332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Арсеньева » Помоги другим умереть » Текст книги (страница 6)
Помоги другим умереть
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:10

Текст книги "Помоги другим умереть"


Автор книги: Елена Арсеньева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Мадам сейчас не может спуститься в торговый зал, – сообщил Артур. – Быть может, вас не затруднит подняться к ней в апартаменты? Вот по этой лестнице, на площадке – налево. Благодарю вас, желаю удачи!

«Нет, это я вас благодарю, – подумала Женя, поглядывая вслед скользящему по паркету Артуру. – Обалденный красавец, Аделаиду вполне можно понять, если то, что сказала Валерия, правда. Сколько ему? Двадцать, ну двадцать два? Нехороший мальчик!»

И, мгновенно забыв про Артура, она ринулась вверх по лестнице, чувствуя себя естествоиспытателем, который подносит к лицу неизвестный экземпляр орхидеи. Спектр запахов этих цветов весьма разнообразен, как и спектр чувств, которые в данный момент волновали Женю.

Что за спектакль разыгрывает Аделаида со своими бывшими актерами? Не задумала ли она поставить и в жизни некую трагическую пьесу? Уверенная в собственной недосягаемости, не ведет ли изощренную игру с «Агатой Кристи»? Так ли уж случайно узнала о смерти Неборсина? Каким сверхъестественным образом к ней могла попасть информация о человеке, застрелившем Неборсина, – совершенно закрытая информация? А это щедрое желание спасти Климова – не есть ли оно простая обманка, отвлекающий маневр, призванный скрыть совершенно другие замыслы?.. Ведь, кстати говоря, орхидеи издавна используются для изготовления духов, а на аромат по-разному и порою совершенно неожиданно реагируют не только люди, но и некоторые животные, кони, например!

Да, трудно угадать, пахнёт ли сейчас на Женю от этой «орхидеи» гниющим мясом или повеет тончайшим, изысканным ароматом.

«Privat» [2]2
  Частное помещение (фр.).


[Закрыть]
– было выведено изящными золотыми буквами на двери толстого богемского стекла, и Женя, невольно оробев, царапнула ее ногтем.

– Прошу, – отозвался женский голос. Толкнув дверь, Евгения очутилась в просторной прихожей и увидела покатившуюся ей навстречу инвалидную коляску.

Вот это да! Женя прямо-таки онемела. Почему Климовы не предупредили? Хотя откуда им было знать, что гостья рванет к Аделаиде! Но когда же с нею случилось несчастье? Ах, бедная женщина, с такой-то красотой…

Среди сонмища переполошенных мыслей, неприлично хихикая, промелькнуло недоумение: как же в таком случае все происходит между Аделаидой и Артуром, если она инвалид? А вот все размышления о возрастных преградах вмиг улетучились, едва Женя взглянула в раскосые зеленые глаза. Да ей не дашь больше тридцати! Колдовское лицо. И даже эти веснушки, сплошь покрывающие щеки и лоб, кажутся потрясающе пикантными при черных, отливающих рыжиной волосах. Да уж, правда что – роковая брюнетка. От такой женщины запросто можно голову потерять!

– Так вы интересуетесь орхидеями? – ласково глядя на нее снизу своими изумрудными глазищами, спросила Аделаида. – Как это прелестно! У меня так мало единомышленников! И какие же виды вас особенно привлекают?

Женя растерянно моргнула, вспоминая, зачем сюда пришла. Вот беда: все, что еще недавно казалось прочно отпечатавшимся в памяти, вдруг улетучилось неведомо куда. «Жизнь растений» уверяла, что орхидей в мире существует до 800 родов и 35 000 видов, однако Женя не могла припомнить ни одного названия. Вертелись в голове какие-то псевдобульбы, междоузлия, даже некие загадочные паренхимы, заполненные углеводами, вырвались из подсознания, – но ни одного названия орхидей! Нет, она, конечно, не забыла, что некоторые полевые цветы: ятрышник, любка-ночница, венерин башмачок, кокушник – тоже считаются орхидеями, но такого добра, когда лето в разгаре, на любой полянке найдешь, не стоит приходить за этим в фешенебельный магазин. Хоть бы одно название! Орхидеям часто давались имена богинь и красавиц – может быть, ляпнуть что-нибудь из «Словаря всемирной мифологии»? О, слава бБогу, что-то выплывает из бездн памяти!

– Интересуюсь, – отважно кивнула Евгения. – Особенно интересуюсь ризантеллой Гарднера и криптантемис Слетера. Они у вас в продаже есть?

Длинные ресницы опустились и поднялись, будто два опахала.

– Что-нибудь отыщем, – задумчиво сказала Аделаида и, ловко развернув коляску, въехала в открытую дверь, сделав Жене знак следовать за ней.

У той сразу разбежались глаза. Окна были завешены плотными тюлевыми шторами, но мягкого, рассеянного света вполне хватало, чтобы понять: она оказалась в антикварной лавке! Модерн начала века, слегка смягченный изобилием кружевных салфеточек и накидочек. На стенах множество фотографий – у Жени жадно застучало сердце. Никаких цветов, как это ни странно, даже орхидей нет. Впрочем, в углу вздымается из кадки громадный фикус. Жене показалось, что она очутилась в комнате старой актрисы, живущей только воспоминаниями. И даже лицо Аделаиды вмиг не то что постарело, но как бы подернулось патиной времени. Теперь ей можно было дать не только сорок пять, но лет на десять больше.

Женя торопливо оглядывалась, а глаза Аделаиды не отрывались от ее лица. Как магнитом, тянуло к черно-белым фотографиям, занимавшим дальний угол. Кажется, вот такой снимок она видела вчера у Климовых. Как бы к нему подобраться?

– Значит, говорите, для вашего будуара нужны непременно ризантелла и криптантемис? – Аделаида вернулась к существу вопроса, по мнению Жени, как-то слишком быстро. – К сожалению, этих видов у нас нет. Быть может, выберете что-нибудь другое? Скажем, американскую орхидею-бабочку или цирропеталум украшенный, похожий на колибри? Или масдевалию багряную?

Платье у Аделаиды было точно такого цвета, как эта самая масдевалия на картинке в «Жизни растений».

Женя испуганно стиснула руки за спиной. Под пристальным взглядом изумрудных глаз ее вдруг оставила всякая воля. Захотелось оказаться отсюда как можно дальше. Правду Валерия говорила: сущая ведьма эта Аделаида! А еще… еще она сказала, что Аделаида носит оптические линзы зеленого цвета!

От этой мысли Женя сразу почувствовала себя лучше. Не дай бог забыться и ляпнуть «да» в ответ на какое-нибудь предложение Аделаиды. Ее цветочки небось таких деньжищ стоят! Надо держаться до последнего. Те, что она назвала, в магазине Аделаиды отсутствуют, значит, Жене требуются именно они.

– Если этих цветов сейчас нет, я могу зайти в другой раз, – вкрадчиво начала она, намереваясь вслед за тем сделать комплимент интерьеру магазина и квартиры, а потом поговорить о старых фотографиях, которые создают такой удиви-и-ительный колорит.

Однако Аделаида печально покачала головой:

– Боюсь, я не смогу принять у вас заказ. Видите ли, ризантелла Гарднера считается эндемиком, исчезнувшим видом. А что касается криптантемис Слетера… Вы, конечно, знаете, что орхидеи – космополиты. Они встречаются почти во всех пригодных для обитания растений областях, от Швеции и Аляски на севере до Огненной Земли и субантарктического острова Маккуори на юге. Это крупнейшее семейство цветковых освоило почти все экологические ниши на Земле и даже под землей! Некоторые экземпляры так и называются: бесхлорофилльные орхидеи. Они лишены корней и листьев, а любоваться их цветочками возможно как минимум через хорошее увеличительное стекло. И если у вас есть такое стекло, а главное, если ваш будуар находится достаточно глубоко под землей, то вы вполне можете попытаться вывести в нем криптантемис Слетера – бесхлорофилльную орхидею!

Женя онемела. В основном от ярости на себя.

Это же надо. Вот так позор. Позорище! Не слабее, чем ночью в «Санта-Барбаре». Вот это и есть «серия»!

– А не хватит ли валять дурака? – холодно спросила Аделаида и скользнула рукой под плед, прикрывающий колени, словно прятала там пистолет. – Вы что, наводчица? Имейте в виду, грабить меня уже пробовали. Здесь такая система сигнализации, что вам руки оторвет, прежде чем вы попытаетесь – просто попытаетесь! – что-то отключить. Впрочем… – она смерила Женю взглядом, – на наводчицу вы не очень-то похожи. Давайте выкладывайте, что вам нужно. Вроде бы я вас уже где-то видела. Или вы одна из тех дурочек, которые валяются в ногах у Артура? Может быть, намерены выложить жалостную историю о своей беременности и будете умолять меня выпустить его «из моих когтей»?

Она хрипло, уничтожающе хохотнула, и Женя впервые заметила, что нос у нее и правда крючком, а губы – в ниточку. Это уже не Пиковая дама – это Баба Яга, как сказал Миша Сталлоне!

– Имейте в виду, таких историй я уже выслушала с десяток, не меньше, – не унималась Аделаида, и коляска начала угрожающе приближаться к Жене, подползать! – Выдумайте что-нибудь получше, не то…

«Конечно, я могла бы свалить ее одним ударом, но не драться же с инвалидкой! – испуганно подумала Женя. – Она слишком разъярена, чтобы вести светскую беседу о фотографиях. Я все испортила. Что делать?!»

Аделаида нажала на ручку кресла, и сиденье медленно пошло вверх. Зеленые глаза (линзы, линзы!) гипнотически мерцали. Механизм коляски издавал тихое шипение, и Жене внезапно почудилось, будто перед нею вздымается огромная кобра, раздувая свой капюшон.

Кобру надо бить прямо в лоб!

– А скажите, Аделаида Павловна, зачем вы звонили в «Агату Кристи» под видом Валерии Климовой? – спросила Женя самым скучным тоном, на который только была способна. – Неужели вам не известно, что телефонное хулиганство ныне квалифицируется как уголовно наказуемое деяние?

Кобра на миг застыла, потом капюшон опал, и она начала потихоньку опускаться.

– Ах, вот оно что! – промурлыкала Аделаида, касаясь лба худыми пальцами, унизанными перстнями. – А я-то голову ломаю, где вас видела! Конечно, в манеже! Так это вас господин Грушин послал спасать Сережу Климова? Я-то полагала, он выберет кого-нибудь… – Она тактично промолчала, только пощелкала пальцами. – Впрочем, вы справились очень неплохо. И даже до меня добрались. Через Климовых, разумеется? У меня, признаться, мелькнуло такое подозрение, когда я заметила, какие алчные взоры вы бросаете на снимки того спектакля, но в тот момент я была слишком разозлена всеми этими ризантеллами и криптантемисами.

Женя обескураженно пожала плечами.

«В манеже? Она видела меня в манеже?! Но как она туда попала, с коляской-то?»

– Ну что же, – вздохнула Аделаида, откидывая плед и открывая прелестные ноги, обтянутые черными чулками. – Поскольку мы друг друга расшифровали, больше притворяться нет смысла. Значит, вы хотите поговорить о старых фотографиях? Тогда вперед!

С этими словами она грациозно вскочила с кресла и легко направилась к стенке. Двенадцатисантиметровые каблуки делали ее походку просто неотразимой.

«Хочу быть роковой брюнеткой и чтоб мне было сорок пять!» – с завистью подумала Женя, и только тут до нее дошло, что, собственно, происходит… ходит…

Ох, Аделаида… Правильно предупреждали Климовы: артистка! Ну и артистка же!

– Это было пятнадцать лет назад, в восемьдесят третьем. Вы то время хоть немножко помните?

– А как же, – солидно отозвалась Женя. – Мне было двенадцать. Пионерский лагерь, «Зарница»…

– А БАМ? Про БАМ что-нибудь слышали?

На сей раз в голосе Жени не было особой уверенности:

– «Слышишь, время гудит: БАМ-м-м»? Это железная дорога, если не ошибаюсь? А при чем тут она? Вы ее строили, что ли?

– Нет, но после БАМа они и начались, эти кошмары. Впрочем, все по порядку.

Я тогда руководила студенческим драмкружком в Хабаровском пединституте. Почему-то вся труппа у меня подобралась с инфака. Я приехала из Москвы, Хабаровск казался мне ужасающей деревней, а с этими ребятками хоть как-то можно было общаться. В те времена английский все подряд, как сейчас, не учили, только избранные умники. Это был самый престижный факультет в городе, с огромным конкурсом. Ребята привыкали смотреть на себя как на элиту нации, тем паче что происходили не из самых простых семей: спецкоров центральных газет, вузовских преподавателей, работников крайкома партии. Дети были выхоленные, более или менее приодетые, а чтение английской литературы в подлиннике сделало их настоящими эстетами. Я была такой же эстеткой, только похлеще. Мы с ними вполне спелись, несмотря на десять лет разницы. И для постановок своих старались выбирать нечто этакое, не для «общепита»: к примеру, инсценировали отрывок из «Мартовских ид» Торнтона Уайлдера, а то варили какую-нибудь кашу из Борхеса. Я сама прикладывала к этому руку и однажды прониклась к себе таким уважением, что подумала: а почему бы собственную пьесу не написать? Да неужели я… Шапками закидаем! И все такое. Я надеялась изваять нечто столь величественное, что и в столице прогремело бы. Даже, сознаюсь, мысленно актеров для своей пьесы подбирала: Хозяйка салуна – Маргарита Терехова, Жокей – Высоцкий, Ковбой – Никитка Михалков. Однако на деле пришлось довольствоваться иным составом.

Аделаида сняла со стены уже знакомую Жене фотографию:

– Вот они мы. Все еще живы, как поется в песне, все пока еще живы. В то время, я имею в виду. Теперь-то иных уж нет, а те далече. Итак, пьеса. Пьесу я написала до того утонченную, что можно было лишь диву даться, как зрители со скуки не мерли. Наверное, антураж спасал. В те времена, если помните, люди на западные фильмы ходили не ради чистого искусства, а чтобы на ту жизнь посмотреть. На мебель. На тряпки. Вот и к нам ходили, похоже, ради незамысловатых декораций и удачно подобранных костюмов. А девчонки – еще и ради Сашки Неборсина. Потому что действия никакого на сцене не происходило.

В некоем абстрактном салуне встретились покидать дарты (пятьдесят процентов успеха! Тогда о них никто и слыхом не слыхивал, тем более в забытой богом Хабаре!) несколько человек. А хозяйка заведения – ее играла я собственной персоной – недавно спаслась чудом от смерти и в честь такого события поставила в своем салуне скелет, а на груди у него укрепила метательный круг. И тут выясняется, что всем собравшимся тоже удавалось обмануть смерть. Каждый рассказывал свою историю, потом вставал, брал одну стрелочку и, восклицая: «Ты проиграла, Смерть!» – бросал ее в грудь скелета. Все попадали в десятку – натренировались! Строго говоря, самыми выигрышными моментами спектакля были раздававшиеся при этом истошные вопли и молнии, которые периодически сверкали. Скелет дергался, шевелил руками и ногами, тряс головой и жутко выл. Трепетала, словом, Смерть от человеческой смелости и лихости. А когда Кирилл Корнюшин бросал последний дарт, слышался совсем уж жалобный вой, и смертушка-скелетушка рассыпалась на составные части. В этом и состоял жизнеутверждающий пафос нашей сценической белиберды. Из-за него-то, из-за этого пафоса, курирующие органы разрешили нам даже гастролировать со спектаклем: сперва в институтах и техникумах города, а потом и по краю.

Господи, лучше бы его сразу запретили, а меня с работы выгнали! – тоскливо прошептала Аделаида, ежась, как старушка, но тотчас встряхнулась: – Ладно, все слезы оставим на потом. А пока – немножко про ребят, про моих героев и героинь.

С Серегой Климовым вы уже знакомы. Свою роль он сам себе придумал. Помешан был на скачках и детективах Дика Фрэнсиса. Его персонаж отчасти списан с «Фаворита»: жокей падает в разгар скачек, кони бьют его копытами. Но он чудом остается жив, потому что скорее умрет, чем откажется от скачек. В этом был особый смысл каждой роли: если человек не дорожит жизнью, он становится неинтересен Смерти, и та отступается от него.

Саша Неборсин… – Аделаида со вздохом погладила мизинцем лицо наглого ковбоя. – Наш Казанова! Парень был совершенно неотразим, даже я видела его в грешных снах. Потом сны стали явью, но почему-то большой радости это не принесло. Однако я Сашу не забывала, и когда узнала, что он тоже переселился в Нижний, втихомолку следила за его судьбой. Да вот не уследила!

Итак, Сашка Неборсин играл ковбоя, у которого хобби – «русская рулетка». Знаете, что это такое? Пистолет заряжается одной пулей, человек крутит барабан, а потом нажимает на спуск. Нет выстрела – выиграл. Есть – проиграл. По роли, наш ковбой не проигрывал ни разу, а когда единственный раз все-таки наткнулся на пулю, вышла осечка. То есть он тоже обманул Смерть, а потому имел полное право в моем салуне кинуть дарт в грудь многострадального скелета.

А это – Алина Чегодаева. Девочка была – оторви да брось. Но очень хорошенькая, как видите. И единственная из всех нас по-настоящему талантливая. Ей была бы прямая дорога на сцену, но та история всю ее перевернула. Впрочем, это естественно, ведь трагедия произошла из-за нее. Она даже факультет бросила. Перешла в журналистику, живет теперь в Хабаровске, насколько мне известно, еще живет. Алина играла девицу легкого поведения, на нее призывали все кары господни за ее грехи. Однажды ее ударило молнией, ну насквозь прошило, так, что даже туфли сгорели, а она, поди ж ты, осталась цела и невредима. В Хабаровске как раз произошел такой случай с одной девушкой, я и слизала его для своей пьески.

Кирилл Корнюшин – вон, с Алиной обнимается – тоже пока жив, тоже остался в Хабаровске. Этот парень единственный, по-моему, оказался способен понять, что происходит. Во всяком случае, я ничуть не удивилась, когда узнала, что он бросил преподавание в школе и перешел работать в бюро ритуальных услуг. Ведь в нашей пьесе он играл человека, который уснул летаргическим сном и был заживо похоронен. Проснулся в гробу… жуть, правда? Однако его не успели зарыть окончательно и вовремя спасли.

Теперь о них, – Аделаида показала на парня с увесистыми кулаками и автогонщика. – Игорь Стоумов изображал профессионального драчуна, который обожал демонстрировать свою силушку и знай только улыбался после каждого удара. Дурацкая роль, однако внешне очень эффектная, потому что Игорь по ходу действия демонстрировал разные забойные приемчики рукопашного боя. Теперь мы всего этого в боевиках до тошноты насмотрелись, ну а тогда народ просто визжал от восторга.

Коля Полежаев играл гонщика, разбивавшего свои машины, горевшего, переломанного, – жившего, словом, на лезвии бритвы!

А я… – Аделаида слабо усмехнулась, глядя в свое молодое, дерзкое лицо, – а я как бы только что выбралась из страшного водоворота, не умея плавать. Просочилась у Смерти меж пальцев! Видите, какая мокрая? На самом деле, конечно, меня не поливали водой перед каждым выходом на сцену, платье и парик были пропитаны жидким клеем. Ну вот, теперь вы все про всех знаете.

Аделаида еще раз погладила фотографию и со вздохом опустилась в кресло – на сей раз не инвалидное, а самое обыкновенное, обитое золотистым шелком, – и сделала Жене приглашающий жест занять второе такое же кресло.

– И тем не менее вы еще ничего не знаете. Потому что судьба каждого из нас могла бы сложиться совсем иначе, если бы… если бы однажды мы не поехали с шефскими гастролями на БАМ, в бригаду путеукладчиков.

Вам никогда не приходилось видеть, как прокладывают железнодорожные пути? Нет? Много потеряли, поверьте. По-моему, это одно из самых сильных и впечатляющих зрелищ на свете. Вокруг немыслимая тайга, сопки…

– Сопки? – переспросила Женя.

– Так на Дальнем Востоке называют небольшие горы. Итак, сопки, покрытые красным мхом-курумником, небо, прозрачное до звонкости, безмятежно-яростное солнце. И сквозь этот пронизанный ветром и светом простор идет, идет, напористо идет огромный механический зверь. Он гремит, он грохочет, он пожирает пустоту, извергая звенья рельсов и шпал, вдавливая их в насыпь своим гигантским весом, – и снова движется дальше, вперед, оставляя за собой почти готовую дорогу. Там, конечно, работают и люди, – пафос в голосе Аделаиды несколько поутих, – рихтовщики, их труд очень тяжел и кропотлив, однако по сравнению с этими рывками путеукладчика сквозь пространство он выглядит мелким и невыразительным. Во всяком случае, так мы его восприняли. Это отчасти и предопределило дальнейшее.

Мы путешествовали со спектаклем от Тынды до Чары и Леприндо. Стоял месяц май, лиственницы нежно зеленели, розово-лиловые облака багульника реяли по склонам сопок. Но это на юге, в Тынде, а в Чаре и Хани вовсю еще лежали сырые сугробы, лишь кое-где на прогалинах синие мохнатые подснежники-прострелы, или сон-трава, мелькали под соснами среди желтых прошлогодних игл. Там, знаете ли, вечная мерзлота.

Нас принимали неплохо. Ребята старались вовсю, но не потому, что хотели порадовать зрителей. Думаю, среди этих спокойных, уверенных в себе людей они впервые ощутили себя нестоящей надстройкой, бесполезными потребителями чужой и чуждой культуры, этаким духовным перекати-полем. Мы все как-то затрепыхались, задергались, потому что мало радости чувствовать себя дрессированными собачками, о которых зритель забывает, едва выйдет из цирка. Мы-то считали себя элитой, а оказались просто даровыми клоунами. Нет, ну правда, какое им всем было дело до ковбоя, драчуна, гонщика, прочих идиотов, бессмысленно, бездарно растрачивающих жизнь? Страшно далеки они от народа – это про нас было сказано, а не про декабристов. Тут БАМ, черт побери, надо сдавать в эксплуатацию, а они про какую-то Смерть чирикают, тунеядцы!

Самое унизительное, что своего пренебрежения никто открыто не выказывал, но то, что мы здесь чужие, пыль на ветру, ощущалось очень сильно. И очень сильно угнетало.

И вот мы оказались в Леприндо. Это почти Якутия, почти север. Две бригады путеукладчиков шли через Кодарский тоннель навстречу друг другу – мы побывали в обеих. Тут-то и познакомились с Иваном.

Он был ровесник моим ребятам, может быть, чуть младше. Но в сравнении с ним все они казались пережившими себя, брюзгливыми старикашками. Их юношеское восхищение давно было убито жизнью – странно, почему именно факультеты иностранных языков формируют племя циников и злобных скептиков?! А Иван был переполнен этим восхищением. Чистая, нетронутая душа! «Иванушка-дурачок» – так сразу стали звать его мои ковбои и жокеи. А он был скорее Иван-царевич. Очень красивый: скульптурные черты, ясные глаза, великолепные губы. А рост, а плечи, а вся стать юного Геракла! Умри, Голливуд! Удивительно, что именно там, на БАМе, я видела по-настоящему красивых мужчин.

– А женщин? – не сдержав робкого ехидства, вставила Евгения.

– Женщин? – Дуги бровей пренебрежительно дрогнули. – Ну какие там могут быть женщины, в бригаде путеукладчиков?! Работяги, свои в доску – это в лучшем случае. Матерились покрепче мужиков! Да я на них, строго говоря, и не смотрела. – Аделаида пренебрежительно пожала плечами, и Женя едва успела спрятать понимающую улыбку. – Итак, Иван… Он не пропустил ни одного из шести спектаклей, данных нами в Чаре, Хани и Леприндо, и каждый вечер мы видели в толпе зрителей эти сверкающие голубые глаза, хотя от усталости у него отказывали руки и ноги, да и концы там не близкие, мотаться за нами… Однако он был молод, силен, да и влюблен к тому же по уши. Конечно, очаровала его прежде всего Алина, но и все остальные – тоже. Все мы. Спектакль, костюмы, манеры, речь… Все оптом и в розницу! Он был слишком юн, слишком неискушен, чтобы понять: мутное стекло здесь выдают за бриллиант. Ивана мы покорили с первого взгляда, он знал нашу дурацкую пьесу наизусть уже на другой день, с упоением цитировал ее, примерял Сашкину шляпу и очки гонщика Кирилла.

Его откровенное обожание вмиг залатало наше потрескавшееся самолюбие. Но вместо того, чтобы проникнуться к Ивану дружескими или хотя бы покровительственными чувствами, ребята его буквально возненавидели. В их глазах он был слишком примитивен, поэтому его восхищение не возвышало, а унижало их. Тем более что он не желал знать своего места и осмелился ухаживать за Алиной. Даже руку и сердце ей предложил!

Если бы в этой хорошенькой головке была хоть капля разума, Алина согласилась бы сразу. Она уже имела репутацию безотказной шлюхи: Хабаровск ведь небольшой город. Судьба предоставила ей шанс для очищения и счастья, но разве способна она была этим шансом воспользоваться! Где там! Кстати, насколько мне известно, она по-прежнему не замужем, – заметила Аделаида как бы в скобках. – Разумеется, она отказала Ивану. Причем сделала это так гнусно… А может быть, это Игорь все придумал, а то и Сашок, не знаю точно. Словом, после последнего нашего спектакля Алина пошла с Иваном гулять, позволила себя поцеловать, а потом завела парня так, что он уже себя не помнил. Это она умела делать в совершенстве! Алина зазвала его в наш пустой и темный вагончик и начала раздевать. Внезапно вспыхнул свет – и на полуголого Ивана, который был уже в полной боевой готовности, уставились суровые судьи. В компании с бутафорским скелетом там сидели все наши парни, которые не упаковывали в это время реквизит, как думал легковерный Ванечка, а, затаясь, подстраивали его позорище.

Женя снова повернулась к фотографии. Странно, она уже успела привязаться к этим ребятам. Ей нравился Климов, она искренне жалела Неборсина, погибшего так внезапно и нелепо. А теперь захотелось порвать фото в клочки, выбросить эти клочки, сжечь и хотя бы так отомстить той банде юных подлецов!

– Да, вы правы, – уныло вздохнула Аделаида, словно прочитав ее мысли. – Трудно себе представить что-либо подобное. Я тоже никак не могла найти обьяснение этой бессмысленной жестокости. Но, признаюсь честно, сначала это показалось мне просто глупой, глупейшей шуткой. Я… я здорово смеялась, я почти одобряла ребят: конечно, Ванечка прелесть, но куда со свиным-то рылом в калашный ряд?! Может быть, я просто ревновала, что он выбрал Алину, и, ханжески качая головой, в глубине души злорадно хохотала, представляя, как наш герой без штанов чешет куда глаза глядят.

То был наш последний вечер в Леприндо. Мы упаковали вещи, безмятежно поужинали, выпили и разбрелись по постелям: Алина с Игорем, я – с Сашенькой… Да, представьте себе! – с вызовом вскинула она голову. – Я никогда не могла долго терзать влюбленного мужчину, к тому же предпочитала молодежь.

В восемь утра за нами должны были прислать автобус – везти на станцию. Однако он запоздал, мы едва успели к отправлению, ужасно злились из-за этого и всю дорогу, все сутки пути до Тынды бухтели и презирали этот плебейский БАМ. А в Тынде, в горкоме комсомола, получая обратные билеты до Хабаровска, случайно услышали, какая трагедия произошла в ночь нашего отъезда. Парочка гуляла при луне – ночи там ясные, звонкие, студеные! – и увидела «уазик», который с безумной скоростью летел не по дороге, а по мари. И вдруг исчез, будто провалился сквозь землю. Так оно и было. Весной в вечной мерзлоте на болотах оживают такие «линзы» – пустоты, провалы. Они разные бывают: иная только колесо у машины вывернет, а в другую бульдозер осядет! Однако ходили слухи об огромных «линзах», куда автомобиль может влететь с ручками и ножками. Вот «уазик» и влетел. А знаете, кто был за рулем?

Женя медленно покачала головой:

– Неужели Иван?

– Конечно! – ожесточенно подтвердила Аделаида. – Кому же еще там быть!

– Он погиб?

– Погиб. Там же болотина кругом – в «линзах» копится вода. Под тяжестью льда продавилась кабина, потом хлынула черная, зловонная жижа…

Она зябко обхватила плечи.

– Я это представляла бессчетное количество раз. Та смерть, которая успела оскалиться ему в лицо, была не очень-то похожа на нашего дрессированного скелетика! Я почему-то думаю, что за те недолгие минуты, пока Иван еще оставался жив, он возненавидел нас еще сильнее. Мы… мы все поломали в нем. Испоганили любовь, но главное – в этой чистой душе мы нарушили некое глубинное равновесие, которое устанавливает сама природа: радость жизни должна уравновешиваться страхом смерти. Думаю, он вряд ли соображал, что делает, когда свернул с дороги на промерзшее болото. Жизни в эти минуты он наверняка не радовался – какая уж тут радость! И смерти не страшился – может быть, даже мечтал о ней. Вот она и пришла.

Аделаида нервно стиснула руки, наклонила голову.

– Понимаете, если бы он погиб сразу… но нет, я думаю, прошло несколько бесконечно страшных минут. В такие моменты человек не может думать: ну вот, наконец-то, я ждал смерть – и она пришла, какое счастье. Наверное, содрогается даже древний старец, даже мудрейший из мудрецов, фаталист из фаталистов! А Ванечке было восемнадцать, девятнадцать. И все чувства, которые только что раздирали его сердце, вдруг отступили, разлетелись в прах перед одним всепоглощающим ощущением – ужасом умирающего существа. Мы опять обманули его! Оказывается, умирать вовсе не легко, не весело, не лихо. Умирать – невыносимо, и смерть – не забава, не игра. О боже, могу представить, как он проклинал нас. Думаю, его проклятие дошло туда, где всем воздают по справедливости! И знаете что?

Аделаида вскинула голову, и Женю дрожь пробрала при виде мертвенной бледности, залившей ее лицо.

– Я почти не сомневаюсь: Иван успел, успел услышать обещание, что его проклятие сбудется!

– Ну… – слабо отмахнулась Женя, едва совладав с голосом, – это уж совсем какое-то… что-то… ну, я не знаю!

– А я знаю, – почти спокойно, обреченно-спокойно откликнулась Аделаида. – Я знаю! Потому что оно уже сбывается.

* * *

«Во всех религиях существует понятие о Судном дне, которого никто не сможет миновать. Но если христианская вера допускает прощение грехов, то остальные религии это отвергают, ибо в них не существует веры во всемогущую карму: то есть что ты заслужил во время своей жизни, то и получишь после нее».

Из дневника убийцы
* * *

Женя услышала междугородный звонок еще на лестнице, и ноги сами понеслись бегом. Рванула дверь в приемную:

– Это мне? Это меня?! – но Эмма уже положила трубку.

– Кто звонил? – тяжело выдохнула Женя.

Не говоря ни слова, Эмма встала и, приобняв подругу за талию, подтолкнула к зеркалу.

Да… вид еще тот! Глаза горят, волосы всклокочены, про помаду и думать забыто, а джинсовый сарафан скоро прирастет к телу, как вторая кожа.

– Ну ладно, – буркнула, выворачиваясь из ее рук, Женя и достала из сумки косметичку. Черт, а ведь сколько слов себе давала… – Все ясно, можешь ничего не говорить. Но это ведь межгород был?

– Да, – Эмма осторожно втиснула свою роскошную фигуру за стол. – Но звонили Грушину. Из Хабаровска.

– Из Хабаровска?! – Женя замерла перед зеркалом. – Как интересно!

– Не больно-то интересно будет, когда счета за переговоры придут. Он второй день с телефона не слазит, так что, если кто и захочет, не прозвонится к нам.

Женя слабо улыбнулась. Дай тебе бог здоровья, Эммочка, добрая ты душа. Мол, звонил, конечно же, звонил твой летающий Лев, да беда, пробиться не мог, потому что Грушин прочно подсел на трубку.

Да-да-да… Только вот беда-беда-беда: вечерами дома у Жени телефон совершенно свободен. И молчит – мертво молчит. Можно, конечно, для приличия забеспокоиться: вдруг со Львом что-то случилось, все-таки на воздушном шаре летать – не грибы собирать! Однако именно вчера Женя имела удовольствие увидеть во «Времени» сюжет об успехах наших воздухоплавателей, впервые выступивших с показательными выступлениями на каком-то французском авиасалоне. И плыл во французских небесах до слез знакомый белый шарик, расписанный силуэтами восточного города.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю