355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Прудникова » Последний бой Лаврентия Берии » Текст книги (страница 9)
Последний бой Лаврентия Берии
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 18:32

Текст книги "Последний бой Лаврентия Берии"


Автор книги: Елена Прудникова


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Хрущев зло кинул ложечку в стакан, отозвавшийся нежным звоном.

– А ты меня не подкалывай, Вячеслав…

– Михайлович, – подсказал Молотов.

– Ну, пусть будет Михайлович, раз по-товарищески не хочешь, – согласился Хрущев. – Не подкалывай. Сейчас каждое лыко в строку. Или хочешь, возьми слово, выйди да расскажи, мол, Лаврентий был ангелом небесным, а мы, мерзавцы, его убили. Что? Не хочешь? Ну, тогда и нечего разбирать, кто из нас на кого орал. Все равно Ульбрихт не придет и не опровергнет. Это ты у нас чистоплюй, ничего, кроме того, что Лаврентий не ту подпись поставил, и привести не мог.

– Так ты распиши, Никита, кто из нас что конкретно должен сказать, а то у меня фантазии не хватает, – все так же язвительно ответил Молотов. – Мне затруднительно придумывать несуществующую вину.

– А то ты этим раньше не баловался! – окрысился Хрущев.

– Представь себе, не приходилось! – не остался в долгу Молотов.

Маленков сидел в углу и молча пил коньяк, наплевав на все правила – уже отстрелялся! В дискуссии не участвовал, слушал краем уха. Он свое выступление не писал. Хрущев передал ему текст за десять минут до начала пленума, и хорошо, что не раньше, хорошо – не успел он прочесть заранее слова, которые должен был произнести перед членами ЦК. Георгий Максимилианович честно все это проговорил, и теперь в душе у него было пусто и грязно.

– Никита, – подняв голову, окликнул он.

– Ась?! – тут же отозвался Хрущев.

– Лаврентий, может, и орал, и матюгался, не спорю. А как еще с нашими мудаками сладишь? Но попомни то, что я тебе говорю: каким бы ты ни был, ты заведешь страну в жопу. И народ тебя проклянет. Я понимаю, тебе на это быдло насрать, ты за свою задницу дрожишь… но так будет.

– Сам-то хорош! – усмехнулся Булганин.

– И я хорош, – покорно и пьяно согласился Маленков. – Мы все хороши. Только начали все это вы с Никитой. А ты, если не хочешь получить по роже, лучше вообще заткнись, полководец…

– Тихо, не надо, Коля, – взял за плечо поднявшегося было Булганина Молотов. – Георгий, успокойся, не бери все это так близко к сердцу. Я понимаю, Лаврентий был твоим другом. Но ему уже все равно, а нам надо сохранять единство и вести страну дальше. Движения к коммунизму пока еще никто не отменял.

– Это верно, – усмехнулся Маленков. – Никитка, он книг не читает, но вы, Вячеслав Михайлович, вроде бы их в руки берете. Знаете, есть такая книжка – «Пятнадцатилетний капитан». Я ее еще в гимназии прочел. Там в чем суть? Один пират подложил под компас топор, и корабль, в страшный шторм, обогнул Южную Америку. А потом пират топор вытащил, и дальше корабль шел правильным курсом, но уже совсем к другому континенту. Куда мы идем, а, товарищ Молотов?

– Что бы ни произошло, мы идем к коммунизму, – припечатал ладонью по столу Молотов. – И мы не должны считаться с потерями на этом пути.

– «Отряд не заметил потери бойца», – медленно, с расстановкой процитировал Маленков. – Не пробросаешься? Сегодня Лаврентий, а завтра кто?

– Разговоры эти считаю небольшевистскими, – резко оборвал его Молотов. – И рекомендую протрезвиться. Нам пора в зал…

3 июля. Вечернее заседание

Зал слегка похохатывал. Собравшиеся в нем мужчины с удовольствием слушали секретаря ЦК товарища Шаталина, немногочисленные женщины делали вид, будто возмущены, но тоже внимали с интересом.

«Я считаю необходимым ознакомить членов пленума с фактами, которые характеризуют моральный облик Берия. Президиум Центрального Комитета поручил мне в служебном кабинете Берия в Совете Министров разыскать документы, относящиеся к деятельности бывшего Первого Главного управления. Выполняя это задание, просматривая содержимое сейфов и других мест, где могут храниться документы, мы натолкнулись на необычные для служебных кабинетов вещи и предметы. Наряду с документами мы обнаружили в больших количествах всевозможные, как уж там назвать, атрибуты женского туалета. Вот краткие выдержки из описи, которую я хочу огласить. Напоминаю и повторяю, что это в служебном кабинете в Совмине, здесь: дамские спортивные костюмы, дамские кофточки, чулки дамские иностранных фирм – 11 пар, женские комбинации шелковые – 11 пар, дамские шелковые трико – 7 пар, шелковые детские комбинации, еще некоторые детские вещи и т. д., целый список. Мне думается, что того, что я опубликовал, уже достаточно. Нами обнаружены многочисленные письма от женщин самого интимного, я бы сказал, пошлого содержания. Нами также обнаружено большое количество предметов мужчины-развратника. Эти вещи говорят сами за себя, и, как говорится, комментариев не требуется».

В зале оживились.

– Тут у нас не все понимают, что это за предметы мужчины-развратника. Просим уточнить список, – крикнул кто-то справа, ему ответили хохотом.

– Как не стыдно! – взвился неподалеку от сцены женский голос.

– Товарищи! – поднялся Хрущев. – Кто интересуется, подойдите в перерыве и ознакомьтесь. Учтите, здесь присутствуют женщины… Не мешайте докладчику. Продолжайте, товарищ Шаталин.

Шаталин кашлянул, смущенно улыбнулся и заговорил снова.

«Тем не менее для большей убедительности этой стороны дела я зачитаю показания некоего Саркисова, на протяжении 18 лет работавшего в охране Берия. Последнее время он был начальником охраны.

Вот что показал этот самый Саркисов: "Мне известны многочисленные связи Берия со всевозможными случайными женщинами. Мне известно, что через некую гражданку С. (разрешите мне фамилию не упоминать) Берия был знаком (в показании фамилия сказана) с подругой С., фамилию которой я не помню. Работала она в Доме моделей, впоследствии от Абакумова я слышал, что эта подруга С. была женой военного атташе. Позже, находясь в кабинете Берия, я слышал, как Берия по телефону звонил Абакумову и спрашивал, почему до сих пор не посадили эту женщину. То есть сначала жил, а потом спрашивает, почему не сажают в тюрьму?..

По указанию Берия я завел целый список женщин, с которыми он сожительствовал. Впоследствии я этот список уничтожил. Однако один список сохранился, в этом списке указаны фамилии, номера телефонов 25–27 таких женщин. Этот список находится на моей квартире в кармане кителя.

Знакомство с женщинами Берия завязывал различными способами. Как правило, такие знакомства намечались во время его прогулок. Прохаживаясь возле своего дома, Берия замечал какую-нибудь привлекательную молодую женщину. В этом случае он посылал меня, моего заместителя Надарая или сотрудников охраны узнать ее фамилию, имя, адрес и телефон. Таким же путем Берия заводил знакомства и во время поездок по улицам на автомашине. Ездил он, как правило, очень тихо и всегда рассматривал проходивших женщин. Если какая-нибудь из них нравилась Берия, он велел мне установить связь. Если это удавалось, я докладывал Берия и по его указанию ездил за женщиной либо посылал машину, предварительно договорившись о встрече…

Год или полтора тому назад я совершенно точно узнал о связях Берия с проститутками (так он пишет). Он болел сифилисом, лечил его врач поликлиники МВД такой-то. Подпись – Саркисов".

Вот, товарищи, истинное лицо этого претендента, так сказать, в вожди советского народа. И вот эта грязная моська осмелилась соперничать с нашей партией, с нашим ЦК. Этот самый грязный человек пытался внести раздор в ряды нашего Президиума, в ряды Центрального Комитета нашей партии, внести недоверие, то есть нарушить то самое, чем сильна наша партия – единство…»

Заместитель Берии по Спецкомитету Ванников слушал оцепенев. Сердцем он понимал, что происходит, но умом понимать боялся. Рядом сидел какой-то секретарь из глубинки, хмыкал, всхлипывал от смеха, толкал Бориса Львовича локтем в бок.

– Каков, а! Вот что значит наверху. Мне бы так…

– А кто тебе мешает? – не выдержав, огрызнулся Борис Львович.

– Так время откуда взять, – вздохнул секретарь.

Ванников до боли сжал кулак.

– Время, говоришь? Я с Берией работал. Днем придешь – он на работе, ночью – на работе. Если даже у тебя времени нет, то у него откуда?

– А барахло это в сейфе зачем?

– Барахло? А ты уверен, что его Берия в свой сейф положил? А может, сунул тот, кто обыскивал?

– Как прикажешь понимать? – удивленно вскинул брови сосед. – Ты ставишь под сомнение слова секретаря партии?

– Да пошел ты вместе со своим секретарем знаешь куда?

Люди из окружения Берии матерились не хуже своего начальника. Сказав все, что думает, Ванников отвернулся, дискуссию продолжать не стал. Он видел, как в перерыве сосед шептался с каким-то невзрачным функционером из ЦК. Потом к нему подошел Маленков, взял за локоть.

– Борис Львович, голубчик, – просительным тоном сказал Маленков. – Прошу тебя, молчи. Потерпи немного.

– Я записался на выступление, – зло сказал Ванников. – Нельзя же так…

– Тебе слова не дадут. Никому не дадут, кто может сказать хоть что-то хорошее про Лаврентия. Здесь каждое выступление заранее расписано, каждый тезис просчитан. И я тебя умоляю. О себе не думаешь, подумай о проекте, о стране. Спецкомитеты и так у них под подозрением. Им на все наплевать, они думают, мы американцев вместо ракет шапками закидаем.

– А ты уверен, что им наплевать? – тихо, едва слыша сам себя, спросил Ванников. – Почему партийный секретарь искал в сейфе документы Первого управления?[36]36
  Первое главное управление при Совете Министров занималось атомным проектом.


[Закрыть]
И Лаврентий, кстати, самые важные разработки наверх не передавал, только устно Сталину докладывал. Говорил, там слишком много лишних глаз и ушей. Георгий Максимилианович, не знаешь, часом, чьи это глаза и уши?

– Не знаю, – шепнул Маленков. – В том-то все и дело. Могут быть чьи угодно. Послушай, Борис Львович, раз уж такое дело… Кто бы ни пришел в Спецкомитет, чего бы ни потребовал, работа должна идти так, как она шла при Лаврентии. И режим секретности такой же. Ничего конкретного я тебе сказать не могу, но ты ведь работник МГБ, сам понимаешь. Лишнего не показывать никому, даже Хрущеву. И особенно проверяющим из ЦК. Понял? Справишься?

– Справлюсь, – фыркнул Ванников. – Что-что, а режим секретности Лаврентий хорошо поставил. Ну, а еврей грузина всегда поймет. Если бы русские не мешали, не жизнь была бы, а сплошной цимес.

Он повернулся и медленно пошел на свое место. Разговорчивого соседа рядом не оказалось. Оно и к лучшему. Хоть и говорят, что евреи драк не любят, но сейчас Борис Львович был не в том состоянии, чтобы это помнить…

4 июля. Пленум. Вечернее заседание

Одурев от сидения в президиуме, Маленков давно уже не слушал выступающих. И теперь не услышал бы, если б Хрущев не толкнул его локтем. Первый секретарь наклонился к нему, тихонько шепнул:

– Ну вот, ты свое слово сдержал, и мы свое выполняем. Слушай, что говорят…

На трибуне стоял Андреев, один из самых старых членов еще того, сталинского Политбюро.

– Он делал это сознательно, чтобы имя товарища Сталина похоронить, рассчитаться с этим. Я не сомневаюсь, что под его давлением вскоре после смерти товарища Сталина вдруг исчезает в печати упоминание о товарище Сталине.

Андреев говорил, в зале кричали «Правильно!» и аплодировали.

– Это же позор для партии. Раньше чересчур усердствовали, в каждой статье сотни раз повторялось это имя, а потом вдруг исчезло. Что это такое? Я считаю, что это его рука, его влияние, он запугал некоторых людей. Появился откуда-то вопрос о культе личности. Что это за вопрос? Этот вопрос решен давным-давно, миллионы людей знают, какое значение имеет личность…

– Зачем мне это слушать, – сквозь зубы процедил Маленков. – Ты не хуже меня помнишь, это было общее решение.

– Не о том говоришь, – шепнул Хрущев. – Ты слушай, слушай…

– Он хотел похоронить имя товарища Сталина, – продолжал Андреев, – и не только товарища Сталина, но и затормозить ознакомление народа и с преемником товарища Сталина товарищем Маленковым.

– Этим меня купить хочешь? – яростно прошептал Маленков и громко, на весь зал сказал:

– Все мы преемники, одного преемника у товарища Сталина нет.

– Все-таки вы являетесь Председателем Совета Министров, – парировал Андреев, и зал откликнулся, взорвался аплодисментами.

Маленков прикрыл глаза, вспоминая: лето, лесная опушка, бурелом, и он, семнадцатилетний, лежит за пулеметом. И ему до боли захотелось ощутить в руках горячее трясущееся железо и гнать очереди, одну за одной, пока не закипит вода в кожухе пулемета и не кончатся патроны…

5 июля 1953 г. Кремль. Кабинет Хрущева

День за днем слушая пленум, Павел понимал: что-то в этом деле очень и очень не так. Но что именно? Днем, захваченный эмоциональным настроем зала, он аплодировал вместе со всеми. Но все же он был профессионалом и по вечерам, анализируя услышанное и пытаясь вычленить реальные факты, понимал происходящее все меньше и меньше…

Наконец на четвертый день, не выдержав, после вечернего заседания он позвонил Хрущеву. «Приходи ко мне», – сказал тот.

Никита Сергеевич за эти дни осунулся, под глазами пролегли круги. Он поднялся навстречу майору, хлопнул его по плечу и показал в сторону комнаты отдыха.

– Пойдем съедим что-нибудь. Ну как? Политинформации по пленуму читаешь?

– Нет, Никита Сергеевич, – покачал головой Павел. – Не могу я их в академии читать.

– Почему? – нахмурился Хрущев.

– Я слушаю пленум четвертый день, но так и не могу понять, за что Берию арестовали. Ни в чем из предъявленных ему обвинений нет состава преступления. А Строкача за такой донос самого надо на Лубянку – он же чистейшей воды провокатор! Как я выйду с такой политинформацией перед нашими слушателями? Это ведь не швейная фабрика, у нас разведчики…

Хрущев сморщился и цыкнул зубом.

– Так я и думал. Я, по правде сказать, этот пленум на тебе проверял. Ну, а что нам делать, если мы не можем рассказать правду, почему его арестовали? На пленуме хоть свои собрались, но все равно есть чужие глаза и уши, и что мы там говорим, тут же становится известным иностранным разведкам. Но тебе я скажу, так тому и быть. Только вот об этом ты молчи насмерть.

– Все-таки заговор? – спросил Павел.

– Если бы только один заговор, это было бы полбеды, Павлушка. На самом деле все гораздо хуже…

…Вот теперь майор Коротков все понял. Только одного он не мог понять: как после всего услышанного искать в Берии «человеческое»? А ведь надо. «Надо! – сказал ему Никита Сергеевич. – Это твое партийное задание».

– То, что он задумал переворот – это самое мелкое из его преступлений, – рассказывал Хрущев. – Ты бы знал, какие дела этот мерзавец творил. Когда его назначили наркомом внутренних дел, он сказал на пленуме, я как сейчас помню,[37]37
  На самом деле этого никогда не было. Тот пленум, о котором говорит Хрущев, состоялся в июне 1937 года, а Берия пришел в центральный аппарат НКВД в августе1938-го.


[Закрыть]
стоит и говорит так спокойно: «Близится война. И мы должны очистить общество от всех нестойких элементов. От всех, кто может предать. Поэтому я требую, – так и сказал, что требует, – особых полномочий для органов внутренних дел. Мы должны ликвидировать все классово чуждые элементы». Ты представляешь себе – только за то, что человек был когда-то кулаком или сидел в тюрьме, – а может, они, эти люди, давно исправились и честно работают… Только за это их хватать и без суда, без следствия к стенке. Он до последнего дня молчал о том, сколько народу тогда перестрелял. Но я думаю, миллионов десять точно было. На войне погибло двадцать миллионов, а Берия десять к стенке прислонил. Ты представляешь? А сколько наших товарищей! Он их хватает, велит бить смертным боем, пока не признаются. А если молчат, то приведут жену, дочку, и тут же… ну, ты понял? А то ребенка маленького пытают прямо на глазах. Они признаются – люди ведь живые, – и оговаривают других, а Берия и их велит арестовывать! Товарищ Сталин потом ему уже говорит: «Уймись, дурак! Ты мне всю партию перестреляешь!» Ну, он успокоился на время. А после войны, когда товарищ Сталин был уже старым и больным, снова за свое. Помнишь, был у нас такой председатель Госплана, товарищ Вознесенский? Умнейший человек! Если бы он остался на своем посту, у нас бы все сейчас было – и картошка, и мясо! Умел человек работать. А товарищ Кузнецов, секретарь ЦК? Берия велел МГБ арестовать их, пытать зверски, хуже любых гестаповцев, а потом расстрелять. И еще двести коммунистов, настоящих людей, туда же отправил, а две тысячи рассовал по лагерям на двадцать пять лет. «Ленинградское дело» все это называлось. Он и сейчас всех бы нас перестрелял, если бы его не остановили. Вот за все это, по совокупности, мы его и взяли. Умел зверствовать, умей и отвечать!

– Так вот почему он так уверен, что его бить будут! – вырвалось у Андрея.

– А ты как думал? Неужто он считает, будто мы с ним за мучения тысяч наших товарищей не разделаемся? Дудки! За все теперь ответит. И жизнью, и шкурой своей – всем!

…Павел пришел домой, когда Стефа уже спала. По счастью, Иван Федорович еще не ложился, сидел на кухне, зашивал ботинок.

– Водка есть? – спросил его Коротков.

– Есть, – удивился тот, однако послушно потянулся к столу и достал поллитру. На разговор из своей комнатки вышел и Максим Капитоныч, учитель.

– Что случилось, Паша? – тревожно спросил он. – У вас такой вид, как будто вы с похорон…

– Ничего не могу говорить! – зло бросил майор. – Не имею права.

Однако держать в себе он все это не мог и в конце еще одной бутылки, которую вынес учитель, все же рассказал им о том, что уже четвертый день сидит на Пленуме ЦК, а потом и о встрече с Хрущевым, и о миллионах расстрелянных.

– Только молчите об этом насмерть, иначе мне… – и Павел выразительно провел ладонью по горлу.

– Вот это да… И ни х… себе девки пляшут! – почесал в затылке инвалид. Потом задумался, огляделся, не слышит ли кто, и, понизив голос почти до шепота, просипел: – Слушай, майор. А ты ничего не путаешь?

– Что я должен путать? – стукнул кулаком по столу Коротков. – Что Берия – сволочь?

– Не, с этим никто не спорит. Сам рассказывал, каков он оказался. Но и эти хороши – терпели, терпели… Был бы у меня такой в бригаде, я б ему быстро сказал пару ласковых. Я не про Берию, я про этих врагов народа, которых он стрелял. Ты тогда мальцом был, мог и забыть. А я-то точно помню. Когда все это происходило, наркомом внутренних дел у нас был Николай Иваныч Ежов. Еще плакаты везде висели про ежовые рукавицы, в которые он возьмет всех врагов. Вот только про Берию тогда я не помню, чтоб говорили…

– Ты что же, – рассвирепел Павел, – думаешь, Никита Сергеевич мне врал? Он, уж наверно, лучше тебя знает!

– Паша, – примиряюще положил ему руку на локоть Максим Капитоныч, – товарищ Хрущев, конечно же, врать не станет. Это вы, наверно, не так поняли. Ваня совершенно прав. Я тоже помню, страну чистили при Ежове, а когда Берия пришел, все это уже прекратилось. Кстати, у нас в школе одна учительница, отец у нее генерал, их тоже взяли. Через полгода она вернулась, и отца, говорила, реабилитировали. С ним сам Берия за руку прощался. Они оба живы, можно у них спросить, если хотите…

– Да больно надо! – махнул рукой Павел. – Мне Берия, в конце концов, не сват и не брат, чтобы дела его расследовать. Просто поразило очень… Столько народу перебил – десять миллионов…

– Это у вас тоже, наверное, перепуталось, – по-прежнему осторожно проговорил учитель. – Вот подумайте сами. В войну погибло двадцать миллионов человек, и вокруг нас столько семей, где кого-то убили. Только в нашей квартире двое не вернулись, да Ваня вон протезом стучит. Если бы тогда расстреляли десять миллионов, то это уж как-нибудь было бы заметно. А у нас, я помню, никого не взяли, в двадцать шестой квартире всего одного человека, и то за разбой… Нет, Паша, можете на меня сердиться сколько хотите, но что-то здесь не то…

Впрочем, Павел и сам видел – в этом деле никакие концы с концами не сходятся. Причины он пока не знал, но не зря его учили сначала в разведке, а потом в академии. Он узнает. Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики!

8 июля. Штаб МВО. Бункер. 20 часов

…Он очнулся на своей койке, в глаза светила все та же проклятая лампочка. Над ним склонился врач со шприцем в руке, рядом – прокурор. Не Руденко, а другой, тот, который вел протокол, как его… вроде бы Цареградский.

– Все в порядке, – сказал врач. – С ним можно говорить.

– Гражданин Берия, – наклонился над ним прокурор. – Лаврентий Павлович, вы меня слышите?

– Что вам надо? – бесцветным голосом спросил Берия.

– Как вы себя чувствуете?

– Не беспокойтесь, не сдохну, – он отвернулся к стене, от света и от людей.

– Ладно, тогда мы уходим. Доктор оставит вам лекарство, если почувствуете себя плохо, примете сами. Вот таблетки, вода, а это нитроглицерин и хлеб.[38]38
  В то время капли нитроглицерина капали на хлеб.


[Закрыть]
Справитесь?

Поднимаясь, прокурор вдруг быстро сжал его руку. Берия стиснул зубы, глотая подкативший к горлу комок. Да уберетесь вы все сегодня или нет? Он сделал резкое движение и замер, останавливая внезапное головокружение. Только бы эти не заметили, иначе они не уберутся никогда. И неба он сегодня после допроса не видел…

На допрос его вызвали днем. Руденко был явно доволен, словно кот перед сметаной, – сейчас замурлычет. Он прохаживался по кабинету, улыбаясь, разглядывал стоящего перед ним Берию. Наконец остановился и заговорил:

– У меня для вас, Лаврентий Павлович, есть интересная новость.

– Что, Хрущев оказался американским агентом? Тоже мне новость…

– Я тебе впредь рот затыкать буду! – рявкнул Руденко.

– Тогда зачем водить на допросы? – пожал плечами Берия и замолчал.

Никогда в жизни он так себя не вел. Не видел смысла в позерстве. Нелепая и напрасная трата времени. Но проведя столько допросов, он, как оказалось, многому научился у своих подследственных. Теперь эти знания понадобились и, будучи востребованными, проявились.

Руденко, сделав еще пару кругов по кабинету, успокоился и снова перешел на «вы».

– У меня есть распоряжение ознакомить вас с весьма интересными материалами. Вам, может быть, неизвестно, но на этой неделе прошел Пленум ЦК, посвященный разоблачению врага народа Берия, – он плюхнул на стол кипу напечатанных под копирку листочков бумаги и положил сверху пенсне. – Ознакомьтесь. Мешать не буду.

…Он знал, конечно, что Хрущев станет проводить пленум, на котором постарается его утопить. И примерно представлял себе, как будет выглядеть этот партийный форум. Но одно дело представлять, а другое – прочесть стенограмму, кожей почувствовать единодушное осуждение со стороны тех, кто еще месяц назад сидел с ним за одним столом на многочисленных заседаниях, с кем они могли ссориться и мириться, но работали толково и конструктивно. И какое осуждение… Первая мысль была – что это руденковская фальшивка. Но, вчитываясь в стенограмму, он понял: нет, не фальшивка. Из этих строчек словно наяву вставали лица выступающих, он слышал их голоса, их неповторимую манеру выражаться, у каждого свою. Подделать такое невозможно, но и объяснить – тоже…

Ладно, Георгий в себе не волен, у этих вся страна в заложниках. Но все же… «Я уж не останавливаюсь на моральном облике Берия. Пленум должен знать, что в лице Берия мы имеем преступно разложившегося человека. Я подчеркиваю: преступно разложившегося… Президиум ЦК единодушно признал необходимым действовать быстро и решительно, с тем чтобы раз и навсегда покончить с язвой и гнилью, отравляющей здоровую атмосферу сплоченного и монолитного ленинско-сталинского коллектива». Георгий, товарищ дорогой, неужели и этого требовала страна?

Ну а Молотов? Вячеслав Михайлович упрям, как сто ишаков, упрется – с места не сдвинешь, а повидал столько, что не запугаешь. И ведь ничего не сказал конкретного, лепил какую-то ахинею, но – осудил: «Первое, что для себя мы должны сказать: Берия – агент, классовый враг. Какие силы могли поддержать вонючего клопа – Берия? Какие внутренние силы могли поддержать эту мразь в нашем Советском Союзе? Он отравлял атмосферу, он интриговал. Не всегда ему верил товарищ Сталин, особенно последнее время мало ему верил… Капитализм в тревоге за свою судьбу и он ищет, где найти такое гнилое место, такого человека, который может быть провокатором, предателем, продажной шкурой, но только выполнять этот заказ, такую щелку иметь в Советском Союзе. Вот эту работу и выполнял провокатор Берия – создать трещину и на этой почве подорвать наш Советский Союз».

Он вспомнил Молотова как наяву: высоколобого, невозмутимого… Когда американцы взорвали в Хиросиме атомную бомбу, Берию назначили руководителем советского атомного комитета. Молотов подошел к нему после заседания ГКО – да, тогда еще был ГКО… Лаврентий находился в том странно раздвоенном состоянии, которое случалось с ним после важного назначения: душа еще протестует, а мозг уже работает, просчитывает варианты назначений и первоочередные действия. Молотов пожал ему руку:

– Не поздравляю, Лаврентий. Назначение каторжное. Ты не представляешь, как я рад, что избавился от этих атомных дел… Но ты не горюй. Ты молодой, сильный, организатор феноменальный, мы все тебе доверяем. Кого и назначать, как не тебя. Справишься!

– Эх, вашими бы устами… – махнул рукой Берия.

– Ничего, ничего, мне со стороны виднее, – усмехнулся Молотов.

С тех пор прошло восемь лет, но Лаврентий мог поклясться – ничего не изменилось. Он такой же, как был, и Молотов такой же. В чем же дело, Вячеслав Михайлович? Нет, тогда вы не лгали, тут ошибиться невозможно. Что могло случиться такого, почему я стал в ваших глазах провокатором, продажной шкурой? Или вы столько лет носили все это в себе?

Каганович: «Мы все видели, что он интриган, что он интригует одного против другого, натравливает одного на другого, но многие из нас считали, что, возможно, это и есть специфические черты характера – склочного, интригующего и подлого…» Лазарь, голубь белый, давно в зеркало смотрелся? Или забыл, как от тебя твои наркоматы плакали? Ну-ка вспомни, как в начале войны ты спихивал вину за бардак в перевозках на кого придется, лишь бы со своей головы? Кого и на кого ты тогда натравливал и с какими последствиями? Но ты не интриган, а борец за правое дело, да…

«Начал он атаку на партию с атаки на Сталина. То, что меня потрясло и поразило, это когда он на другой день после смерти Сталина, когда еще Сталин лежал в Колонном зале, он стал мутить, пакостить. Он изображал Сталина самыми неприятными, оскорбительными словами. И все это подносилось под видом того, что нам нужно жить теперь по-новому…»

Берия до боли стиснул зубами пальцы, вспомнив, как стоял у гроба Сталина. О чем тогда говорили, он попросту не помнил, не до того было – попробуй-ка час за часом смотреть сквозь собственные слезы на эту плачущую толпу. Все-таки Лазарю удалось достать ему до кожи, удалось… И не только Лазарю. Даже не столько Лазарю, сколько совсем другим людям.

Поначалу он довольно спокойно отнесся к выступлению Малышева, бывшего танкового наркома, прозванного в их кругах «князем Танкоградским». Должность заместителя Председателя Совмина надо отрабатывать, а должность эта нужна для дела. Главное – сохранить их комитеты, остальное неважно. Но все же… «Мы, министры, знали, что идешь в кабинет министром, а как выйдешь обратно – не знаешь, может быть, министром, а может быть, в тюрьму попадешь. Метод был такой: стукнет по голове, выйдешь, качаешься». Ну что ты врешь, друг мой! Ну скажи, кого из вас я посадил? Из тюрем вытаскивал, бывало дело, а сажал кого? А с чьей подачи ты стал заместителем предсовмина? Хрущев тебе, что ли, назначение пробивал? Но в чем-то он прав: надо было вести себя аккуратней. Это все война приучила, когда день за днем, год за годом – давай, давай, все для фронта, все для победы. Ну не то чтобы он все время на них орал, как диспетчер на заводе… а ведь он и был диспетчером на огромном заводе, попробуйка сохрани при такой жизни хорошие манеры. А Берия знал по реакции других людей – его выволочки действительно производили сильное впечатление. Ну а другие – лучше, что ли?

«Многие из нас видели, как Берия буквально с каждым днем, особенно после смерти товарища Сталина, все больше и больше наглел и распоясывался. Он безжалостно давил своим высоким положением на людей. Берия безапелляционно командовал, диктаторствовал, он оскорблял, заглушал людей, в том числе министров и членов ЦК. На каждом шагу он подчеркивал свою власть…»

Берия опустил голову на руки и глубоко задумался. Нет, Малышев всегда знал, что говорит. Может, и прав «князь Танкоградский»? Он сам ощущал только нечеловеческую работу и чудовищную ответственность, не до амбиций было, – но со стороны это могло выглядеть иначе. Он так старался не оскорбить и не обидеть нижестоящих, что на равных его уже не хватало. Но почему ты не сказал мне этого тогда?

И то же говорит человек, с которым не считаться он не может – Завенягин, заместитель по атомному проекту: «С самого начала бросалось в глаза главное качество Берия – это презрение к людям. Он презирал весь советский народ, презирал партию, презирал руководителей партии… Если какой-то вопрос связан с его личным авторитетом, с его личным реноме, он к нему проявлял интерес. Если лично к нему вопрос не имел отношения, он старался провалить его… Для Берия не было ничего святого. Каждый работник имел у него эпитет, которых у него был запас. Он не мог назвать ни одного человека, которого бы уважал… С точки зрения того, чтобы понять вопрос, вникнуть в суть дела, – я бы сказал, туповатый был человек. Без лести членам Президиума ЦК могу сказать: любой член Президиума ЦК гораздо быстрее и глубже разбирался в вопросах, чем Берия. Берия в этом отношении был исключением. По своей тупости он не мог вникнуть в дело…»

Берия читал и читал, оглушенный. Этот человек столько лет был рядом, виделись чуть ли не ежедневно, и он все эти годы так о нем думал и с этим жил! А ведь в глаза никогда и ничего не говорилось, все в себе, в себе… Да что же это за существа такие – люди!

Выступления лежали разрозненно, и то, которое его дожало, оказалось в самом конце, хотя прозвучало почти в начале пленума. Багиров. Берия и сам не смог бы сказать, почему это рядовое, достаточно сдержанное выступление ударило так больно. Может потому, что говорил это человек, с которым они вместе начинали Азербайджанскую ЧК? Или потому, что он с Кавказа, хоть и азербайджанец?

«Без преувеличения надо прямо сказать большое спасибо Президиуму Центрального Комитета партии за то, что этого типа разоблачили и посадили, а это не так легко было. Выступления здесь, на пленуме, членов Президиума с исчерпывающей полнотой и бдительностью раскрыли лицо и подлинные методы вражеской работы этого международного провокатора, авантюриста большого масштаба Берия. Берия – этот хамелеон, злейший враг нашей партии, нашего народа – был настолько хитер и ловок, что я лично, зная его на протяжении тридцати с лишним лет до разоблачения Президиумом Центрального Комитета, не мог его раскусить, выявить его настоящее вражеское нутро…»


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю