испытывая тот вполне объяснимый страх, который посещает всякого человека при мысли о неизбежности применения тех или иных услуг к нему самому, однако Стрельников покачал головой:

– Не все прочли. Переверните.

Женя послушалась с такой опаской, будто на обороте ее ожидало… ну, не знаю что! Воплощение кошмара, что ли!

И не очень-то ошиблась, хотя слова выглядели на первый взгляд вполне обыденными:

«Используйте смерть, ибо это великая возможность.«Бардо Тодол».

– «Бардо Тодол»?! – с ужасом повторила Женя.

– Тибетская Книга Мертвых, – пояснил Олег, осторожно въезжая во двор, образованный каре изрядно облупившихся, но еще довольно симпатичных «сталинок».

Он выключил мотор и обернулся к Жене. Лицо его утратило бледность, и Женя робко понадеялась, что и сама выглядит уже не как набальзамированный труп.

– Разумеется, нет ничего удивительного, что человек, посвятивший себя служению Танатос, сделал своей настольной книгой «Бардо Тодол», – сказал Олег. – Это литература высшего класса, хотя, я бы сказал, ее следует изучать врачам и духовникам, ибо это напутствие еще живым, а не уже мертвым. Но о вкусах не спорят, и все было бы нормально, если бы не одна маленькая, ну очень маленькая деталь: нашего нового знакомца зовут Кирилл Корнюшин.

Если Женя не хлопнула себя по лбу, то лишь потому, что побоялась показаться полной дурой.

– Да, конечно! Она же назвала его Кириллом Петровичем! Конечно… Я видела его на фотографии восемьдесят третьего года, но никогда ни за что не узнала бы. Хотя, припоминаю, в нем и тогда было нечто зловещее. Или мне так кажется теперь?

– Наверное, кажется, – согласился Олег, приотворив дверцу. Теплый ветерок ласково прильнул к Жениному лицу. – Не знаю, какое фото имеется в виду, но я видел их несколько, и до девяностого года Корнюшин был вполне похож на человека.

– А что случилось в девяностом?

– Трагическая случайность – железнодорожная авария. Товарняк столкнулся с электричкой, переполненной дачниками. Погибло народу – ужас. От первых трех вагонов практически ничего не осталось. Корнюшин вышел в тамбур покурить – это его и спасло. Ранен был, но чудом выжил, а вся его семья: отец, мать, молоденькая жена… можно сказать, и ребенок, потому что она была беременна… – Олег тяжело махнул рукой. – Вот где кошмар! Его можно было только пожалеть: в двадцать шесть лет потерять в жизни все! Он долго болел, потом ушел из школы, в которой работал, запил… Подрабатывал от случая к случаю в бригадах могильщиков на кладбищах. Этот бизнес золотым считается, в него попасть всегда было трудно, однако Корнюшина почему-то брали – на подхват, разумеется. Потом, в 1993 году, он вдруг словно заново родился. Прошел кодирование, бросил пить совершенно. Продал все свое имущество, большую квартиру, купив себе «хрущевку», только дачу отцову оставил, и стал компаньоном в той фирмочке, где мы побывали. Это одно из лучших заведений такого рода в городе, там народ обычно стеной стоит, удивляюсь, почему нам так сегодня подфартило. Из-за смены правительства помирать перестали, что ли? Я-то, наоборот, надеялся застать Корнюшина в деле, показать, так сказать, товар лицом. Зрелище в своем роде замечательное! Служитель культа! Но вот, видите, пришлось импровизировать, чтобы вызвать в нем подобие человеческих чувств.

– Вы думаете, он готов был стрелять? Так угрожающе сунул руку в карман…

– Да нет, едва ли. Не стал бы поганить храм своего искусства. Да и разрешения на ношение оружия у него нет, проверял. Вот газовый баллончик всегда носит при себе, это доподлинно известно.

– Постойте, – вдруг осенило Женю. – Вы сказали, Корнюшин пил, а в девяносто третьем году вдруг резко взялся за ум. Но ведь именно в девяносто третьем погиб…

– Погиб Николай Полежаев, да, знаю, – кивнул Олег. – Ваш начальник изрядно напичкал меня информацией. Ну что ж, дело простое!

– В каком смысле?

– Думаю, убийцу мы только что видели, – просто ответил Олег. – А теперь, может, хватит в машине сидеть, побеседуем на свободе?

Женя как-то не сразу осознала, что путешествие закончилось: Олег уже доставал из багажника сумку.

– А в гостиницу? – спросила не без удивления.

– Бесполезно, – покачал головой Олег. – Летом в Хабаровске номер снять – это нереально. Заказ-то я в принципе сделал, как только Грушин сообщил, что ты приезжаешь. Может быть, завтра, если захочешь…

– То есть? – изумилась Женя. – Предполагается, что я предпочту спать на вокзале?

И еще больше изумилась, обнаружив, что они вдруг перешли на «ты».

– Ну, бог тебя знает, – как-то неуверенно отозвался Олег. – Просто я хочу пока поселить тебя в квартире брата – она пустая. Брата сейчас нет. Там тебе будет удобно. Опять же это близко от наших точек слежения, от квартир Корнюшина и Чегодаевой. Впрочем, у нас в Хабаровске все близко.

– Да! – спохватилась Женя. – Еще ведь и Чегодаева! Давай оставим вещи, я быстренько приму душ – и поедем к ней.

– Бесполезно, – ответил Олег, быстро поднимаясь по широким ступеням сумрачно-прохладной лестницы. – То есть душ – это да, сколько душе угодно, а до Чегодаевой мы сегодня не доберемся. Завтра открывается выставка в Доме журналистов, а там самое интересное в экспозиции – ее работы, так что наша дама до ночи провозится с оформлением и размещением. Паспарту, то да сё… Один мой знакомый фотокор тоже там выставляется, он и сказал, что все эти жрецы объектива будут камлать чуть не до полуночи. Там появляться смысла нет: не пустят. Будем рваться – только зря засветимся. А вот завтра в одиннадцать утра открытие – придем и поглядим на Чегодаеву и ее работы.