Текст книги "Чаровница для мужа"

Автор книги: Елена Арсеньева

Она, конечно, отказалась. Краски заката в небесах стремительно шли на убыль, но их оставалось еще вполне достаточно, чтобы они могли послужить вполне уважительным предлогом для пешей прогулки.

– Вы правы, – жизнерадостно согласился Терехов. – Закат – это прекрасно. Я так давно не смотрел на закат! Я с вами прогуляюсь, можно?

– А как же ваша машина? – вскинула брови Алена. – Вы что же, ее просто так бросите? Или вас ждет шофер, который будет ехать за нами на приличном расстоянии?

В голосе ее звучало нескрываемое ехидство, и Терехов надулся:

– Нет у меня никакого шофера. А машина… ничего с ней не сделается. Постоит, подождет. Я вас должен проводить. Обстановка в Ха… не самая благоприятная для прогулок красивых женщин в одиночестве.

Алена и бровью не повела в ответ на комплимент, даже дежурной улыбки не скроила. И словом не обмолвилась на тему, что и для брошенных машин обстановка в Ха может быть чреватой неприятностями… Просто пожала плечами и пошла себе по улице, не обращая внимания на тащившегося чуть поодаль Терехова и диву даваясь: что ж в этом человеке такого, что ее отодвигает от него? Она даже себе не решалась признаться в том, как царапнул ее по нервам посреди урока знакомый перепев «Дельфина», донесшийся из дальнего угла зала, где висел пиджак Терехова, и перекрывший скрипичные переливы оркестра Ди Сарли…

Терехов молча брел рядом. Алена вообще-то могла молчать хоть сутками, это ее ничуть не напрягало, так же, как и собственное пожизненное одиночество, но прочие люди – так называемые нормальные – они, как правило, болтливы, их долгое молчание начинает угнетать и пробуждает в них комплекс неполноценности. Она знала, что Терехов сейчас заговорит, и почему-то была уверена, что речь пойдет об успехах частников-золотопромышленников, однако он заговорил о другом:

– Знаете, я видел, как лягушки спать ложатся. Это было в начале ноября, на Хоре. Речка у нас тут есть такая, я дайвингом занимаюсь, причем люблю именно речной. Совсем другие ощущения, чем в жарких южных морях. Экзотичней всякой экзотики! На каракатиц и маргаритан маргаритифер, ну, так раковины жемчужницы называются, – мимоходом пояснил он, а Алена и бровью не повела, потому что она, как и положено эрудитке, отлично знала, что такое маргаритана маргаритифера. – Ну так вот. Погода была отвратительная, началась метель, ветер, я думал, не выеду обратно из полей, но все же полез в воду. Плавал часа два, пока не стемнело. Под водой тишь и благодать, да и прозрачность хрустальная, как будто в воздухе висишь. Кстати, лягушки, в отличие от рыб, не замирают при приближении дайвера, а сразу кидаются наутек. Так вот перед самым ледоставом они меняются, совершенно иначе себя ведут. Уходят в спячку: укладываются на остатки травы на дне и натягивают «одеяло» из опавших в воду и утонувших листьев. И что самое непонятное: они же воздухом дышат. И вот тут они человека подпускают вплотную. Пошевелишь сонную лягуху пальцем – не убегает, только под ковер из листьев глубже забивается.

Алена посмотрела изумленно. Подобные сведения в «обязательный набор эрудитки-интеллектуалки» не входили. Вообще она такого не знала, никогда не слышала и меньше всего ожидала услышать от Терехова.

«А он не дурак, – подумала с усмешкой. – Смекнул, что сильно напряг меня россказнями про свои прииски, и теперь решил подстелить романтической соломки. Надо же, как раскусил мою загадочную душу! Лягушки, кошки, собачки – кратчайший путь к моему оледенелому сердцу!»

Смешно, конечно, но чужой человек, который шел рядом и не знал, как подступиться к нашей настороженной, надменной героине, перестал быть ей чужим.

«Пожалуй, он не так уж плох, – подумала Алена. – И все же… скорее нет, чем да. То есть стопроцентно – нет. Интересно, захочет он еще урока? Как бы половчее отбояриться? Сто евро – хорошие деньги, но… Нет, другого урока не будет. А впрочем, зря я забеспокоилась, может, ему и самому больше не захочется».

Внезапно поднялся ветерок, тучи приволоклись бог весть откуда и закрыли догоравшее в медленном костре небо. Стало темно и неуютно. А Алена с Тереховым едва поднялись на улицу Серышева и перешли на противоположную сторону. До Алениного переулка оставалось минут пятнадцать ходу.

– Кажется, дождь собирается, – сказал Терехов. – Может, вернемся к машине?

Алена покачала головой:

– Да тут идти всего ничего. А вам и правда лучше вернуться, вдруг дождь пойдет – промокнете на обратном пути.

– Такое ощущение, что я вам страшно надоел, – буркнул Терехов. – А ведь я собирался вас уговорить провести со мной еще урок… например, завтра.

Алена растерялась. То есть настолько растерялась, что в голову не лезло никакое вранье. И в эту минуту она услышала жалобный детский плач.

* * *

Панкратов отдавал себе отчет в том, что Бычиха – не самый большой поселок, но и не самый маленький. И где он эту Катю искать будет, не зная ни отчества, ни фамилии ее, ни где она работает? Правда, внешность ее Елизавета Петровна описала очень впечатляюще. Ну и что, в милицию местную идти с этим портретом?

Идти в милицию Панкратову не хотелось. Именно поэтому он сначала проехался по поселку, приглядываясь ко всем высоким женщинам, но что-то никто из них на целую голову над толпой не торчал. Он остановил машину около одного санатория и прошелся по его территории, потом около второго (Бычиха славилась своими оздоровительными комплексами!), зная, что 60 процентов населения поселка работает не в одном, так в другом. Нигде никакой дылды с унылым выражением лица не мелькало. Вопросы, заданные в отделах кадров, не дали результатов. Отчего-то с Екатеринами – носительницами распространеннейшего в России имени! – в санаторной обслуге была напряженка. Их отыскалось только три, но все молодые, незамужние, бездетные, роста отнюдь не модельного. Наводящие вопросы тоже ни к чему не привели, хотя, по-хорошему, в таком маленьком поселке все должны были знать друг друга. Но Панкратов совсем не исключал, что кто-то из кадровичек нужную ему Катю все же знал, но не захотел знакомую (соседку, подругу, родственницу) сдать представителю пресловутых органов.

Тогда он решил идти по простейшему пути. Поехал на автовокзал и пошел в кассу. Опыт жизни не раз убеждал его в том, что билетные кассиры, особенно старой закалки, необычайно приметливый народ. Смотрят, противу расхожего мнения, не только на руки и деньги, но мгновенными взглядами «фотографируют» покупателя. И если кассир работает давно, а Катя ездит в Ха часто, как уверяла Елизавета Петровна, то ее не могли не запомнить. Мало того, ее не могли не знать.

То, что кассирша автовокзала Катю знает, Панкратову стало ясно с полувзгляда. Глаза у нее вдруг сделались на миг острыми, как у рыси, а потом их заволокло тем туманом, которым старательно заволакивают свои взоры люди, нипочем не желающие отвечать на вопросы. Неважно на чьи. Матери, жены, мужа, следователя, директора школы… Сам Панкратов тоже умел такой туман во взгляд напускать – а что, дело житейское! Но сейчас он находился при исполнении, а потому расплывчатое выражение глаз маленькой толстенькой тетеньки, сидевшей за плексигласовым щитком в окружении катушек с билетными лентами, его разозлило. Нашла, понимаешь, кому голову морочить! Самое подходящее время выбрала!

– Видимо, придется вас повесткой вызвать, – сказал он с самым невозмутимым выражением лица. – Возможно, официальная обстановка на вас подействует отрезвляюще. Нежелание помочь следствию – это, знаете…

Кассирша покраснела так, словно ее немедленно должен был хватить апоплексический удар, и глаза ее приняли самое мученическое выражение. Причем она как-то странно двигала ими от Панкратова в сторону, за его плечо, вдобавок шея ее отчетливо удлинялась, как если бы обладала свойствами телескопическими.

Сначала он немножко поудивлялся, потому что наблюдал нечто аналогичное только в кино, да и то в мультяшках. Потом ему показалось, что телескопические свойства этой шеи вдруг проявились неспроста. Потом до него дошло, что глаза кассирши как-то подозрительно скосились. И только тут он сообразил, наконец, оглянуться и посмотреть за свое плечо.

Посмотрел – и повернулся столь резко, что его даже немножко занесло в сторону.

Высокая – очень высокая, вполне подходящая под категорию дылды и версты коломенской – женщина стояла перед ним, придерживая сумку-тележку. Облачена она (женщина, а не тележка, само собой) была в серое, и то был самый унылый оттенок серого, какой только можно вообразить. Однако выражение ее лица было отнюдь не унылым, а очень даже бойким и настороженным. Она еще не понимала, в чем дело, но чувствовала неладное.

– Вас Екатериной зовут? – спросил Панкратов, доставая удостоверение. – Несколько вопросов можно вам задать?

Катя посмотрела на панкратовское фото в удостоверении, потом на самого следователя, затем снова на фото.

Что-то мелькнуло в ее глазах… Ну, однозначно испуг, и все же под ним крылось еще что-то, и Панкратову вдруг представилась дикая утка, которая услышала шорох в камышах и стремительно подбирается, готовясь взлететь, и вот взлетела, и вода еще колышется, взбаламученная ее движением, но в глубине – темный покой, сонливая уверенность…

В глазах Кати под испугом крылась уверенность, что все идет как надо. Непостижимым образом он сообразил, что Катя его ждала. То есть не конкретно его, Александра Панкратова, а какого-то человека, который будет ее искать, найдет и начнет задавать ей вопросы относительно ее звонка в милицию. При этом он был убежден, что Катерина будет сейчас со страшной силой «строить из себя пинжака», как говаривал новоиспеченный панкратовский шурин Венька Москвитин. Ну, это уже само собой!

– Фамилию, имя, отчество назовите, пожалуйста, – вежливо предложил Панкратов.

– А вам зачем? – нахмурилась Катя. – Я вон из-за вас на автобус опоздаю.

– Вы в Ха? – спросил Панкратов, и это был, конечно, риторический вопрос, поскольку никуда более, кроме как в Ха, автобусы с Бычихи не шли. – Автобус через двадцать минут, вон расписание, – кивнул он на табло.

– Место надо занять, – буркнула Катя.

– Серьезный довод, – согласился Панкратов. – Только автобус подается на посадку за пять минут до отправления. Займем очередь – и поговорим.

Катя поджала губы, но больше спорить не стала: согнулась, сунула голову в окошко кассы, подала деньги.

До Панкратова, стоявшего рядом, долетел едва слышный шепот кассирши:

– Ой, Катерина, что ты натворила?!

И Катин столь же тихий ответ:

– Да хрен его знает, вроде ничего.

– А с дочкой все в порядке? – прошептала кассирша, и Панкратов усмехнулся, подумав, что, пожалуй, очень многие усмотрели бы во внезапном визите следователя намек на несчастье, случившееся с близкими, однако Кате это и в голову не пришло. Чует кошка, чье мясо съела! Однако из окошка кассы Катя выдернулась очень поспешно и уставилась на Панкратова с нескрываемым испугом. Доехало, значит, что всякое может быть!

– Все в порядке с вашей дочкой, – успокоил Панкратов, и Катя покраснела. – Вы правильно поняли, речь пойдет о вашем звонке с автовокзала. О звонке в милицию.

– Да не звонила я никуда, что вы тут сочиняете! – сразу начала «строить пинжака» успокоившаяся Катя, однако Панкратов не дал ей разойтись:

– Вы когда-нибудь слышали о том, что все звонки в милицию записываются на магнитофон? Вы, конечно, изо всех сил пытались исказить свой голос, но фонографическая экспертиза это с легкостью преодолеет, сами понимаете.

– Да я разве что плохое сделала? – сдалась Катя. – Сообщила, так, мол, и так, мертвая женщина на крылечке… или лучше было бы, чтобы она там сгнила? Может, ее еще через неделю бы нашли. Она сказала, что там и не ходит никто, окраина, мол, такая, что…

– Стоп, – уставился на нее Панкратов. – Что значит – она сказала? Кто что сказал?

– Ну я же русским языком говорю, – дернула плечами Катя, – она! Та женщина, которая меня попросила позвонить.

– Вас попросили позвонить и сообщить о том, что на крыльце по такому-то адресу лежит труп?

– Ну да! – закивала Катя. – Сама-то я в тот район и не езжу никогда, далеко. Да и некогда мне, и незачем! А в тот день я вообще как белка в колесе с утра бегала, то к золовке, то к дочке, то памятник заказать, скоро мужу година, а у нас такие на Бычихе не делают, я хотела черный, как у людей… Примчалась на автовокзал, язык на плечо. А тут она подходит и говорит…

– Да кто она? – перебил Панкратов.

– Ну вот такая, – Катя показала руками, – большая, толстая китаянка. Размалеванная, ну прям чума!

* * *

– Ну и что теперь будет? – спросил Венька Москвитин, с интересом глядя на приятеля.

В интересе присутствовала некая доля зависти. Силен Герка! Главное, шифровался как! Сто пудов, никому в редакции и в голову не приходило, что у него с Александриной Богдановной роман. Конечно, она, как говорится, взрослая дама, но – еще очень даже ничего. Очень! И вообще, поддержка замши, которая решает всякой насущной вопросни побольше, чем мягкотелый главный, – это супер что такое для молодого репортера.

С другой стороны, положа руку на сердце, никто не мог бы кинуть в Герку помидором, потому что никто не мог припомнить случая, чтобы Александрина Богдановна его как-то там особенно поддерживала. И иголки раскаленные в него на летучках втыкала, как и во всех прочих, если было за что. При этом она умудрялась как-то так эти самые иголки втыкать, что никто не обижался, ведь втыкала она их исключительно по делу. И публично орала на Герку ничуть не менее громко, чем, к примеру, на Веньку, или на Люсю Иванову, или на Матрену, как она почему-то прозвала ответсекра Мирру Терентьевну, или даже на самого главного. А когда редакция тусовалась по поводу какого-нибудь междусобойчика, никто не посмел бы сказать, что Александрина танцует с Геркой чаще, чем с другими, или поет с ним дуэтом «По деревне с шумным интересом». Исполнение этой песни дуэтом, по признанию самой Александрины Богдановны, сделанному по пьяной лавочке, для нее многое значило: «Запела – значит, плохо дело, сердце дало трещину». Ну так вот – с Геркой она дуэтом не пела, однако роман все же завязался. Значит, сердце замши дало-таки пресловутую трещину…

Веньке было очень интересно, как обстоит дело с сердцем Геркиным. Самому ему не приходилось иметь дела со «взрослыми дамами», и, если честно, он слабо верил в байки о взаимной любви «женщины-зимы» и «мужчины-весны». Это все равно как со стареющим мэном, который влюбляется в юные сиськи-письки. То есть он голову теряет, а сиськам-писькам нужны одни только его денежки. «Женщина-зима» теряет голову от молодого любовника, а он… Нет, Герка голову не потерял, сердце его совсем даже не треснуло, и Венька считал это очень разумным. Возбуждаешься ты при виде зрелых или даже малость перезрелых прелестей – ну и на здоровье, возбуждайся, пока не надоест. Главное – потом, когда это «пока» иссякнет, суметь без ущерба для здоровья вырваться из объятий дамы. В этом смысле связь с начальницей – палка о двух концах. А вдруг она не захочет тебя из своих объятий выпустить?.. А, судя по словам Герки, дело шло именно к тому.

– Что будет, что будет, – пробурчал он. – Не знаю. Она говорит, чтобы я к ней переезжал. Но там сынуля примерно моих лет… Пока мы с ним как-то умудрялись не встречаться, Александрина нас разруливала, но если я перееду… Не представляю, как он это воспримет. Да и не только в сынуле дело. Конечно, мне в лом квартиру снимать, но это хотя бы иллюзия независимости. Несмотря ни на что! А если к ней перееду… Неохота себя совсем уж альфонсом ощущать.

Интерес в Венькиных глазах стал еще более явным. Насчет альфонса – Герка в самую точку попал. Наверняка Александрина его поддерживает материально. Подарочки там… все такое… Когда Герка не строит из себя упертого байкера, одет он на зависть. То есть Венька цивильную одежду довольно-таки презирает, для него главное – неформальный стиль и оригинальность, но, если объективно взглянуть на проблему, рубахи у Герки и штаны исключительно из магазинчика недешевого, который называется «Хьюго Босс»… Учитывая, что он платит за съемную квартиру в «сталинке» на углу Льва Толстого и Муравьева-Амурского, учитывая, что его «Королла» все же в какие-то деньги обходится, учитывая, что он помогает родителям, живущим в Сите, ну, в общем, где-то там, у черта на куличках, на Оборской ветке, и подкидывает гонорарчики немалому штату осведомителей в милициях, «скорых помощах» и разных прочих подобных местечках, где репортер кормится скандальной информацией… Не всем же так повезло в жизни, как Веньке, который заимел настоящего карманного следователя в семействе, да и того на кривой козе не объедешь! – учитывая все это, понятно, что на репортерские заработки в «ГМГ» шибко не разживешься. Нужны побочные доходы…

Ну и чем плохой источник дохода – зам главного этой самой «ГМГ»? Герка же ее не доит, факт, Венька убежден, что тут все происходит по инициативе самой Александрины: она дает, Герка отказывается, она настаивает, он сопротивляется, она прижимает его к стенке, и, наконец, ворча и пряча глазки, он берет… ну а потом, ночью, трахает замшу почем зря, к обоюдному удовольствию, вне всякого сомнения, что к обоюдному, ибо, как уже было сказано, женщина она – что надо, вполне… весьма!

– Ну и об чем задумался, служивый, об чем тоскуешь, удалой, иль служба-матка надоела, иль захромал твой конь лихой? – витиевато вопросил Венька, глядя в смурное, со сдвинутыми к переносице бровями, лицо закадычного друга. – Боишься независимость потерять – не переезжай, какие проблемы? Думаешь, Александрина обидится? Да ни хрена подобного. Любящая женщина многое может простить, уж ты мне поверь как знатоку, поверь моему опыту!

Между нами, мальчиками… а также между нами, девочками… опыт у Веньки был пока что отнюдь не собственный, а основывался на наблюдениях за жизнью молодого семейства – сестры и ее мужа. Поскольку Анютка беспрестанно прощала своего Панкратова за постоянные «срывы» запланированных походов в кино, театры и ночные клубы, равно как и за работу по выходным и вообще с утра до ночи, и поскольку Анютка мужа своего, без сомнения, любила, Венька и сделал столь смелые выводы насчет всепрощающей сущности всех без исключения женщин.

– Эх, Венька, у меня и своего опыта выше крыши, только я точно знаю: обобщения тут не работают, даже и не мечтай. Все они, блин, разные, эти женщины… и никогда не знаешь, как каждая себя поведет, если ты, к примеру, начнешь не только на нее пялиться, а под настроение косяка в сторону даванешь, мужики ведь полигамны по сути, это надо понимать, такова наша петушиная природа, – с горечью вздохнул Герка, и Венька подумал, что ослышался.

– Что, серьезно? – чуть не вскрикнул он, но немедленно понизил голос, потому что китайский ресторанчик «Сяо», где они отводили душу за крабовыми пельмешками, был местом вполне респектабельным, и никакого эпатажа в нем не потерпели бы. Это у европейцев, понимаешь, клиент всегда прав. А в китайских ресторанах перед тобой вроде бы половичком стелиться будут, а в то же время милицию вызовут за самую малость, поди потом, докажи, что не ты разбил витрину, вылил на метрдотеля раскаленный соус «Тысяча трав» и пытался изнасиловать официантку, которая на самом деле мужик с косой. Китаезы – они хитрые, как все азиаты, именно поэтому Венька практически прошептал, хотя так и рвался крик: – Ты Александрине изменил, что ли?!

– Да какое там! – махнул рукой Герка. – Только вильнул мыслями… так она меня чуть не съела. И себя заодно.

– Это как? – задыхаясь от любопытства, спросил Венька, жизненный опыт которого (в смысле опыт семейной жизни его сестры) таких изысков пока еще не демонстрировал.

– Да как, как? – дернул плечищами Герка. – И меня матом кроет почем зря, и себя – за то, что со мной связалась, а главное, что поверила, мол, для нее еще возможна любовь, и все прочее, и в слезы… Вот это самое поганое было. И жалко ее, и себя жалко, потому что влип «нипадецки». Она меня на одном только косеньком взгляде и засекла, а уже чего устроила. То есть Отелло и рядом не стоял, прокис бы от зависти и отбыл с позором в свою Венецию. А если я что посерьезней себе позволю? Это ж какая ж жизнь меня ждет?!

Пролонгированное «ж» несколько ослабило трагедийный накал Геркиного голоса, и Венька решился спросить о главном:

– А в чью сторону ты косил? Какую-нибудь байкершу начал кадрить, что ли?

– Да ну, видел я этих давалок с мозолистыми попами, знаешь где? – хмыкнул Герка. – Да и не завелась бы Александрина из-за тех дур, похохмила бы на эту тему, да и все. Тут все посложней… потоньше вышло…

Он похмурился немножко, а потом лицо его выразило отчаянную решимость, и Венька понял, что сейчас грянет нечто вроде второй сенсации (первой было само известие о Геркиной связи с замшей), и навострил было локаторы, как вдруг…

Вот так всегда, ждешь чего-то, а жизнь обязательно обломает кайф! Ну и кто вынес «на арену» узкопленочного придурка, который схватил микрофон и начал что-то мяукать по-своему, по-китайски?

Разумеется, в зале, где из жителей Поднебесной были только официанты, воцарилась недоуменная тишина. Один Герка расхохотался, после чего на лице конферансье выразилось некое облегчение.

– В чем дело-то? – спросил Венька, да и не он один, все вокруг с любопытством таращились на Герку.

– Он говорит, что у них в ресторане проходит конкурс анекдотов. И кто победит, тот сможет обедать бесплатно целый месяц, – сообщил Герка во всеуслышанье.

– Что ты говоришь! – обрадовался Венька. – Тогда я начинаю. Приходят русский, американец и еврей…

– Не катит, – перебил Герка.

– Почему?! Да знал бы ты, какой это классный анек!

– Тогда тебе его придется начать так: приходят русский, американец, еврей и китаец… Потому что это должны быть анекдоты про китайцев.

– Ешкин кот! – испуганно сказал Венька. – Да я ни одного не знаю. А ты знаешь?

– Киу ба рен хонг, – кивнул Герка.

– Чего?!

– Что означает – в натуре, – усмехнулся его приятель. – Ну чего ты так вытаращился? Я ж во Владике на факультете восточных языков учился. Типа переводчик. А насчет анекдотов – ты поднапряги память. Жить в Ха и не знать ни одного анека про желтолицых братьев наших – противоестественно. Посмотри, народ оживился.

Да и впрямь: за соседним столиком вскочил какой-то рыжий парень и заорал:

– Армянскому радио задали вопрос: «Когда наступит всемирный голод?» Армянское радио отвечает: «Когда китайцы начнут есть вилками».

Зал дружно заржал.

– Холосо, – с резиновой улыбкой кивнул конферансье, который, оказывается, разумел по-русски. – Кто следусий?

– Я! – завопил тот же рыжий. – Армянскому радио задали вопрос: «Можно ли, построив всех китайцев в очередь, перестрелять их из автомата?» Армянское радио отвечает: «Можно, только если в это время задние не будут размножаться».

Зал покатился со смеху.

– Неосторожно они поступили, – пробурчал опасливо Венька. – Администрация ресторана, в смысле. Анеки про китайцев! Да ведь нашим только дай! Наслушаются сейчас про себя узкопленочные по самое нельзя…

– Ну, наверное, они знали, что делали, – пожал плечами Герка. – Целый месяц акция будет проходить. Народ в харчевню повалит! Наслушаться-то они наслушаются, но прибыль какая будет, прикинь! Нормальная акция. Надо будет подковаться насчет анекдотов, в Инете полазить. Мне нравится, как здесь готовят. Рад буду обедать целый месяц.

– Да ведь если ты восточные языки заканчивал, ты должен был там разного набраться, – подковырнул Венька. – Неужели ничего сейчас не изречешь?

– Сначала послушаю, – сказал Герка с загадочной улыбкой. – А потом, может, и изреку.

Публика тем временем разошлась. Анекдоты так и сыпались со всех сторон. Качеством они, может, и не блистали, зато зал веселился во все глотки:

– К фотографу пришли китайцы (много китайцев) фотографироваться для временной регистрации. Китайце на десятом он подумал: «А зачем их всех фотографировать, если они все на одно лицо? Одну фотку всем и отдам потом». Пришло время получать снимки. Какой-то китаец берет фото, долго смотрит на него и говорит: «Не моя фотография». – «Как не твоя? – спрашивает фотограф. – Но ведь лицо твое?» – «Лицо-то мое, да рубашка не моя…»

Зал – в покатуху!

– В Китае проходил конкурс двойников… ПОБЕДИЛИ ВСЕ!!!

Зал – ну просто в лежку!

Наверное, конферансье это надоело. Похоже, он решил повернуть бесконтрольное веселье в несколько более интеллектуальное русло. Черт его китайский знает, почему он избрал для этой цели байкера-репортера?!

– Малядой силавек, – обратился он к Герке, – неузели вы не будете усяствовать?

– А почему? – ухмыльнулся Герка. – Запросто! Причем могу даже в стихотворной форме.

Он встал и рубанул в полный голос:

 
Мы сообщаем вам о вопиющем факте:
На берегах Амура, средь родных полей,
Подвергся мирный наш, простой советский трактор
Обстрелу шестерых китайских батарей.
 
 
Услышав дикий рев китайского десанта,
Наш мирный тракторист (по званию старлей)
Ответил на огонь таким могучим залпом,
Что уничтожил шесть китайских батарей.
 
 
А после, слив бензин и запустив реактор,
Он быстро допахал гречиху и овес.
Поднялся в небо наш простой советский трактор
И улетел обратно в свой родной колхоз.
 
 
А в интервью со спецсотpyдником редакции
Наш бригадир сказал, как будто невзначай,
Мол, в случае другой подобной провокации
На поле вместо трактора мы выпустим комбайн.
 

Мгновение в зале царила тишина, потом ка-ак грянуло изо всех углов:

– Даешь Даманский! Даманский – русский остров! Родной земли ни пяди! Уссурийский остров – России! Катитесь на хрен, узкоглазые-желтопузые!

Незабытые времена пограничных заслонов у Гродекова, бесконечных провокаций и самой кровавой – на острове Даманский, обиды на правительство, которое щедрой рукой откроило кусман русской территории вместе с Уссурийским островом ненасытному соседу, мигом воскресли в памяти присутствующих, и выражение лиц немедленно изменилось. Хмельная жажда дальневосточного реванша заиграла во взорах, обращенных к конферансье и официантам. И уже кто-то за столиком в углу реванул во весь голос, несколько видоизменив исторические реалии, но все их глубоко имея в виду:

 
– На траву легла роса густая,
Поплыли туманы широки.
В эту ночь решили китаезы
Перейти границу у реки.
 

И зал дружно подхватил – ну вот как будто репетировали по меньшей мере неделю:

 
– Мчались танки, ветер поднимая,
Громыхала грозная броня.
И летели наземь китаезы
Под напором стали и огня.
 

– Ох, Герка, – с радостным ужасом пробормотал Венька, – а ведь ты, кажись, спровоцировал международный скандал!

Герка и сам уже спохватился, что дело очень даже может кончиться если не международным скандалом, то международным мордобоем – факт. И в это время…

В это время бамбуковые шторки разлетелись с деревянным стуком, и в зале появилась высоченная полная китаянка, набеленная и нарумяненная, с высокой прической, утыканной нефритовыми шпильками. Одета она была роскошно… впрочем, мы уже описывали это пальто, и этого горностая, и сумку и сапоги из, очень может быть, кожи баснословной белой змеи.

– Вань бадань, – пропела она на высоких нотах, с презрением глядя на конферансье. – Бэнь дань! Ни цюй ба!

И властно махнула рукой. Конферансье из желтого сделался белым.

– Смотри! – прошипел Венька. – Да ведь это же наша Сунь-куда-то-что-то! Что она ему сказала, отчего он так стушевался?

– Она сказала, что он мудак и сумасшедший, и предложила отправиться погулять, – перевел Герка, давясь смехом. – Для китайцев это то же самое, что на три буквы послать. Слушай, интересно, что она задумала?

Между тем Сунь Банань – а то была она, кто же еще? – пробралась на эстраду и взяла микрофон. А потом на своем очень чистом и правильном русском (приятели сразу вспомнили, как еще во время скандала в редакции поразились тому, что столь одиозная фигура говорит по-русски вообще без акцента) поведала собравшимся такой анекдот:

– Одной женщине подруга рассказала, как она была в Китае и какие китайцы неутомимые в любви. Ну, и та загорелась, взяла путевку, приехала в Китай. Познакомилась там в первый же вечер с китайцем, он ее привел в свою квартиру, легли в койку… Только китаец кончил, как вдруг прыгнул на пол, издал звериный вопль, кинулся под кровать, выскочил с другой стороны и опять на женщину. И по новой… Кончает, прыгает на пол, вопль, под кровать, оттуда – и снова… Три раза, четыре, пять, шесть! На восьмой раз и женщина завелась – тоже прыгнула на пол, завопила, кинулась под кровать… А там девять китайцев.

Ну, что тут содеялось в ресторане! Даже Герка со своим летающим трактором не имел такого сокрушительного успеха.

– Браво! – орали со всех сторон и били не только в ладоши, но и кулаками – в стол. – Бис! Мадаме китаезе – первый приз!

– Согласен, согласен, тисе, тисе! – выставил вперед ладони конферансье. – Цзунцзиндэ победиля! Она мозет целый месяц обедать в заведении бесплатно. Как ваша имя и фамилия, цзунцзиндэ?

– Да пошел ты на х… – ухмыльнулась победительница. – Фамилия моя Сяо. Начальство надо знать в лицо, как говорят русские. Забыли, кому эта харчевня принадлежит? Мне! Когда захочу, тогда и буду тут есть, и сколько захочу, понятно?

И под хохот зала вышла вон.

На конферансье грустно было глядеть. Понурый ушел он со сцены, и все постепенно опять вернулись к еде.

– Слушай, как он ее назвал? – теребил Венька приятеля. – Почему она эта… как ее… цэцудзе?

– Цзунцзиндэ – уважаемая, – ухмыляясь, перевел Герка.

– А Сяо тут при чем? Она же мадам Вторушина?

– Сяо очень даже при чем. Я так понимаю, это китайский вариант ее фамилии. В переводе означает – вторая. Когда я был пацанчиком, у меня была книжка «Уточка Сяо Лю». Я ее ужасно любил, миленькая такая сказочка.

– Значит, ее фамилия Сяо? – озадачился Венька. – А я думал, Сунь…

– Да какая тебе разница? Ешь, пельмени остынут! – подтолкнул его Герка, и друзья вновь принялись за еду, благо, после такого хохота аппетит усилился. Они больше не вспоминали ни об анекдотах, ни о конкурсе, ни о Сунь Банань, ни о том, какая у нее фамилия… да какая разница, в самом деле?!

А между тем именно в то самое время был убит Евгений Вторушин. Но об этом им еще предстояло узнать.

* * *

– Мамочка, ну давай еще подождем… давай еще постучим туда, это тот самый коричневый дядька был, я тебе точно говорю!

Девочка захлебывалась слезами.

– Верочка, уже поздно, – отвечал измученный женский голос. – Может, завтра? Утром папа из командировки вернется, мы с ним сходим и…

– Завтра? – испуганно воскликнула девочка. – Да он до утра Тишу сожрет!

– Господи, Верочка, что ты такое говоришь? С чего ты это взяла?!

– Ага, говорят, что китайцы кошек и собак едят!