Текст книги "Звезда моя единственная"

Автор книги: Елена Арсеньева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Ну что ж, значит, надо врать и не сбиваться!

– Я эту девушку первый раз повстречал, – сказал он, угрюмо опуская глаза. – Возле балаганов на Сенной площади через костры прыгали, она прыгнула, да юбка на ней полымем занялась, кофта тоже полыхнула. Кое-как пламя сбили, диво, что сама девушка не обгорела! Как стала она плакать, как стала причитать, мол, барыня ее прибьет… Жалко мне ее стало, я говорю, пойдем, я тебе новую одежду куплю. Пока шли, вспомнил, что в карманах пусто, все деньги, какие брал с собой, уже потратил на развлечения. А мы как раз возле лавки были. Я решил, что попрошу у Петьки для нее одежду, а с платой уговорю, чтоб до вечера подождал. Думал, домой сбегаю, деньги возьму, вернусь и уплачу. Ну очень жалко мне ее было, бедняжку… Небось за обгорелую одежду хозяйка бы ее сразу в часть с запиской наладила! – ядовито добавил он, но, на миг вскинув глаза, встретил такой яростный взгляд Прохора Нилыча, что на будущее положил себе с шутками быть осторожнее. – Пришли, значит, мы на Малую Сурожскую, в лавку вашу, а там двери отперты – и никого нету. Ждали мы, ждали… Петьки нет, а девушке домой пора. Ну, открыл я ей сундуки… Выбрала она кофту и юбку, переоделась, проводил я ее до Невского – она и убежала. А я домой воротился, взял деньги… мы еще со Степанычем в сенях столкнулись, он меня спросил, что это только пришел да снова ухожу…

За его спиной скрипнула дверь, отворяясь.

– Было такое дело, – послышался голос Степаныча от двери. – Столкнулись, да в сенях, я как раз пружину на часах в столовой шел подтянуть, а Гринька, значит…

– А ты изыди, тебя не спрашивают! – рявкнул Прохор Нилыч.

Дверь снова скрипнула и даже стукнулась о косяк – видимо, Степаныч крепко испугался и счел за благо убраться от греха и гнева хозяйского подальше.

– Спросил, значит, что это я пришел да снова ухожу, – повторил Гриня, стараясь не сбиться, – а я спешил в лавку вернуться и Петьке заплатить за вещи.

– И что ж не заплатил? – с угрюмой ехидцей спросил Касьянов.

– Как это не заплатил? – удивился Гриня. – Лавка, правда, уже закрыта была, и все засовы заложены, и замки навешаны, но я Петьку на углу Чернышова переулка и Думской увидал. Он с каким-то возчиком торговался – видимо, чтобы тот его подвез до дому. Я его окликнул, деньги за одежду отдал…

– А потом что?

– А потом ничего, – пожал плечами Гриня. – Потом я домой пошел, а он сел на повозку да поехал куда-то, видать, к себе на Обводный.

– Ну и наглый же ты лжец… – протянул Прохор Нилыч, уничтожающе глядя на Гриню. – Наглый лжец! Наслушался я твоего вранья, а теперь послушай, как дело было. Петька весь день в лавке сиднем просидел, не пивши, не евши, потом отлучился ненадолго часика в четыре, пирога купить да сбитня попить, а как вернулся – видит, ты с этой своей девкой прочь бежишь, да каждый в руках по узлу тащит. Он сначала понять не мог, что это вы несете. Вернулся в лавку, сидел до позднего вечера. Покупателей больше не было, он решил идти домой, начал сундуки запирать – видит, а они пусты! Все десять сундуков пустехоньки! Ну, он туда-сюда забегал, заметался… Ему бы сразу ко мне прибежать, а он перепугался, домой бросился, точно разум потерял… только к утру сообразил, дурак, что надо во всем признаться, прибежал, кинулся в ноги…

– Признаться, значит, надо? – усмехнулся Гриня. – И в чем же он признался?

– Как в чем? – вскинул брови Прохор Нилыч. – Я ж тебе только что пересказал.

– Вы мне пересказали то, что вам Петька наврал, – спокойно ответил Гриня. – Да-да, наврал! От первого до последнего слова!

– Это почему? – изумился Касьянов.

– Да потому, что я-то точно знаю, что сундуки были битком вещами набиты, когда мы с этой девушкой уходили из лавки, – сказал Гриня.

– Были набиты, а вы их все и сперли! – грохнул кулаком по столу Прохор Нилыч.

Гриня посмотрел на него с сожалением. Петькино неуклюжее вранье было ему ясным, как Божий день. Приходилось только диву даваться, почему этому вранью поверил Прохор Нилыч, который еще год назад подозревал, что его сиделец на руку не чист. Крепко же он на Гриню из-за Палашеньки рассердился…

– Прохор Нилыч, значит, Петька сказал, будто на четверть часика отлучился? Но сами посудите, да разве можно за четверть часа опустошить десять сундуков, да не просто опустошить – увязать все в узлы и вдвоем вынести? Вы же знаете, сколько у вас добра в лавке! Нам бы на это часа два понадобилось, как пить дать.

– А кто знает, может, у вас сообщники были, – недоверчиво ухмыльнулся Прохор Нилыч. – А потом, Петька мог ведь и ошибиться со временем, мог и полчаса проходить…

– Да ведь и за полчаса такую уйму товара не унесешь, – развел руками Гриня. – К тому же мы же не знали, что Петьки на месте не окажется. Значит, грабить были не готовы. Ну, вынесли бы мы узлы из Гостиного двора, а дальше что? Надо подводу искать, потом все сгрузить. Тоже время… Нет, не успеть и за полчаса.

Прохор Нилыч открыл было рот.

– Я знаю, что вы сейчас скажете, – выставил вперед ладонь Гриня, – что Петька мог ошибиться со временем и отлучиться на час. Но разве это дело – оставить лавку незапертой на такое долгое время? И сундуки были не заперты! Заходи кто хочешь, бери что угодно!

– А может, ты взломал замки? – прищурился Прохор Нилыч.

– Ну, это проверить проще простого, – отмахнулся Гриня. – Вы же были небось в лавке, смотрели на замки…

Прохор Нилыч нахмурился, зыркнул исподлобья, но ничего не сказал. Гриня понял, что замки были целые, не сломанные. Так и должно быть, зачем дураку Петьке их ломать, когда у него от всех сундуков были ключи?

– Теперь дальше, – продолжал Гриня, – меня ведь с этой девушкой не только Петька видел. Меня и другие сидельцы видели. Они нас в свои лавки зазывали, когда разглядели, что у нее одежда обгорелая. А потом поняли, что мы оба без денег, и отстали от нас. Но они нас наверняка запомнили! И время запомнили – ведь в Гостином время не знать невозможно, часы все время звенят. Можете у них спросить – мы по Малой Сурожской проходили ровно в два часа. Все часы били наперебой. А ушли когда – три ударили…

– Что ж вы целый час в лавке делали? Узлы вязали? – вскочил Прохор Нилыч. – Вот ты и признался, что у вас довольно времени было все собрать!

– Да ни в чем я не признался, – сердито сказал Гриня. – Я просто сказал, что мы оттуда в три часа ушли. Так долго мы в лавке сидели, потому что ждали – вдруг Петька вернется, неохота было без спроса в сундуки лезть.

Теперь он врал про Машу и себя как по писаному и сам себе дивился. А что? Хорошее начало полдела откачало. Всяко получалось получше, чем наглое и неумелое Петькино вранье! Тем паче что в главном Гриня все же правду говорил – хозяйское добро они не крали.

– А теперь, Прохор Нилыч, можно Степаныча позвать? Я у него кое-что спросить должен, – сказал Гриня.

Касьянов глянул так, что Гриня решил – откажет! – но нет, не отказал. Подумал немножко, потом крикнул зычно:

– Степаныч!

И сторож, который, конечно, торчал все это время в сенях и от двери ни на шаг не отступал, вмиг оказался в комнате:

– Звал, Прохор Нилыч?

– Звал, – буркнул хозяин. – Вот этот ферт тебя спросить о чем-то хочет. – Он кивком указал на Гриню. – Ну? Чего замолчал? Говори! Спрашивай!

– Степаныч, ты, когда пружину на часах подтягивал, на циферблат не взглянул? – спросил Гриня.

– Как же не взглянул? Было четыре часа ровно. Я пружину подтянул – часы ударили четыре раза.

– Ну вот видите? – улыбнулся Гриня. – Я в четыре дома был. А Петька говорит, он-де в четыре меня в Гостином дворе видел! Пока я деньги взял, пока воды попил да краюху хлеба схватил… Только к пяти снова добежал до Гостиного, в это время и Петьку нашел рядом с возчиком. Как же я сразу не смекнул, что это за возчик был…

– А что это за возчик был? – насторожился Прохор Нилыч.

– Да то, что это не простой возчик был, а Петькин сообщник, – пояснил Гриня. – На его повозке целая гора узлов да мешков была навалена. Видимо, все то, что раньше в ваших сундуках лежало.

– Ну и дурак же Петька! – воскликнул Степаныч и аж руками всплеснул. – Запросто мог с награбленным барахлом скрыться, так нет, захотел на другого свою вину свалить – вот и попался!

– Никто еще никуда не попался, – мрачно проговорил Прохор Нилыч, однако тон его был скорее растерянным, чем яростным. – Почем я знаю, может, вы со Степанычем сговорились и врете теперь – насчет четырех часов?

– Да?! – возопил оскорбленный в лучших чувствах Степаныч. – А Пелагея Прохоровна, значит, тоже с нами сговорилась?!

– Какая такая Пелагея Прохоровна? – изумленно проговорил Прохор Нилыч.

– Да она, чать, одна у нас тут! – с откровенным ехидством ощерился Степаныч. – Я ее сразу узнал, дочку твою, Пелагею Прохоровну, лишь только она вбежала в столовую и говорит: «Ой, Степаныч, как хорошо, что ты часы починил! Я услышала, как они бьют… а что, послышалось мне, будто Гриня тут был?» Ну, я сказал, мол, был только что и к себе пошел, а она понурилась вдруг… А я ей говорю: что такая печальная, душа моя? Или обидел кто? А она говорит – нет, никто не обидел, только с отцом поссорилась. Мол, к ней нынче в Летнем саду аж четверо присватывались, а она отцу твердо сказала, что ни за одного из них не пойдет, тот вовсю рассердился. Я и руки врозь: почему-де-не пойдешь-то?! А потому, говорит она… И тут мимо Гринька пробежал. Пелагея Прохоровна так и ахнула, аж за сердце схватилась, а потом говорит мне упавшим голосом: «Вот поэтому, дескать, и не хочу я за другого!» Ну, я и сам все понял, – заключил Степаныч печально, но тотчас вспомнил, о чем с самого начала шла речь, воодушевился и воскликнул: – Так что и Пелагея Прохоровна может подтвердить, что Гринька в четыре часа тут был, а значит, Петька и в этом врет как сивый мерин, да и во всем другом тоже. Диву я тебе даюсь, – внезапно возвысил голос Степаныч, – диву даюсь, хозяин, кому ты поверил! Петьке-трепачу! Не ты ли сам сколько раз за голову хватался: чую, мол, облапошивает он меня, обкрадывает, а за руку поймать не могу! Скажешь, не ты? Помнишь, вижу, свои речи… Отчего же ты с первого слова поверил обманщику, а честного парня бесчестишь, да еще на позорный правеж послать норовишь? А? Или ты в уме помутился, Прохор Нилыч?

Гриня столбом стоял. Вот уж не ожидал от Степаныча такого красноречия, такой выходки против хозяина и в свою защиту! Ну прямо частный ходатай по делам! Вот уж не ожидал он откровенного признания Палашеньки! И что теперь будет?!

Прохор Нилыч опустил голову так, что почти коснулся лбом стола, и некоторое время посидел так. Потом из-под длинных седоватых волос, занавесивших ему лицо, прогудел:

– И что же мне теперь делать?

– В полицию пойти, – подсказал Степаныч. – Нет, не для того, чтоб тебя выпороли, – не сдержал он ехидства, – а чтоб скорей схватили Петьку да вышибли из него, куда он товар свез, наглый ворюга. Может, еще хоть что-нибудь из добра удастся вернуть. Вслед за тем пускай его в тюрьму волокут, в Сибирь шлют за воровство и наговор, а ты и имя его забудь, сыщи другого сидельца, вот и весь мой тебе сказ.

Прохор Нилыч поднял голову и посмотрел в Гринины глаза.

– Значит, ты правду говоришь, а Петька налгал? – спросил он сумрачно.

«Оба мы налгали», – чуть не ляпнул Гриня, но, к счастью, вовремя спохватился и просто кивнул.

– Ну что ж… – протянул Прохор Нилыч. – Поверю тебе и вину с тебя сниму… но только при одном условии.

– При каком? – насторожился Гриня.

– Да при таком! Пойдешь с завтрашнего дня ко мне в приказчики, вот при каком. Пойдешь – поверю, что ты истинно о моем добре печешься и блага мне желаешь. Сам же понимаешь, что без хорошего сидельца вся моя торговля псу под хвост скоро пойдет. А не пойдешь… – Лицо Прохора Нилыча потемнело. – Не пойдешь – я вас обоих с Петькой в полицейскую часть погоню! Как пособников! Как шайку грабительскую! И пускай вас вдвоем в Сибирь загонят!

Гриня только глазами хлопнул растерянно. Да неужто это всерьез?!

– Гринька, соглашайся! – заверещал над ухом Степаныч – очень осторожненько заверещал, можно сказать, зашелестел – чтобы Прохор Нилыч не услышал. – Соглашайся! Ты его не знаешь, зато я его знаю, черта этакого! Когда его так переломит, как сейчас переломило, с ним лучше не спорить. Он на все способен! Как бы еще драться не начал. Сколько раз такое бывало, когда чуть что не по его. Норов-то… ух! Потом плакать будет, в ногах валяться, а поздно – руки-ноги переломаны, голова разбита, нос всмятку… Соглашайся, дурень! Тебе же лучше будет!

«Маша знает, где эта лавка, – мелькнуло в Грининой голове. – Она поймет, где можно меня найти! И там поговорить способней, чем когда на стремянке да с мастерком на стене!»

– Я согласен, – сказал он.

Прохор Нилыч и Степаныч довольно переглянулись. Каждый был уверен, что именно ему удалось убедить Гриню. А он уже и думать позабыл про их угрозы: представил себе, как в один прекрасный день откроется дверь и в лавку вплывет она, звездочка…

И счастливая улыбка снова осветила его лицо.

* * *

Мэри с легкой усмешкой наблюдала за тем, что творилось с ее фрейлиной и подругой Мари Трубецкой. Оказывается, и она тоже была влюблена в Барятинского! Ах, кто в него только не влюблялся. Самой Мэри смешно было вспоминать свою полудетскую страсть.

С некоторых пор Мэри относилась к жизни совершенно иначе, чем раньше. С некоторых пор она полагала, что знает о жизни все! А если чего-то не знает, о том и знать не нужно. И это всеизвестно каждой взрослой женщине… Нет, просто – женщине. А кто этого не знает, те – девицы. Глупые девицы. Прыщавые, тощие, унылые фарисейки, которые кичатся своей добродетельной стыдливостью. На них просто смотреть противно, на этих бессмысленных дурочек. Ах, как скучно, что во всем свете нет ни единого человека, которому Мэри может доверить свою тайну! Так хотелось бы поболтать с женщиной, настоящей женщиной, понимающей толк в грехе! Такие, конечно, есть в окружении матушки, например, Сесиль Фредерикс, или София Барятинская, или Татьяна Борисовна Потемкина, но разве мыслимо завести с ними разговор?! Это же немедленно станет известно всем! Раньше, если у Мэри появлялась какая-то тайна, которой она не могла поделиться с сестрами или родителями, она нашептывала ее под страшным секретом или мадам Барановой (потом перестала, убедившись, что Жюли все выбалтывает матери), или своим свитским Алексу Фредериксу, Матвею Виельгорскому и преданнейшему из преданных Иосифу Россетти (потом перестала, потому что мальчишки позволяли себе смотреть на нее осуждающе, а она хотела видеть в их глазах только почтение и обожание), или, само собой, доверяла Господу Богу.

В одном из углов комнаты, которую получила недавно Олли, висела картина, подаренная ей ко дню рождения: старик в белом одеянии с красным крестом крестоносца. Под этой картиной стоял аналой с распятием и Евангелием. Здесь все сестры исповедовались, это была их домашняя церковь, и Мэри не могла видеть головы старца, не вспомнив обо всех грехах, в которых она каялась под пристальным взглядом с темной картины. Но о самом главном она молчала и на исповеди, и перед иконами…

То, что случилось между ней и этим случайно встреченным парнем с необыкновенными темными глазами, преобразило ее. В ее теле и душе словно бы отворилась некая дверь, через которую мигом вылетели все до единого бесы, терзавшие, изнурявшие и воистину бесившие ее. Она сразу стала спокойнее, а значит, вела себя куда приличней, чем раньше. Опасливые взгляды молодых офицеров она теперь встречала хоть и игривыми, но совсем не такими манящими, как прежде, взорами. И она научилась оглядывать их лосины не откровенно и жадно, как раньше, а исподтишка, незаметно для окружающих. Теперь она знала, что там спрятано, и это знание весьма ее развлекало. Теперь она поняла, на что была похожа украденная трубка! Нагие чресла Грини, которые доставили ей боль и наслаждение, немедля представали в ее воображении, однако эта картина вызывала не яростное желание, а приятное томление. Первый опыт любострастия произвел на нее слишком сильное, потрясающе сильное впечатление, и повторения его она пока не жаждала. Воспоминания были еще слишком живы… Сейчас она испытывала невероятное чувство превосходства над всеми окружающими. Над мужчинами, которые, конечно, не замедлили бы начать искушать ее на тайный грех, когда б узнали, что она более не девица, а значит, не они будут виновниками разрушения ее невинности, а смогут только получать от нее удовольствие; над женщинами, которые и не подозревают, что и она теперь причастна к их тайнам, к их альковным тайнам; ну и, само собой, над девицами, которые еще ровно ничего не знают о жизни и до смерти боятся того, от чего можно получить такое несказанное наслаждение. Права, трижды права была та героиня стихов Баркова! Мэри очень хотелось перечесть их, но она помнила старинную премудрость: повадился кувшин по воду ходить – там ему и голову сложить. Даже думать не стоит о том, чтобы залезть в кабинет отца! То, что сошло с рук один раз, может не сойти в другой. То же – и о новой попытке выбраться самовольно из дворца… можно было только диву даваться, до чего легко ей все это удалось! Никто даже не заподозрил ничего! Ее словно бы шапкой-невидимкой накрыло! И кровь на рубашку не попала… И она не забеременела. Она обожала детей и с удовольствием представляла себя матерью, но только не от случайного встречного-поперечного же! Повторять рискованный опыт пока не хотелось. Ей нравилось думать, что она может сделать это в любой миг. Гриня, конечно, ждет ее, томится… ну и хорошо, пусть томится и мучается, это обычный удел мужчины. А удел женщины – мучить мужчин!

Впрочем, Мари Трубецкая не слишком долго мучила великого князя Александра. Очень скоро среди фрейлин прошел слушок, что она отдалась цесаревичу. Мэри впитывала эти слухи жадно, как сухая губка – воду. Ей хотелось знать, как относятся все эти стыдливые девственницы к откровенному грехопадению одной из них.

И что же? Хоть бы одну нотку осуждения услышать! Как будто ничего особенного не произошло! А порой во фрейлинских голосах звучала откровенная зависть.

Ну что ж, Мэри теперь на своем опыте убедилась, что добродетель – понятие относительное. Все дело в том, кому, какому мужчине под ноги она брошена. Мари Трубецкую не осуждают потому, что ее добродетель досталась великому князю и наследнику престола. Но если бы стало известно, что великая княжна отдала свою невинность какому-то штукатуру…

Мэри начинала давиться нервическим смехом при одной мысли о том, какой разразился бы скандал.

А впрочем, нет. Никакого скандала не было бы. Она слишком хорошо знает своих родителей. Упасть в грязь лицом – для них самое страшное. Матушка, здоровье которой расстроено частыми беременностями и родами, порой еле держится на ногах, но если того требуют ее светские обязанности, она принимает участие и в богослужениях, и в балах, и в военных маневрах, пусть даже теряет там сознание и ее уносят полумертвой. Отец… ну, он человек железный, не знает устали. Например, во время маневров он может беспрерывно оставаться восемь часов подряд в седле без того, чтобы хоть закусить чем-нибудь. В тот же день вечером он может появиться на балу совершенно свежим, в то время как его свита валится с ног от усталости. Возможно, наедине родители устроили бы Мэри страшный скандал… но так, чтобы даже и отзвука не вырвалось из кабинета. А потом постарались бы поскорей выдать ее замуж.

За кого?

За человека, которого придется обмануть и ей, и ее родителям.

«А может, и не придется врать, может, он ничего и не заметит!» – думала Мэри наивно и гнала от себя тревогу, которая иногда все же подступала к ней.

Нет, а правда, за кого она выйдет замуж?

Этот вопрос очень волновал Мэри. Выйти замуж… постоянно ложиться в постель с каким-то человеком, который будет доставлять ей то же удовольствие, какое доставил Гриня, но только это не будет воровское удовольствие, позорное, которое надо скрывать…

Мэри словно бы заглянула внутрь себя, не столько в душу, сколько в тело. Да, сейчас она спокойна, но кто может обещать, что прежнее томление не вернется и опять не заставит ее лезть на стенки от телесной жажды? Нужен мужчина, постоянный, свой мужчина, которого она может вовлекать во грех тогда, когда захочет… ах нет, с мужем это не грех, это супружеские обязанности!

Она прекрасно знала всех европейских принцев, которые достигли брачного возраста, но еще не связали себя ни с кем обязательствами и рады-радешеньки были бы составить партию русской великой княжне. Принц Гессенский, герцог Нассау, эрцгерцог Альберт Австрийский, Максимилиан Баварский, эрцгерцог Стефан Австрийский, Фридрих-Вильгельм Гессен-Кассельский, Карл Вюртембергский… Этот список можно продолжить.

Мэри зябко обхватила плечи руками. Ей не хотелось ни за кого из этих иноземцев!

Ах, если бы уговорить папа́ выдать ее за русского красивого, родовитого и богатого жениха! Конечно, рядом с ней любой богач знатного рода покажется нищим и незнатным, будь он хоть Рюриковичем, как злосчастный Барятинский, или столь же несметно богат, как Григорий Строганов, сын графа Александра Григорьевича… Мэри знает его с детства, когда-то они вместе играли в Петергофе, но Григорий еще совсем мальчишка. И хотя он, конечно, влюблен в великую княжну – а кто в нее не влюблен?! – но разве можно всерьез думать о человеке, который младше тебя на пять лет?!

Григорий… его тоже можно звать Гриня…

Тут Мэри поплыла было по волшебной реке воспоминаний, но тотчас же вынырнула из ее томительных волн. Гриню она, скорей всего, больше никогда не увидит. Она трезво смотрела на жизнь. Нужно найти русского мужа. Ах, кабы обворожительный Александр Барятинский не был так бездарно убит на Кавказе, какой это был бы супруг!.. Наверное, наверное, ей удалось бы уговорить папа́ отдать ее Барятинскому!

Вернее, отдать Барятинского ей, тотчас же самолюбиво подумала Мэри.

А впрочем, что толку мечтать о несбыточном? Ведь Барятинский погиб…

Вечером того же дня пришла весть, что сообщение о гибели князя Барятинского оказалось ложным: он был только ранен и теперь возвращается в Петербург.

* * *

В те годы положение русской армии на Кавказе было очень непростым. Военные действия против горцев особых успехов не приносили – главное было не столько наступать, сколько удерживать территорию между крепостью Анапой, морем и устьем Кубани, этот ранее захваченный треугольник земли. Жизнь разнообразием досуга не отличалась, и Барятинский только и знал, что читал книжки Мишеля Лермонтова, когда-то подаренные ему автором.

Таких книжек у его было две: одна содержала стихотворения, другая – совсем маленькая и тоненькая, в серой обложке – очерк «Кавказец».

Любимым стихотворением Барятинского было, конечно, «Гусар». Он просто диву давался, как смог охальник и ехидный шутник Мишель этак точно изобразить те чувства, которые владели им, Александром Барятинским… причем изобразить еще до того, как Барятинский их испытал. Поскольку вечера порой коротали весьма тоскливо, товарищи не раз просили князя (тут ни чины, ни звания никакого значения не имели, все они были просто «кавказцы», если употребить выражение все того же Лермонтова) прочесть стихотворение. И Барятинский не отказывал – читал, уже не глядя в книжку, потому что знал стихи наизусть.

Собственное тоскливое одиночество становилось для Барятинского совершенно объяснимым, когда он читал эти стихи. До чего же права была матушка, до чего права Леонилла, несмотря на молодость и кажущуюся неопытность… Женщины всегда правы. Ему было бы легче здесь, если бы его ждала жена. Впрочем, будь он женат, он не оказался бы здесь…

Нет, Барятинскому не было страшно, он довольно быстро привык к ежедневной смертельной опасности быть подстреленным из-за скалы или заколотым кинжалом в короткой внезапной схватке. Его пугала бессмысленность собственной смерти! Он верил, что России нужна эта колючая, страшная и прекрасная страна. Но он понимал, что столько же лет, сколько будет существовать Россия – значит, вечно! – она будет обречена вырывать эти горы – камень за камнем! – у полудиких черкесов, вырывать, овладевать ими – и терять снова и снова, чтобы потом начать все сначала.

«Здешние войны не кончатся никогда, – мрачно думал Барятинский. – Хватит и на мой век, и на век моих внуков и правнуков…».

И тут же его начинала брать тоска при мысли о том, что никаких внуков и правнуков у него нет и не будет, что он обречен сложить голову здесь, среди этих чужих камней, и никто, кроме матери и сестер…

Ну вот разве что Мари Трубецкая!

Почти против воли он думал о ней все чаще.

Мелькали даже мысли: «Может, если выживу тут, если вернусь, то посвататься к ней?»

Такие мысли Барятинский гнал от себя, потому что знал по опыту: если предаваться им, если грезить о будущем, судьба, неверная, прихотливая судьба солдата может подстеречь тебя в самый неожиданный миг, приняв образ небезызвестной старухи с вострой косой…

Чтобы отвлечься, он снова принимался за Лермонтова:

«Во-первых, что такое именно кавказец и какие бывают кавказцы?

Настоящий кавказец человек удивительный, достойный всякого уважения и участия. До восемнадцати лет он воспитывался в кадетском корпусе и вышел оттуда отличным офицером; он потихоньку в классах читал «Кавказского пленника» и воспламенился страстью к Кавказу. Он с десятью товарищами был отправлен туда на казенный счет с большими надеждами и маленьким чемоданом. Он еще в Петербурге сшил себе архалук, достал мохнатую шапку и черкесскую плеть на ямщика. Приехав в Ставрополь, он дорого заплатил за дрянной кинжал, и первые дни, пока не надоело, не снимал его ни днем, ни ночью. Наконец он явился в свой полк, который расположен на зиму в какой-нибудь станице, тут влюбился, как следует, в казачку, пока до экспедиции; всё прекрасно! сколько поэзии! Вот пошли в экспедицию; наш юноша кидался всюду, где только провизжала одна пуля. Он думает поймать руками десятка два горцев, ему снятся страшные битвы, реки крови и генеральские эполеты. Он во сне совершает рыцарские подвиги – мечта, вздор, неприятеля не видать, схватки редки, и, к его великой печали, горцы не выдерживают штыков, в плен не сдаются, тела свои уносят. Между тем жары изнурительны летом, а осенью слякоть и холода. Скучно промелькнуло пять, шесть лет: всё одно и то же. Он приобретает опытность, становится холодно храбр и смеется над новичками, которые подставляют лоб без нужды».

Хоть отличным офицером из корпуса Барятинский не вышел, «Кавказского пленника» украдкой не почитывал и ни в какую казачку не влюблялся, а над новичками не смеялся, потому что и сам еще года не прослужил и сам считался таковым, все-таки в очерке сем кое-что было очень похоже на правду: и архалук сшил Барятинский еще в Петербурге, и дрянной кинжал купил за большие деньги, и в бой кидался везде, где только просвистели пули, и всегда был готов подставить под эти пули свой лоб или грудь без нужды.

И скоро ему такой случай выпал…

Служил Барятинский в Тенгинском пехотном полку, входившем в состав отряда генерала Вельяминова.

В верховьях реки Абин жило племя горцев-натухайцев [12]12
  Теперь их называют адыгейцами.


[Закрыть], весьма досаждавших русским своей задиристой воинственностью. Организована была экспедиция в натухайские земли, вернее, скалы. Князю Барятинскому приказано было командовать сотней пеших казаков. Натухайцы и прочие черкесы неохотно шли врукопашную, предпочитая стрелять из-за своих родных камней, и князь был тяжело ранен ружейной пулей в бок.

Рукопашный бой все же начался, но рядовой Николай Колюбакин вынес полуживого князя из сражения.

Колюбакину было около тридцати лет. Некогда он окончил курс в благородном пансионе при Царскосельском лицее, потом, поступив в армейский гусарский полк, участвовал в польской войне. Был он в ту пору корнетом. Чрезвычайно вспыльчивый, Колюбакин дал пощечину офицеру, который на него накричал, за что был разжалован в солдаты без лишения дворянства и сослан на Кавказ.

Именно этот бывший офицер, разжалованный в рядовые, и спас Барятинского.

Рана оказалась очень серьезная, операции сделать и извлечь пулю возможности не предоставлялось (эта пуля до конца жизни оставалась в теле Барятинского), и князь в течение двух суток находился между жизнью и смертью, почти все время в беспамятстве. Лишь изредка к нему возвращалось сознание. В одно из таких мгновений он продиктовал командиру черноморских казаков Безобразову свое духовное завещание, в котором распределил все свое имущество между родными и друзьями. К генералу Вельяминову была составлена записка с просьбой ходатайствовать о возвращении Колюбакину офицерского звания.

Забегая вперед, следует сказать, что ходатайством этим Барятинский оказал немалую услугу не только Колюбакину, но и своему старинному приятелю Мишелю Лермонтову. Колюбакин был произведен в прапорщики, тем паче что получил рану в ногу после еще одного дела с горцами. Для лечения своей раны он еще до производства в офицеры отправился в Пятигорск, познакомился там с Лермонтовым – и преехиднейший насмешник Мишель изобразил его в своем романе «Герой нашего времени» в образе Грушницкого.

Именно духовное завещание, написанное человеком, который с минуты на минуту ждал смерти и прощался со всеми, и стало причиной для распространения слухов о гибели Барятинского. Мать лежала при смерти, Леонилла и Мария, младшая сестра, собирались в монастырь, половина петербургских красавиц надели траур или носили его в сердцах своих, по Александру Барятинскому рыдали даже в Зимнем дворце, а Мари Трубецкая бросилась в объятия наследника престола – и очень может быть, что с горя.

Но оказалось, что пуля эта, хоть и ставшая его пожизненной спутницей, не назначена была открыть ему смертные врата. Богатырское здоровье князя побороло недуг. Начальство позволило ему для поправления здоровья уехать сначала в Петербург, а потом и за границу. По просьбе генерала Вельяминова Николай Колюбакин, который изрядно владел пером и словом (спустя годы из него выйдет недурной литератор, хоть и далеко не такой талантливый, как Мишель Лермонтов), описал геройское поведение князя в послании его матери.

Мария Федоровна Барятинская, рыдая от счастья и гордости, показала письмо императрице Александре Федоровне, которая всегда живо интересовалась воинскими успехами своего прежнего протеже, а от нее геройство Барятинского стало известно во всем Петербурге.

Князя произвели в поручики и пожаловали Георгиевский крест и золотую саблю с надписью «За храбрость». А когда он прибыл в Петербург, то в доме Барятинских с визитами, соболезнованиями и поздравлениями перебывал весь цвет аристократии. Высшей честью для себя Барятинский должен был считать посещение его цесаревичем…