332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Арсеньева » Компромат на кардинала » Текст книги (страница 10)
Компромат на кардинала
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:06

Текст книги "Компромат на кардинала"


Автор книги: Елена Арсеньева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 21
ЗАКРЫТАЯ ПЕРЕМЕНА

Дневник Федора Ромадина, 1780 год
5 января, Рим

Помню, как мне хотелось увидеть итальянскую весну, померанцы и лимоны в облаках нежного цветения, но главное – цветущий миндаль. Отчего-то завораживали меня сами эти слова, благоуханный звон их, и такая нежная, такая чудная, такая живая картина возникала в воображении, что казалось – бери краски и пиши.

Ах, господи, до красок ли мне теперь? И разве не благоухает в моем сердце весна ежедень? Разве не сияет она пред очами моими, устремленными на нее в покорном, рабском обожании?..

Я бываю у нее в доме, я представлен суровой Теодолинде, которая заменила Антонелле мать после преждевременной смерти той. Отец был убит какими-то разбойниками уже давно, Теодолинда – его дальняя родственница. Она показывала мне портреты родителей Антонеллы. Либо художник не обладал даром передать сходство, либо цветок сей расцвел на огородной грядке, настолько просты, бесцветны их лица. Или красота, необыкновенная, волнующая красота ее сообщена той пламенной любовью, которой проникнуто ее сердце?

Конечно, Теодолинда содержит ее в строгости. Самая суровая мать, самый придирчивый отец не могли быть столь непреклонными, когда речь идет о самой малой шалости!

Взгляды Теодолинды на воспитание девушки немало схожи с теми, которые бытовали у нас в России еще совсем недавно даже в самых богатых и просвещенных классах.

– Нас, молодых итальянок, тем паче – римлянок, не учат писать, – как-то раз обмолвилась, смеясь, Антонелла, – опасаясь, что мы начнем строчить любовные письма своим поклонникам. Нас и чтению бы не учили, когда б не нужда читать молитвенники. Вы говорите на нашем языке, вы знаете по-французски – какое счастье, сударь! Учить нас иностранным языкам – это никому и в голову не пришло бы!

Однако же сама она писать умеет и изрядно знает французский – прежде всего благодаря одной престарелой даме, дальней родственнице Теодолинды, которая тоже находилась под присмотром сей важной матроны. Даму звали синьора Франческа, и некогда она составила себе славу, танцуя в Opеra в самом Париже. Именно она обучила Антонеллу и чужеземной речи, и искусству танца, в коем та, несомненно, превзошла наставницу. Однако и думать нечего, чтобы необычайный талант ее хоть когда-нибудь сыскал себе применение. Я долго недоумевал, как вообще так вышло, что суровая Теодолинда допустила к своей воспитаннице даму столь легкомысленного прошлого, как синьора Франческа. Разгадка оказалась лежащей очень даже на поверхности. Серджио дал мне понять, что всем своим небольшим, но устойчивым состоянием Антонелла, оставшаяся после смерти родителей в бедности, почти в нищете, обязана щедрости синьоры Франчески. Та вернулась из Парижа с некоторыми деньгами, заработанными отчасти ею самой, но более всего умноженными щедрыми дарами ее многочисленных поклонников. И все это она пообещала оставить после смерти Антонелле, если до сего печального времени Теодолинда будет ходить за ней, словно за родной матерью, и никогда не оставит умирать в одиночестве, коего дама сия, привыкнув к свету рампы и шуму зрительного зала, опасалась пуще адского пламени. Поскольку она не только обещала щедроты свои на будущее, но была щедра и при жизни, Теодолинда и ее воспитанница наконец-то простились с бедностью и жили вполне прилично. Если бы Антонелле взбрело в голову пойти на сцену, она составила бы себе состояние.

Разумеется, сие невозможно. Может быть, она и желала бы сего, хотя это и идет вразрез с законами общественной морали и все еще принимается в Риме как богопротивное дело, однако суть прежде всего в том, что это не по нутру Серджио.

А все мысли ее – лишь о нем, о Серджио. Что бы он ни сделал, что бы ни сказал, как бы ни глянул – это заставляет ее любить его все сильнее и сильнее. Такова эта страстная натура: все странное, необычное, даже тягостное делает Серджио лишь прекраснее в ее глазах.

Меня весьма привлекает этот молодой человек, без него я не знал бы Рим так, как знаю его теперь. Вдобавок общение с Антонеллой немыслимо без самой тесной дружбы с Серджио, ибо только близкому другу жениха своей воспитанницы Теодолинда могла открыть двери своего дома.

Я и стараюсь быть другом. Только другом, хотя чем дальше, тем больше вижу в нем врага. Один бог знает, как стыжусь я себя за эти мысли. Никто и никогда не узнает об этом. Лучше умереть, чем признаться хоть кому-то, о чем я думаю порою: если бы не тот мой порыв, если бы я не пришел на помощь Серджио в ту ночь нашего знакомства, Джироламо мог бы убить его! И тогда…

За эти гнусные, постыдные мысли я и сам заслуживаю быть убитым!

7 января

Вечная зелень, коя венчает холмы и руины Рима, очаровывает сердца нас, людей северных, точно слова античного мифа или явления древних божеств. Когда я стою перед живыми стволами лавров на Палатинском холме, я верю в превращение Дафны. Чудится, вижу где-то вдалеке унылую фигуру Феба-Аполлона, только что простившегося с возлюбленной навеки. Плющ с его изящными, тонко вырезанными листьями, обвивающий гладкие мраморные колонны, заставляет вспомнить о нежных нимфах, которые соединяли свои тела с древесной корой и прохладной влагой источников. В этом городе жизнь кажется волшебством. Рим – это море, войдя в которое, ты уже не можешь воротиться на берег. Здесь все ра́вно прекрасно и возвышенно, все поражает меня, все трогает. Все странно волнует. Я постоянно пребываю в состоянии особом, возвышенном, неосознанно-счастливом, на грани слез, которые, впрочем, тоже имеют необъяснимое отношение к счастью.

10 января

Сердце мое когда-нибудь разорвется при взгляде на них. Я люблю Серджио как брата, но не могу любить Антонеллу как сестру. Начал подумывать о том, что прервать сию сладостную муку можно только одним способом: покинуть Рим. И как можно скорее. Вопрос лишь в том, смогу ли я теперь жить вдали от этого города? «Лучше смерть, чем разлука с Римом. В Риме надо жить, в свете Рима!» Чудится, не Цицерон, а я сам изрек некогда – и продолжаю изрекать эти слова.

12 января

– Садитесь мотать со мною шелк, – сказала она.

Я повиновался. Она надела мне на руки моток, научила, как держать его, и взялась за работу.

Я едва не лишился сознания, когда тончайшие паутинки начали сновать туда-сюда по рукам моим. Кожа вдруг обрела странную чувствительность, кровь вся прилила к рукам. Да и сердце переселилось в ладони.

Она сидела, прилежно опустив глаза к клубку. Я блаженно зажмурился, и тотчас стало мниться, будто не шелковые нити снуют туда-сюда по моим рукам, а ее нежные пальцы, и не шелк это шелестит чуть слышно, а она затаенно шепчет, шепчет, шепчет мое имя…

Я открыл глаза. Она сидела по-прежнему потупившись, руки были заняты клубком, а не моими руками, а губы… ее губы, похожие на цветок, и впрямь шевелились!

Она что-то шептала. Что?

Я вгляделся и не зрением, не слухом – нет, сердцем своим болящим различил едва слышное, вовсе даже неслышное:

– Серджио… Серджио…

– Антонелла! – Голос Теодолинды ударил словно гром с ясного неба, и клубок выпал из задрожавших рук, и я едва не сронил моток, когда бросился его поднимать. – Ты навиваешь нить слишком слабо!

Я подал Антонелле убежавший клубок. Губы ее дрожали, в глазах плескался испуг: она еще не вполне пришла в себя от резкого окрика, она была мыслями с ним, со своим возлюбленным, и по-прежнему туманила ее чело эта забота: «Где Серджио? Что с ним?»

Глаза ее вдруг заблестели, повлажнев; казалось, Антонелла вот-вот заплачет. Глаза Теодолинды метали молнии, она была недовольна такой чувствительностью своей воспитанницы.

– Говорят, что Геркулес прял у ног Омфалы, – с отчаянной дерзостью вымолвил я неожиданно высоким, как бы не своим голосом. – Слыхали вы про это, синьора Теодолинда? Хоть я не Геркулес, а очутился в подобном положении, с тою только разницею, что госпожа Омфала вряд ли может сравниться с особою, коей я имею честь служить.

Чудо, что я не запутался в сплетениях словес, словно в непослушных нитях. Думал, синьора Теодолинда обрушится на меня с упреками за дерзость, однако не зря мне казалось, что суровая римлянка благоволит ко мне. Ни слова упрека – она только усмехнулась:

– Хорошо сказано. Однако посмотрите, вы путаете шелк и слишком сильно натягиваете нить. Это из-за вас Антонелла неравномерно наматывает клубок.

Ах, кабы из-за меня! Увы, я не столь самонадеян, чтобы поверить в это.

– Синьор Теодоро, – благосклонно обратилась ко мне Теодолинда, которую, видимо, не на шутку развлекло мое словоблудие, – мы знакомы с вами уже довольно долгое время, однако знаем о вас по-прежнему мало. Соблаговолите сказать, отчего вы до сих пор не женаты?

Я покосился на Антонеллу. По ее виду всякий тотчас сказал бы, что мысли ее далеки отсюда, и уж точно не мною заняты они. Невыносимая тоска пронзила мне сердце:

– Брак – вещь для меня совершенно невозможная. Я… болен, неизлечимо болен!

Ресницы Антонеллы не дрогнули. Я не существовал для нее: ни живой, ни мертвый. Напрасна была моя вызывающая ложь, а впрочем, это правда. Я и в самом деле болен – своей любовью к ней.

– Ах, – всполошилась Теодолинда, – неужто у вас больные легкие?! Многие ищут в нашей благословенной стране исцеления для своих хворей. Но, дорогой синьор, лучше бы вам отправиться на юг, в Риме зимою так холодно!

Если бы мне сказали: ты умрешь завтра, если не уедешь из Рима, – я не тронулся бы с места. Если бы мне сказали: ты умрешь через минуту, если не перестанешь смотреть на Антонеллу, – я не отвел бы глаза.

А она на меня так больше и не взглянула. И Серджио не пришел…

Глава 22
СВИВЛ

Россия, Нижний Новгород, ноябрь 2000 года

– Возьми их к чертям себе, эти баксы поганые, – сердито сказала Майя. – Мне до них и дотронуться противно!

– А если я их на рубли обменяю, будет не противно? – хихикнул Сергей.

Майя посмотрела задумчиво и уткнула носик в оранжевый воротник новой куртки. Куртка, знал Сергей, была дико дороженная, и хоть Майя по жизни явно не бедствовала, все же не больно-то пошвыряешься деньгами после таких покупок.

– Ладно, – сказала она, вздергивая голову с таким неприступным видом, как если бы сам Мисюк стоял сейчас перед нею на коленях и плакал горючими слезами, умоляя принять от него эти несчастные доллары в качестве добровольного пожертвования в фонд развития нижегородских бальных танцев. – Правда что – пошли в сберкассу, обменяем. С паршивой овцы хоть файф о'клок, а чем добру пропадать, нехай пузо лопнет. Директор просил аренду пораньше заплатить, вот и пригодятся денежки.

И, посмотрев на враз погрустневшее лицо Сергея, в тысячный раз мысленно прокляла эту обираловку.

Нигде столько не дерут за аренду, как в Доме культуры! Конечно, самый центр, пуп Нижнего Новгорода, можно сказать, и все-таки дико обидно отдавать практически весь заработок и свой, и ребятишек. Вот и сейчас по вытянувшейся Сережиной рожице видно, что он уже настроил целую кучу разных планов, но этот дивный дворец при Майиных словах рухнул, и Сережа сейчас с трудом выбирается из-под обломков.

Да. Да. Аренда. Святое дело! К этому он уже привык. Первым делом аренда, и только потом зарплата ему и Майе. Что останется. Если что-то останется…

– Ох, я замерзла! – Она зябко поежилась. – Ты как, ничего? А я, похоже, простыла в этом чертовом храме искусства. Как бы не разболеться, вечером-то занятия. Слушай, обменяй деньги сам, а? А я домой, погреюсь. Не забудь: сегодня в шесть детки в 102-й, в семь взрослые в 212-й. К шести я и подойду, возьму денежки и попробую выпросить аудиторию получше. Хотя вряд ли… Картину-то ту поганую уже вывесили. Ой, колотун! – Майя постучала ровненькими красивыми зубками. – Побежала я. У тебя паспорт есть? – И, не дожидаясь ответа, легко полетела по тропочке мимо кованого забора садика Кулибина.

А Сергей повернул к перекрестку, перейти на Ошару, где вот тут, в двух шагах, была сберкасса.

Уже взявшись за ручку двери, вспомнил, что паспорта у него с собой нету… А в сберкассах с этим делом строго и сурово. В некоторых тихих обменниках еще могут плюнуть на его отсутствие, но в сберкассе даже и говорить с тобой не станут, Сергей однажды уже побывал в такой ситуации, так что знал дело на собственном горьком опыте.

Вышел на крыльцо, мысленным взором обшаривая окрестности в поисках близлежащего либерального обменника, но что-то ничего не нашаривалось. На площади Свободы вроде был пункт, где охранники чутко реагировали на запросы граждан, но эту лавочку прикрыли, в Инкомбанке тоже, да и банка-то такого больше нету. Неужели придется тащиться на площадь Горького, где менялы кучкуются возле спортивного магазина «Nike»? А он-то хотел прямо сейчас поехать домой, хоть немного подготовиться к завтрашним занятиям. Его точно живьем съедят, если он опять пропустит семинар по частному праву. И Сергей в который раз подумал, каким дураком он был, что потащился на юрфак. Ну какой из него к чертям юрист? Вдобавок их сейчас как грязи. Куда ни плюнешь – непременно попадешь в юриста или студента юрфака. Лучше бы заняться чем-нибудь более человечным. Говорят, из него мог бы выйти хороший психолог. А может, и правда? Все-таки юрист должен как минимум уважать законы и стараться их не нарушать. А Сергей сейчас собирается именно это сделать. Вроде бы уличные валютные операции у нас запрещены? Хотя одно время их разрешили, потом опять, что ли, запретили?..

А, плевать! Ну неохота тащиться домой за паспортом, потом опять в сберкассу, когда ветер так и пробирает (теперь уже и Сергея зазнобило, как знобило Майю), а вон там, чуть поодаль от крылечка, топчется, искательно косясь на проходящих, простоволосый чернявый парень в серой толстой куртке.

У него или не у него меняли они с Петром доллары, которыми с ними как-то расплатились в «Диско»? Во всяком случае, на этом же самом месте. И все было чин-чинарем, никаких подделок, никаких фальшивок. Петр тогда сказал, опасности проколоться на этом деле сейчас практически уже нет, потому что между менялами все сферы деятельности поделены, а милиция всех их наперечет знает. Наверняка парень в серой куртке из той же команды, что здесь всегда работает. И все-таки не подойдешь же просто так к незнакомому человеку, не ляпнешь спроста: «Вы доллары не покупаете?» А вдруг он вообще мент? Ка-ак схватит сейчас, ка-ак потянет за ушко да на солнышко!

Сергей поравнялся с парнем и притормозил с таким видом, как будто ему тут вообще все по барабану. Однако у черноволосого был глаз наметанный:

– Поменять, что ли?

Сергей кивнул.

– Сколько у тебя?

– Сто.

– Долларов?

– Ну да.

А чего еще, интересно? Тугриков монгольских?

– Я вообще-то уже уходить собрался, – скучным голосом сказал меняла. – А что, очень надо?

– Очень.

– Ладно, пошли, поменяемся по-быстрому. Только давай на телеграф зайдем, а то этот охранник из сберкассы, придурок жирный, гоняет меня почем зря. Жалко ему, что ли? Живи и жить давай другим!

Так ворча, меняла быстро шел к почте, расположенной в соседнем подъезде длинного красного дома, протянувшегося на целый квартал и принявшего под свои крылышки не только телеграф и сберкассу, но еще и почту, «экологически чистый» продуктовый магазин, а также аптеку.

«Странно, – мелькнуло в голове у Сергея, – в прошлый раз нам с Петром совершенно спокойно поменяли денежку на улице, без всяких проблем. Ну, наверное, ситуация изменилась».

Он взбежал вслед за менялой на крылечко и вошел в зал телеграфа. Когда наступала пора платить за телефон, народищу здесь набивалось до стонов и охов, а сейчас было совершенно пусто, поэтому телеграфистка в своем окошечке дремала, умостив голову на руки.

– Садись, – меняла кивнул на лавку под окошком. – Давай посмотрим твои баксы. Настоящие?

– Нет, ночью нарисовал, – сердито буркнул Сергей, протягивая мисюковскую купюру.

Меняла принялся со знанием дела мять и крутить ее, щупая всякие там хитрые шероховатости. Вдруг Сергея ожгло мгновенным испугом: а вдруг у Мисюка окажутся фальшивые доллары и этот прожженный деляга обнаружит подделку? Во-первых, стыда не оберешься, а во-вторых, как бы не надавали за такое дело по физиономии…

– Деньги не чеченские какие-нибудь? – проворчал меняла, который только что на зуб не пробовал эту несчастную сотню.

– А у тебя рубли не чеченские будут? – фыркнул Сергей, вглядевшись в лицо менялы и только теперь обнаружив на нем явные признаки кавказской национальности. – Вообще я не понял, долго ты еще проверять будешь? Машинку с собой носи, раз такой подозри…

Он не договорил. Дверь, возле которой они сидели, распахнулась с таким напором, словно в нее собиралась ворваться группа захвата, вооруженная до зубов.

Ворвался, впрочем, всего один человек: безоружный, в длинном кожаном пальто, смуглый и злой.

– Та-ак… – рявкнул он, люто глядя на менялу. – Опять ты здесь, сука, козел траханый?

Тот убито молчал, уставившись на незнакомца и часто моргая.

«Всё-о-о… – тихо, покорно, обреченно протянул кто-то в Сережиной голове. – Отдел по борьбе с валютными спекуляциями. Или как их там зовут? Сейчас повяжут, спасибо скажешь, если как-нибудь отбояришься, а деньги уж точно отберут. Что я тогда Майе скажу?!»

– А ты какого х… тут делаешь? – с тем же яростным выражением повернулся смуглый к Сергею. – Вон же рядом обменник в сберкассе, какого черта сюда приперся? Дурят, дурят вашего брата, нет, охота же нарываться!

Он аж зажмурился, совершенно сокрушенный непроходимой Сережиной глупостью, и в этот миг меняла сделал неуловимое движение и сунул в Сережину ладонь свернутую зеленую бумажку. И зверски подмигнул. Тот с невероятным, незнаемым прежде проворством спрятал купюру в карман.

Все это произошло не то что за секунду, но просто-таки за какую-то ее долю! Так вот что такое, оказывается, ловкость рук – и никакого мошенства!

– Если ты, педераст драный, еще раз тут появишься, я тебя сам раком поставлю, понял? – бросил смуглый, глядя на менялу с выражением такой жгучей ненависти, что у Сергея даже мурашки по спине пробежали. Если бы с ним кто-то говорил таким тоном… такими словами… да он бы убил на хрен этого человека, убил бы и все, не поглядел бы, что перед ним милиционер или кто-то там еще!

А меняла – ничего. Зыркнул из-под бровей на смуглого, потом на Сергея – и опрометью вымелся из дверей телеграфа.

– И ты – пошел вон, – зло ощерясь, сказал смуглый Сергею. – Понял? Вали, пока я добрый.

Коленки ощутимо подгибались, пока Сергей поднимался с лавки и выскребался из здания телеграфа.

«А вдруг передумает?» – Его аж в жар бросило от этой мысли.

Смуглый не передумал. Он взял Сергея за плечи и слегка подтолкнул в сторону сберкассы.

– Вон туда иди в следующий раз. А попадешься мне еще…

Сергей на покорных, ватных ногах спустился с крыльца телеграфа, перешел тротуарчик, поднялся на крыльцо сберкассы, спустился с него, поднялся на крыльцо аптеки, спустился с него…

«Вот влип! Вот это влип, дурак! Слава богу, вывернулся. Наверное, это был не мент, а охранник из сберкассы, понятно, что они частника-конкурента от своего обменника гоняют. Будь это милиционер, черта с два бы так легко отделался».

Руки были ледяные, даже кончики пальцев ломило. Сунулся в карман за перчатками и чуть не выронил доллары. Надо бы их во внутренний карман положить, еще не хватало сейчас потерять, вот номер будет!

Вытащил бумажку, и только тут что-то почувствовал… что-то не то… она была какая-то другая, хотя в чем разница, Сергей ни за что не мог бы объяснить. Он и сам не знал, какое чувство вдруг заставило его развернуть купюру.

Развернул – и остановился, и какое-то время стоял столбом, недоверчиво глядя на серо-зеленую бумажку с портретом носатого дядьки в седых кудельках и кружевном жабо. Дядьку звали Джордж Вашингтон, как свидетельствовала надпись меленькими буквами под его портретом. А бумажку, которую держал в руках Сергей, «звали», как свидетельствовала более крупная надпись, «One dollar». Один бакс, стало быть.

То же самое подтверждала большая единица в левом углу купюры. Единица, выставленная Сергею…

Он повернулся так стремительно, что принужден был исполнить некий свивл, пытаясь удержаться на ногах. Рысью кинулся наверх, к телеграфу. Ворвался в дверь, очумело уставился на лавку, на которой сидел рядом с менялой. Правда что ловкость рук! Умудриться на глазах у мента сунуть лоху один доллар вместо сотни и уйти при своих интересах – это же надо быть таким ловкачом! Правда что – ловкость рук и никакого мошенства…

И вдруг его словно бы ожгло. Дикими глазами оглянувшись на мирно спящую телеграфистку, он снова вывалился на улицу, в два прыжка добежал до сберкассы, ворвался туда, в слепой, детской, отчаянной надежде увидеть за столиком охранника смуглого, сердитого парня в длинном кожаном пальто.

Ничуть не бывало. Коренастый курчавый толстяк сонно покосился на ошалелое лицо Сергея и снова начал шелестеть газетами, разложенными на его столике. Он сидел вблизи окошечка с табличкой «Обмен валюты». И еще одна табличка красовалась там: «Обменный пункт временно не работает».

Только теперь до Сергея дошло… Он кое-как выбрался из сберкассы и присел на парапет, ограждавший крыльцо. Потом, почти не соображая что делает, заглянул на почту и в аптеку, обошел длинный дом со двора. На подъездах везде были кодовые замки, так что проверить подъезды не удалось. Впрочем, он и сам понимал, что пытается найти вчерашний день.

И меняла, и «мент-охранник» были, конечно, подельники. Они работали в паре, может быть, днями и неделями выжидая, когда появится такой доверчивый лох с бараньими глазками и в клювике принесет им сто баксов. И вот он появился – молодой-красивый. Отдал деньги – и чуть ли еще спасибо не сказал, что его «отпустили». Опустили его, а не отпустили…

А Майе-то он что скажет?!

Он побежал куда-то, трясясь от стыда, будто от озноба. Ни времени не помнил, ни куда бежит, не соображал. Опомнился, когда вдруг впереди вспыхнул красный глаз светофора. Огляделся.

Ни фига себе! Забежал на самую площадь Горького, даже не заметив, как и когда. Вон возвышается НДБ-банк, который находится под личным покровительством бывшего премьера, вора и разбойника Чужанина. Там есть обменный пункт. Рядом бывший Совнархоз, в котором теперь не меньше сотни разных-всяких контор. А в подвале – обменный пункт. Через узенькую улицу Костина – спортивный магазин «Nike», в котором тоже расположился пункт обмена валюты. А в двадцати шагах вверх по улице Новой их аж два! И где-то там же Автобанк и Саров-банк, в которых тоже имеется в наличии – что? Угадайте с трех раз! И везде все законно, с оформлением бумажек соответствующих, с выдачей денег, а не…

«Но у меня же не было паспорта! – чуть не выкрикнул Сергей вслух. – А Майя хотела заплатить за аренду сегодня же!»

Вечером вы должны были встретиться на занятиях студии в шесть. Сейчас – еще нет часу дня. Ого, сколько у тебя было времени сбегать домой, взять паспорт и толком поменять деньги. И даже если бы ты сделал это завтра, Майя же не убила бы тебя. А вот что она сделает теперь, еще неведомо.

«Если бы они мне сейчас попались, я бы их убил! – страстно подумал Сергей. – Если бы они мне только попались!..»

А вдруг они вернулись к сберкассе на Ошару? Убедились, что обобранный лох поплелся вон, как побитый пес, – и вернулись? Обменный-то пункт по-прежнему закрыт, у них есть шанс заловить в свои кавказские коварные сети еще не одного такого же простачка или простушку! Конечно, они теперь будут осторожнее, будут посматривать по сторонам, вдруг лох вернется…

Он вернется! Вернется!

Сергей выскочил чуть ли не на середину дороги, истерически замахал «тридцатой» маршрутке. Сейчас домой. Надо переодеться и вернуться к сберкассе в другом виде. И очки надеть, что ли, потому что ничто не меняет так лицо, как очки, а у него есть такие, с тонированными стеклами. Подойти с невинным видом к тому гаду в серой куртке, попросить поменять деньги, послушно потащиться вслед за ним в телеграф, а когда усядутся на лавку и тот попросит доллары, сунуть ему эту издевательскую бумажонку и сказать: «Меняю на сотню!» И… И что потом? Потом придет тот смуглый, и они вместе начистят рыло безоружному идиоту? В результате у них останутся и сотня Сережина, и этот поганый доллар.

Надо вот что сделать: надо найти старый газовик – незаряженный, который когда-то доставал отец для чего-то, может, просто для понта, когда это было модно, когда всякий, кто начинал заниматься мало-мальским бизнесом, считал престижным и крутым носить хоть хиленькое, но оружие. С другой стороны, и время тогда было диковатое… Газовик мало что не заряжен – он еще и сломан, вроде бы с предохранителя не снимается, да и фиг с ним. Когда они с менялой пойдут на телеграф, остановить его в узком пространстве между двух дверей, прижать к пузу ствол газовика и сказать: «Гони мои сто баксов, сука!» Факт, что он испугается, такое чмо не может не испугаться! Это же тряпка, тряпка, за какие-то несчастные сто зеленых он позволял своему подельнику называть себя самыми позорными словами, а ведь нормальный человек за одного только «козла» сразу бросается мстить! Пусть это ради спектакля, но ведь на глазах постороннего человека! Таков он и есть, натуральный козел. А значит, дрогнет, испугается пистолетного ствола (ведь никто в этот момент не объявит по громкой связи, что газовик не заряжен и предохранитель у него сбит), отдаст деньги как миленький. И Сергей успеет уйти прежде, чем в коридорчик ворвется смуглый, изображающий из себя блюстителя порядка.

А если не успеет? А если у менялы денег при себе не окажется, потому что он всю добычу сдает смуглому, – ясно же, кто в этой паре лидер! Тогда что делать?

Сергей не знал что, но гнал от себя все сомнения и колебания, собирался со страшной скоростью, радуясь, что дома никого нет, что никому не надо объяснять, почему он из дубленки вдруг перелез в холодную кожаную курточку, почему ушел в такой ветрюган без шапки и даже без кепки, почему вид у него такой перебулгаченный…

Не то слово!

Конечно, только идиот потащился бы вторично пытать судьбу. Видимо, у менялы со смуглым было такое правило – больше одного хапка на одном и том же месте не делать. Где повезло один раз, на второй может выпасть грандиозный облом! И Сергей напрасно метался около крылечка сберкассы, стискивая в кармане рубчатую рукоять газовика, который был немилосердно тяжел и оттянул ему весь карман.

После обеденного перерыва открылся обменный пункт. Ловить криминальным менялам здесь больше было нечего! Да и Сергею тоже.

Это следовало понять сразу: задуманный им «боевик» по экспроприации экспроприаторов был сущей глупостью и диким детством, однако Сергей снова и снова описывал круги вокруг дома, выглядывал то из-за одного угла, то из-за другого, глупо и отчаянно надеясь на что-то…

Он промерз до зубовной дрожи; от усталости и голода – весь день не ел – уже начала кружиться голова.

Стемнело. Сергей удивился, что уже так поздно. Посмотрел на часы и тихо застонал сквозь зубы. Было… нет, отнюдь не десять часов утра! Было без двадцати шесть вечера.

Сегодня вторник. Через двадцать минут начинаются занятия в детской группе. А в семь – во взрослой. Он должен провести оба эти занятия. Значит, надо бежать бегом, еще можно успеть.

А через двадцать минут придет Майя, чтобы взять у него деньги.

Нет! Что ей сказать? Как вот такое рассказать про себя? Майя сразу заведет: «Вечно считаешь, что ты самый умный, даже со мной на занятиях вечно споришь, вечно ты все знаешь лучше меня, да я успела забыть столько, сколько ты знаешь! И вот, довыпендривался, пожалуйста! На самом деле ты – просто глупый мальчишка, которого надо пороть!»

Еще и не такое небось ляпнет… да ладно, это полбеды. А если Майя просто не поверит, что так случилось на самом деле? Решит, выдумал все, а баксы – прикарманил?

Да ну, она не подумает такого, она же знает Сергея уже десять лет, она его лучше всех на свете знает, наверное, даже лучше мамы!

А вдруг подумает?

Он зажмурился, прижал кулаки к глазам, так, что заломило голову. Ужасно захотелось поскорее оказаться дома, подойти тихонько к маме, приласкаться, а она бы напела в ушко, мол, ты у меня самый лучший, самый красивый, самый ненаглядный мой ребеночек, и Сережа бы слушал и верил, что это – правда, он один такой на свете, один-разъединственный, все его любят, все от него без ума, а значит, что бы он ни сделал, это будет самый лучший в мире поступок…

Вот-вот. Смуглый и меняла небось так же сегодня думают: какой хороший мальчик им попался, ну просто чудо, какой классный поступок он совершил, самый лучший в мире!

Сергей опустил руки. Уставился на желтое пятно фонарного света, которое освещало молоденькую липку, машущую тонкими голыми ветвями, будто растопыренными пальцами.

Не появится он сегодня в Доме культуры. Сейчас быстро домой, взять концертную одежду. Сегодня выступление в «Рэмбо» – надо поговорить с Петром, у него всегда есть какие-то заначки. Может, даст в долг, пусть и под проценты. Или посоветует, у кого можно перехватить деньжат. Для приятелей Петра, которые захаживают в «Рэмбо» чуть не каждый вечер, сто баксов – это такая мелочь, они за вечер в казино больше просаживают. А Сергей им скоро отдаст! Ну, может, не так скоро, но отдаст. Каким угодно способом. Главное – получить эти деньги не позднее сегодняшнего вечера. Ну, завтрашнего, в крайнем случае. Чтобы Майя ничего не успела подумать

О господи, а как же быть с занятиями, с этими двумя школами, детской и взрослой?!

Да никак. Майя сейчас заявится в Дом культуры, будет ждать Сергея, обнаружит, что все уже собрались, а его все нет, – и сама проведет уроки. И у детей, и у взрослых. Конечно, разозлится…

Да ладно, она не умеет злиться долго. Ну, накажет Сергея как-то, ну, зарплаты лишит на месяц, ну, отстранит от занятий. Это тяжело, конечно, но самое ужасное было бы – увидеть однажды сомнение и подозрение в этих глазах, в которых раньше он видел только безоглядную доверчивость и любовь. Вот этого уж точно будет – не пережить!

И, последний раз окинув мстительным взором окрестности сберкассы, Сергей побежал на площадь Свободы, на троллейбус или маршрутку, чтобы ехать домой. И ни разу за весь этот безумный день ему не пришло в голову самое элементарное: взять да и обратиться в милицию.

Все-таки на юрфаке ему и впрямь совершенно нечего было делать!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю