Текст книги "Гарсоньерка"

Автор книги: Элен Гремийон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Эстебан поспешно хватается за легкую заминку в этой неуверенной фразе. Его тон категоричен. Голос звучит твердо. Он приближается к Еве Марии:

– Нет. Разумеется, нет. Стелла не была беременна. Что ты выдумываешь?

Ева Мария раздражается:

– Да как ты можешь быть в этом уверен?

Эстебан размышляет.

– У нее… у нее не было парня.

– Откуда ты знаешь?

– Она бы мне сказала.

– Ты в самом деле думаешь, что сестра рассказывает брату все?

Эстебан не отвечает. Ева Мария этим пользуется:

– Ты прекрасно знаешь, что в определенном возрасте появляются секреты, появляются там, где прежде безраздельно царил сговор между детьми, где само слово «секрет» существовало лишь тогда, когда им делились… У Стеллы – она же была на два года старше тебя, а это меняет все! – могли быть секреты, о которых ты и не догадывался.

Эстебан перебивает мать. Таким тоном, будто вдруг повзрослел.

– Если у нее и были секреты, то не от меня.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Хочу сказать, что Стелла не была беременна, только и всего.

– А я вот думаю, что вполне могла.

– Нет. Перестань выдумывать невесть что.

– Ничего я не выдумываю.

– Именно что выдумываешь, к тому же есть конкретная причина, по которой Стелла не могла быть беременна.

– Это какая же?

– Очень простая.

– Какая?

– На самом деле хочешь узнать?

– Да.

– Стелле нравились девушки. Вот. Ты сама хотела услышать.

Ева Мария воспринимает это сообщение так, словно оно ничего не меняет. На ее лице появляется кроткая, чуть удивленная улыбка. Стелле нравились девушки. Странно. Еве Марии никогда бы и в голову такое не пришло, жаль, что она об этом не знала, что не догадывалась. Но здесь нет ничего страшного, действительно ничего страшного, это доказывает, насколько ее дочь была свободна, а об этом она знала и так. Ева Мария проводит большим пальцем по ямочке, впадинке на подбородке. Ложе для вишневой косточки. Ложе для девушек, думает она. Оттого что она внезапно узнала о Стелле нечто новое, ей смутно кажется, будто та еще жива. Ева Мария закрывает за собой дверь. Эстебан прислоняется к стене. Он чувствует облегчение. Ева Мария восприняла сообщение так, словно оно ничего не меняет. Но ему-то понятно, до какой степени эта новость меняет все. Она помешает Еве Марии делать то, что в ином случае она непременно бы делала. Смотрела бы на каждого четырехлетнего ребенка, как будто он – ребенок Стеллы. Терялась бы в догадках. И пропала бы. Нет, нельзя, чтобы его мать провела остаток жизни в погоне за пустотой. Или за умершими. Или за плодами своего воображения. Эстебан запускает руку в волосы, откидывает их сбоку, приглаживает сзади. Улыбается, наконец-то расслабившись. Он чувствует облегчение. Он внезапно осознал, что такое сейчас выдал. И как сплутовал. Услышала бы его Стелла, вот бы посмеялась. А он ухватился за первое, что пришло в голову. Когда обступает безумие, очень важно уметь врать. Эстебан только что научился.

Ева Мария наливает себе еще стакан вина. Опускает голову смотрит на стол. Ее взгляд останавливается на магнитофоне. Какую музыку любила Стелла? Надо спросить у Эстебана. Взгляд Евы Марии скользит вдоль черного провода, соединяющего магнитофон с наушниками. Прямо как пуповина. Пуповина от «плеймобиля». Прямо как Рио-де-ла-Плата, которая впадает в море. Ева Мария что-то царапает на страничке раскрытого блокнота. Откладывает ручку. Накручивает на пальцы черный провод. Вытаскивает штекер из магнитофона. Вставляет обратно. Вытаскивает его. Вставляет. Вытаскивает. Сколько уже времени она не занималась любовью? Ева Мария встает. Идет к платяному шкафу. Открывает его. Опускается на колени. Шарит за туфлями. Достает свой коричневый рюкзак. Роется в кассетах. Проверяет надпись. «Мигель». Вот именно. Мигель. Она не помнит имен всех пациентов Витторио, но это имя запомнила. Хотя даже не дослушала запись до конца. Единственная кассета, которую она не расшифровала, духу не хватило, не смогла себя заставить – это оказалось выше ее сил. Ева Мария качает головой. Надо наконец прослушать эту кассету. Целиком. Что останется от долга памяти, если палачи не расплатятся, если жертвы промолчат… и если она не выслушает Мигеля. Она должна собраться с духом. Всегда надо собираться с духом. Надо выпить, ей это поможет. Ева Мария наливает еще стакан вина. Надевает на голову наушники. Берет чистый лист бумаги. Вставляет его в пишущую машинку. Перематывает кассету. Нажимает на «play». Какие уж там игры, думает она.

МИГЕЛЬ

ВИТТОРИО

Мигель? Вот не ждал. Прости, Лисандры нет дома, а ко мне с минуты на минуту явится пациент.

МИГЕЛЬ

Господин Бах?

ВИТТОРИО

Откуда ты знаешь?

МИГЕЛЬ

Потому что это я.

ВИТТОРИО

Как это: ты – Бах?

МИГЕЛЬ

Ну… это тоже я, если так тебе больше нравится, так меня звали тогда, а поскольку я пришел поговорить о том времени, тогдашним именем и назвался. Можно войти?

ВИТТОРИО

Куда войти, в кабинет?

МИГЕЛЬ

Конечно. Ты уже забыл, что я записан на прием?

ВИТТОРИО

Да-да, заходи, пожалуйста. Но… «тогдашнее» имя? Что-то не понимаю…

МИГЕЛЬ

На самом деле настоящее мое имя было тогда «Номер 2137», но если записать его соответствующими латинскими буквами, получится ВАСН. Бах… Невероятно, да? Хотя, может быть, они сделали это нарочно. Да нет, я все же предпочитаю думать, что это Провидение подмигнуло, подало мне знак, помогая продержаться, а не считать это доказательством их ума, к сожалению, они не захотели поставить свой ум на службу поэзии… Странно, что ты не узнал мой голос по телефону. Я был уверен, что узнаешь.

ВИТТОРИО

Ты пугаешь меня, Мигель, я никогда не видел тебя таким нервным. Что происходит? Почему ты пришел ко мне, выдав себя за другого? Надо было прямо сказать, что это ты.

МИГЕЛЬ

Я подумал, будет легче, если тебе расскажет об этом господин Бах.

ВИТТОРИО

О чем «об этом»?

МИГЕЛЬ

Обо всем, что там произошло. Хоть однажды рассказать тебе об этом. Тебе. Чтобы научиться об этом рассказывать. Я уже рассказывал самому себе – сначала мысленно, потом вслух, все это я уже проделал, превратил ужас в повествование, навязал ему обязательную для изложения форму, нашел подходящие слова… ну, то есть, те, которыми точнее всего можно описать то, что мне представляется, и даже как-то определиться с хронологией… Это оказалось труднее всего – расположить страх в хронологическом порядке, выстроить последовательно элементы, поступки, события, которые до тех пор накладывались друг на друга многослойным ужасом, все существовало вне времени, обрушивалось разом, и мне надо было заново ввести туда время, это свойственное человеку понятие, ведь оно исчезает там, где правит бесчеловечность… Но я с этим справился, я все уже сделал – сам, без посторонней помощи… а теперь мне необходимо повторить это в чьем-то присутствии, проговорить при ком-то эту историю, наполненную словами и замешанную на хронологии, и тогда это сделается наконец более естественным, так я себе сказал, ведь это словно музыка, которая звучит у тебя в голове, – сначала нужны ноты, надо искать те, которые ты слышишь, найти их, и потом, после, надо, чтобы кто-то их услышал, иначе все это ни к чему, что толку замыкаться в себе, бесконечно мусоля одно и то же… Страх, неспособность излить все это в чужое ухо не уходили, я долго выбирал кому рассказать и вдруг вспомнил о тебе. Ты мой друг, и потом, это же твоя профессия. Я уверен, ты, Витторио, сумеешь мне помочь. Мне надо научиться об этом рассказывать. Я хочу всю жизнь об этом рассказывать, и не для того, чтобы в этом замкнуться, а для того, чтобы освободиться. Ты меня понимаешь? Ответь мне, ты согласен вести себя так, будто я твой пациент? Один раз. Один-единственный раз. Согласен?

ВИТТОРИО

Да, да, конечно. Я отменю следующие сеансы, освобожу всю вторую половину дня, нам никто не помешает.

МИГЕЛЬ

А вот этого как раз не надо! Наш разговор не должен ничего менять, а главное – не должен стать важнее твоих разговоров с другими пациентами, иначе станет только хуже. Понимаешь? Я тренировался и обещаю: это займет не больше времени, чем любой твой обычный сеанс.

ВИТТОРИО

Отлично. Как ты хочешь, так и сделаем. Хочешь, чтобы для начала я задал вопрос?

МИГЕЛЬ

Ни в коем случае. Я хочу справиться с этим сам. Без разбега. Потому что если я начну ждать вопросов, никому этого так и не расскажу. Просто невероятно – большинство людей вообще не задают вопросов, можно подумать, любопытство даровано только детям. Тебе так не кажется? Нет, конечно, тебе не кажется, тебе и не может так казаться, ты-то, в силу профессии, задаешь вопросы, нет, даже не так, ты всю жизнь только и делаешь, что задаешь вопросы… но подумай хорошенько и скажи – а другие люди задают тебе вопросы? Мне – нет. И, откровенно говоря, меня поражает эта немота, это обыкновение принимать все, что нас окружает, без вопросов. А вопросы даже смущают! Как, впрочем, и улыбки – мы тут же начинаем думать: а этому чего от меня надо? Злимся, подозреваем человека в каких-то дурных намерениях, жалуемся на бесцеремонное вмешательство… Но у тебя-то, по крайней мере, профессия, можно сказать, питается вопросами, и это хорошо. Это хорошо. Тебе нравится твоя профессия, Витторио?

ВИТТОРИО

Да.

МИГЕЛЬ

И мне моя нравится, нет, даже не так, – я люблю свое дело больше всего на свете. Это хорошо – любить свое дело больше всего на свете, но это всегда плохой знак. Сейчас я хотел бы больше всего на свете любить Мелину.

ВИТТОРИО

Знаю.

МИГЕЛЬ

Слежка делалась все более назойливой, они ходили группами из четырех-пяти человек, молодые, года по двадцать два – двадцать четыре, иногда я на улице оборачивался, показывая, что все понимаю, спрашивал, который час или даже напрямую – неужели им больше нечем заняться? Я не боялся, думал, моя известность помешает им действовать, слишком уж тяжелыми могли быть политические последствия. Но в тот вечер я заметил, что на крыше соседнего дома суетятся люди в штатском, понял, что готовится нечто серьезное, позвонил друзьям, сказал: если завтра в семь утра не подам признаков жизни, надо побеспокоиться о моей судьбе, – и тут телефон отключили. Дальше пришлось звонить от соседки, которая согласилась помочь. Я немедленно связался с посольствами Франции, Германии, Канады, Соединенных Штатов и Бразилии, но никто не захотел рискнуть, везде отвечали одинаково: единственное посольство, которое могло бы вмешаться, – это аргентинское. То есть мне предлагали обратиться к моим палачам. Пока я звонил в посольства, перед домом остановились два «фиата» с вооруженными людьми. В конце концов они пошли на штурм, я не оказал сопротивления, меня потащили в армейский грузовик, который ждал на углу, и начали пытать уже по дороге, пока везли. А там, на месте, отвели в комнату, на двери которой была табличка «Секретариат государственной разведки», и это были единственные слова, какие я прочел за долгие месяцы. Они сорвали с меня одежду и заткнули мне рот кляпом, они привязали меня к столу, поливали водой, потом пустили в ход электрическую дубинку, потом взялись за мои руки… они не переставая твердили: «Ты больше не будешь играть на рояле, ты выйдешь отсюда жалким ничтожеством. Ты, с этой твоей улыбкой и твоим роялем, хуже герильеро[17]17
  Герильеро (от исп. guerra – война) – участник вооруженных групп сопротивления в странах третьего мира.


[Закрыть], потому что внушаешь черни, будто она имеет право слушать Бетховена. Ты – предатель своего класса, и мы заставим тебя очень дорого за это заплатить. Мы тебя уничтожим». Закончив, они отвязали меня и оставили лежать на полу, воды не дали, кровь из прокушенного языка лилась в глотку, но кровь жажды не утоляет. Потом меня заперли в темной подвальной камере и не кормили. Там было холодно и сыро. Спали мы по двое на бетонных скамьях. Одеял не дали. Мочиться и делать все остальное приходилось на пол. Они пытали меня каждый день. Казалось, придумывать всякий раз новые способы – для них дело чести, но слова были всегда одни и те же: «Ты больше никогда не сможешь играть на рояле, никогда». Для них по-прежнему главным оставались мои руки, кисти рук. Других подвешивали за ступни, а меня – за запястья. «Любишь слушать музыку, да? Любишь музыку? Ну так послушай вот эту». И они, сразу несколько человек, очень сильно били меня по ушам, мне казалось, уши сейчас оторвутся, я слышал треск хрящей, они грозили проткнуть мне барабанные перепонки. Я ничем не мог их остановить. Никакой информации от меня не требовали, да у меня ее и не было, у меня ничего для них не было, они просто хотели меня наказать, сделать больно, хотели меня уничтожить. Я ни разу никого не видел. У меня на глазах были вата, повязка и капюшон. Я совсем ничего не видел. Я слышал, я слушал, и я насчитал примерно двадцать четыре разных голоса. Я узнавал палачей на слух, по голосу, по тембру: тенора, баритоны, сопрано… Там и девушки тоже были. Я различал французский и немецкий акцент. Я различал палачей и тех, кто указывал им, какие вопросы задавать, вероятно, это были эксперты-психологи, специалисты по допросам политических заключенных. Все время поминали фашизм. Однажды два молодых офицера заставили меня повторить раз, наверное, пятьсот: «Доктрина фашизма – самая прекрасная доктрина, какую создал человек». Они требовали: «Громче. Громче. Пропой эту фразу. Давай-ка, положи ее на музыку». Иногда они устраивали учебные пытки, учили на мне новичков, как надо пытать, потому что пытали все, это входило в систему подготовки. В такие дни прижигали сигаретами, рвали волосы на лобке, я слышал: «Ну давай, прижми сигарету, да прижми как следует, бля, что ты его балуешь, вот рохля, смотри, как надо…» И сигарета втыкалась мне в щеку. Они рвали мне кожу на руках щипчиками для эпиляции. Рана каждый день расширялась, она гноилась, я ее зализывал, как собака, надеясь продезинфицировать. «Вы все для нас тут – мешок с дерьмом!» Они хотели меня уничтожить, но я сделал открытие: если очень сильно сосредоточиться, меньше чувствуешь боль, – и старался думать о технических проблемах пианизма, а иногда пытался мысленно проиграть ту или другую вещь или услышать, как поет ее Мелина… знал бы ты, как помогала мне держаться под пытками мысль о жене! И еще мне помогали уловки, которым обучаешься в этом аду. Я орал как ненормальный, когда было не так уж больно, а когда больно – хранил молчание, но они-то, выбирая, куда ударить, прислушивались к моим крикам. И все же очень скоро мои руки утратили чувствительность. Пальцы омертвели. Меня, как всякого музыканта, какой оказался бы на моем месте, стал мучить страх утратить чувствительность рук и пальцев навсегда. Этот страх терзал меня днем и ночью. И я упражнялся, днем и ночью упражнялся. Я не чувствовал собственных пальцев, но не хотел утратить пальцевую память, я боялся забыть расстояние от клавиши до клавиши, и я рисовал на земляном полу фортепианную клавиатуру, не ощущая рук, смотрел, как тяжело пальцы по ней передвигаются, и стирал ее, едва услышав, как открывают дверь.

У меня были огромные провалы в памяти. Когда я пытался мысленно воспроизвести нотную запись, я прекрасно помнил, скажем, двадцать четыре такта, а потом вдруг лакуна, океан… я вспоминал сочинение обрывками, а все развитие темы ускользало. Пальцевая память помогла мне заполнить пробелы… Хуже всего то, что мучители воздействовали на чувство, которое у меня развито сильнее всего, – я был полон звуков, голосов… эти голоса… Я и сейчас не могу от них отделаться – от криков боли, криков ненависти, криков, молящих о пощаде, оскорбительных выкриков и криков, которыми палачи себя возбуждали для пыток. Картин не осталось. Ощущения забываются. Но голоса, эти голоса всегда со мной. Шум был для меня самой страшной пыткой. Каждую ночь они стучали по трубам, эти звуки отзывались во мне, я слышал ноты, диссонирующие ноты, всегда одни и те же ноты, резкие, бездушные, металлические ноты, я уверен, что это было частью их плана – оглушить меня шумом, убить меня шумом, невыносимым, доводящим до безумия грохотом. Логика, психологический расчет. Ты, наверное, этого не знаешь, откуда бы, но психологи, психиатры, психоаналитики работали тогда везде. Они работали с армией, они работали в тюрьмах. Они были нашими надзирателями, они были нашими цензорами. К сожалению, – я не о тебе говорю, Витторио, – твоя профессия иногда бывает бесславной. Хотя, с другой стороны, психологи и психиатры тоже люди, и им не всегда хочется творить добро. Они знали, как нас уничтожить. Они пичкали нас таблетками. Я научился притворяться, будто принимаю лекарства, я даже просил дать мне таблетки, чтобы усыпить подозрения. А потом отдавал тем, кто не мог без них обойтись, у каждого свой способ терпеть муки, и некоторым нужны были лекарства, чтобы выдержать этот ад. А мне, чтобы выдержать, надо было прежде всего не терять контакта с реальностью, для меня невыносимой была утрата представления о времени. Они несколько дней подряд лишали нас пищи, мы слышали, как по коридору катится тележка, не останавливаясь у нашей двери, а потом в какой-то день останавливалась, и мы не знали, почему сегодня, а не вчера или завтра. Всегда один и тот же заплесневелый и полусырой рис с «мясом» – нам они говорили, что это кожа с голов казненных. Случалось, они навещали меня, снимали с глаз повязку и давали мне сигареты, а в другой раз вытаскивали из кобуры пистолет и стреляли совсем рядом со мной, чтобы напугать. Еще одна идея их психологов. У нас не могло быть друзей, «разделяй и властвуй» – они были мастерами этой игры, и мы никогда не знали, кто на самом деле тот или иной узник, друг или враг. Некоторых заключенных они подкупали едой, поблажками или просто обещаниями – и те доносили на других, а нередко и оговаривали. Их методы наказаний были очень изощренными. Это была настоящая лаборатория, они разрабатывали совершенно невероятные способы, индивидуальные и групповые, на всех уровнях. До сих пор не знаю, на чем держалась эта система. Для этого там и были «психологи». Меня они хотели уничтожить с помощью моей страсти, моей профессии. Руки, руки, всегда руки. Я знаю, что примерно так же истязали хирурга. Убить человека, лишив его возможности заниматься страстно любимым делом. За каждым сеансом пыток стоял психолог. Если оставить в стороне французов и немцев, я насчитал пятерых, я узнавал их по голосам и даже не только по голосам – по дыханию. Знаешь, Витторио, если хорошенько прислушаться, у дыхания каждого человека свой особый звук. Я могу узнать кучу людей по тому, как они дышат. А ты слышишь дыхание? Заткни уши, вот так, ты ведь слышишь свое дыхание, да? Так вот, я, если сосредоточусь, слышу дыхания всех вокруг, как ты слышишь свое, когда затыкаешь уши. Когда мне сказали, что Мелина арестована, это была самая страшная пытка. Я старался убедить себя, что это блеф, на который они пошли, чтобы окончательно меня уничтожить. А они угрожали, что будут пытать Мелину в моем присутствии. Я так этого боялся, я делал все, чтобы стать образцовой жертвой, я даже лекарства принимал, даже на время перестал втайне упражняться. И старался представить себе Мелину дома, в безопасности. Но помешать им довести до конца свои садистские фантазии я бы никак не смог. Я ничего не смог бы сделать. «Номер 2137! Встать!» Они привели меня в комнату с табличкой «Секретариат государственной разведки». Усадили на стул и сняли с глаз повязку. И вдруг я услышал музыку. Очень громкую. «Концерт для левой руки» Равеля. Они оставили меня там на все время, пока звучал концерт, и я почувствовал, как меня охватывает безграничное счастье, а потом музыка умолкла, концерт закончился. Они дали мне сигарету, спросили, понравился ли мне этот концерт для левой руки, спросили, какой рукой я держу сигарету, левой или правой, лица у всех у них были закрыты, им, во всяком случае, хотелось послушать концерт еще раз, и они снова включили музыку, еще громче, привязали мою правую руку к столу, а мое туловище – к стулу, они натянули между мной и моими руками черную ткань, я больше не видел своих рук, и привели в действие электропилу, понимаешь, Витторио, – электропилу. «Мы отрежем тебе руки – будешь как Виктор Хара[18]18
  Виктор Хара – знаменитый чилийский гитарист, похищенный, замученный и убитый во время путча в Чили 1973 года. (примеч. авт.).
  Виктор Хара (Виктор Лидио Хара Мартинес, 1932–1973), чилийский поэт, театральный режиссер, певец, танцор, политический активист и член Коммунистической партии Чили, убитый чилийскими путчистами во время военного переворота, организованного генералом Аугусто Пиночетом. Жестокое убийство на превращенном в концлагерь стадионе через несколько дней после переворота сделало Виктора Хару символом борьбы против режима в Чили. Он пел заключенным. В течение четырех дней его избивали, пытали током, ломали руки. Затем отрубили кисти рук, потом проломили голову. Мертвого певца повесили рядом с его гитарой. В 2003 году стадион, где погиб Виктор Хара, был назван его именем.


[Закрыть], а потом убьем тебя». Ты и представить себе не можешь, насколько невыносим этот звук, когда он приближается к твоим рукам. Меня пронизал смертельный ужас. Один из психологов заорал: «Ты больше не будешь тем пианистом, каким был, ты больше не будешь ни отцом своих детей, ни любовником своей жены, ты превратишься в жалкое ничтожество!» Сначала мне удавалось сдерживаться, но, когда визг электропилы стал приближаться, я завопил, в жизни не слышал такого крика: «Господи нет, нет! Бога ради, сжальтесь!» И тут все прекратилось. Тишина. Чудесная. Они, смеясь, развязали меня. Спросили, понравилась ли мне их шутка. Положим, это была не совсем шутка, потому что я и в самом деле уже никогда не смогу быть любовником Мелины, но не это самое страшное. Они смеялись. Они сказали, что они славные ребята, могли бы отрезать мне руку, но предпочли убить мою жену. Не так страшно, правда? Другую жену можно найти, а вот руку – куда сложнее. И потом, в конце концов, это была ее последняя воля: чтобы я остался в живых, остался пианистом, чтобы я мог продолжать играть, – и они эту последнюю волю исполнили. Они не будут гореть в аду, они ведь спросили у Мелины, чего она хочет, пусть сама выберет, «мы убьем вас или отрежем руки вашему мужу», так что она сама захотела, чтобы они ее убили, прямо даже умоляла об этом, не могли же они ей отказать, они такие галантные, а мне по-настоящему повезло с женой… Они смеялись. А потом мне позволили уйти. Вернуться домой. Я думал, там будет Мелина. Я всей душой надеялся, что они меня обманули, что это очередная мерзкая шутка, подсказанная их мерзкими психологами. Я молился, я клялся, что больше никогда не пожалуюсь ни на усталость, ни на плохое самочувствие, что буду каждый день говорить Мелине, как люблю ее… Но, войдя в дом, я почувствовал, что там уже несколько недель никто не живет. Такие вещи чувствуешь сразу – исчезновение Любви из Пространства. Это оглушает. В кухне на столе была еда – наверное, они застали Мелину за обедом. Глядя на слой плесени на помидорах, я понял, что моя любимая мертва. И вот тут я сломался, как ни разу не сломался в тюрьме. Все было продумано, весь этот сценарий сочинили их психологи. Они поняли, что именно это будет для меня самым страшным. Потерять жену. Вот, Витторио, как я тебе и обещал, меньше часа, невероятно, да? Все, что произошло за одиннадцать месяцев, укладывается меньше чем в час. Что ни говори, а слова все умаляют, как ни старается речь быть точной, она никогда не сможет передать расширения времени, ее скорость должна меняться, как у метронома, чтобы сохранить пространство-время действия. Единственное, что в речи хорошо, – она освобождает голос, в остальном ей доверять нельзя. Ты себе представить не можешь, Витторио, что такое потерять жену, если бы ты знал, до чего мне недостает Мелины. Кстати, а как поживает Лисандра? Когда мы виделись в последний раз, она мне показалась безучастной.

ВИТТОРИО

У Лисандры все хорошо.

МИГЕЛЬ

Но уверяю тебя, она и правда показалась мне отсутствующей, чем-то озабоченной. Между вами тоже все хорошо?

ВИТТОРИО

Прекрасно.

МИГЕЛЬ

Как тебе повезло, что она у тебя есть, Витторио, надеюсь, ты каждый день себе это повторяешь?

ВИТТОРИО

Да.

МИГЕЛЬ

Я пришел сказать тебе еще и другое – что уеду из страны.

ВИТТОРИО

Как – уедешь? Что ты такое говоришь?

МИГЕЛЬ

Поселюсь в Париже.

ВИТТОРИО

В Париже?

МИГЕЛЬ

Потом я вернусь, но сейчас должен уехать, мне необходимо уехать подальше, я не могу здесь оставаться.

ВИТТОРИО

Но почему? Ведь все уже закончилось.

МИГЕЛЬ

Однажды я узнал голос. Во время вечеринки. Я закрыл глаза – да, это он, тот же голос. Я бы руку дал на отсечение, и не ищи в этом дурную игру слов. За ужином я не мог говорить. Я не мог оторвать взгляда от своих рук. Оттого, что я услышал голос этого типа, боль пробудилась, руки дергало и жгло, это было ужасно. Я хотел что-то сказать, но не смог, ни единого слова не смог выговорить… Вот тогда, в ту минуту, я и решил научиться об этом рассказывать. И все же кое-что я смог: попросил пианиста уступить мне место у рояля. Я не стал дожидаться, пока все доедят и допьют. Я не мог терпеть, я должен был сделать это немедленно. И я стал играть. «Концерт для левой руки» Равеля. Я играл как одержимый. А закончив, вернулся к столу, сел и снова принялся за еду. Теперь я был спокоен. По крайней мере, стал спокойнее. Я не мог посмотреть ему в глаза, но я хотел показать ему, что ничего у него не вышло. Что ничего он не уничтожил. Но разве ты этого не помнишь? Вы с Лисандрой были тогда на вечеринке.

ВИТТОРИО

Да, в самом деле, я помню тот вечер.

МИГЕЛЬ

Ты не спросишь меня, кто это был?

ВИТТОРИО

Если хочешь, можешь сказать.

МИГЕЛЬ

Я понимаю. Твоя профессия – задавать вопросы. Но не все вопросы.

ВИТТОРИО

Да, в самом деле, не все.

МИГЕЛЬ

А главное – не те, единственной целью которых было бы удовлетворение твоего личного любопытства.

ВИТТОРИО

Вот именно.

МИГЕЛЬ

И все же какая предательская вещь голос. Невероятно, что ты не узнал меня по телефону. Я был уверен, что узнаешь. Я-то твой голос узнал бы из тысячи. Должно быть, все дело в контексте, ничего другого мне в голову не приходит. Ты не ждал, что я появлюсь в числе твоих пациентов, вот и не узнал, и потом, твоя профессия – слова, а не звуки. Я бы тебя сразу узнал, но моя-то профессия – звуки, у каждого свое ремесло… мы все время возвращаемся к этому. Ах да, вот еще что, чуть не забыл, напоследок я должен тебе сказать…

Ева Мария жмет на все кнопки подряд. Без толку. Там больше ничего нет. Кассета прокрутилась до упора. Но в конце концов, этот сеанс продлился дольше, чем обычные сеансы Витторио. И фраза Мигеля осталась незаконченной. Ева Мария допивает вино.

«Но что?., что он еще хотел сказать Витторио? что он чуть не забыл?..»

Ева Мария переворачивает кассету. Ей хочется, чтобы на другой стороне оказалось продолжение. Она не думает о том, что это невозможно. Что Витторио никогда на глазах у друга не вытащил бы кассету из магнитофона, спрятанного в коробке с бумажными платками, чтобы поставить ее другой стороной и только после этого предложить рассказывать дальше. Продолжай, дорогой Мигель, прошу тебя… Ева Мария крутит кассету туда-сюда. Она проделывает это пять раз подряд. Ілупее не придумаешь. Ничего. Ни звука. Никаких голосов. Другая сторона осталась пустой, там нет никакой разгадки. Ева Мария жмет на все кнопки. От ярости. От бессилия и непонимания. Оттого что слишком много выпила. Бутылка пуста. Ева Мария поднимается. Идет в ванную. Шарит по всем шкафам в поисках новой бутылки. Как же она сама не догадалась? Она рыгает и размышляет вслух.

– Эти кассеты… конечно же только психопат мог такое придумать… записывать пациентов это у него осталась привычка от того времени… витторио пюиг собственно говоря я ничего не знаю о нем о его прошлом о его жизни имя и фамилию я ему полностью доверяла всегда надо знать людей которых ты знаешь… но Мигель все раскрыл Мигель давний друг Мигель замученный пытками Мигель вдовец он узнал голос на той самой вечеринке он узнал твой голос витторио пюиг твой баритон… с этими манерно растянутыми окончаниями фраз эстета интеллектуала внимание витторио пюиг будет говорить довольно молчания торжество мысли чистого разума… ну же ева мария думайте как следует ева мария ну давайте же ева мария но тут ты ничего не понял витторио пюиг нет ты ровно ничего не понял… ты думал, что ваш друг Мигель решил одарить тебя подробным рассказом о своих несчастьях но Мигель все раскрыл… он узнал твой голос ты был одним из тамошних психиатров и Мигель это знал он это раскрыл он пришел тебя предупредить берегись витторио пюиг ты свое получишь это был первый этап его мести явиться тебя предупредить… но ты и не пытался читать между строк даже на минуточку а ведь все было ясно тому кто хочет видеть но витторио пюига не предупреждают его почитают ему поклоняются его слушают в молчании… убогий витторио пюиг ты настолько сосредоточен на собственных словах ты не отдаешь себе отчета что речь о тебе… никто не делает выбора стать жертвой ею становятся и все чьи-то жертвы и вот пробил час второго этапа его мести дин дон витторио пюиг мигель отплатит тебе той же монетой… сделает с тобой то же самое что сделал ты или один из твоих сообщников это не имеет значения ты заплатишь он заберет у тебя твою жену как ты или один из твоих сообщников забрал жену у него… жестокость беззаконна дин дон час мести пробил лисандра пюиг открыла она не боится вашего друга Мигеля смотри-ка это Мигель! какой приятный сюрприз! откуда ты взялся? входи! нет витторио нет дома… в кино… хочешь что-нибудь выпить? есть хорошее белое вино они немного поболтают дожидаясь тебя витторио пюиг… дожидаясь пока ты вернешься из кино куда ты отправился совершенствовать свою великолепную общую культуру вместо того чтобы заняться любовью с женой и таким образом извиниться за то что не заметил ее нового платья утешить ее рассмешить чтобы показать что в конце концов ссоры это не всегда серьезно… но ты предпочел уйти ссоры это грубо и пошло особенно когда нельзя убить не правда ли витторио пюиг?.. как поживаешь дорогая лисандра Мигель попросил ее включить музыку как жаль если бы у нее было пианино он бы ей сыграл свою новую вещь… чтобы услышать ее мнение вечер прошел чудесно ее любимое танго? отличная мысль погромче он тоже обожает это танго и потом ему нетрудно было сделать так чтобы она подошла к окну и открыла его может быть для того чтобы увидеть как ты возвращаешься смотри-ка! а вот и витторио пюиг он идет домой мы ему помашем! ку-ку витторио пюиг ку-ку они выглянули ах нет это не он… и тогда он шепнул ей на ухо жаль что ему придется это сделать потому что он хорошо к ней относится но проблема в том что она жена витторио пюига и что витторио пюиг убил его жену ну может не он сам а один из его коллег жестокость беззаконна месть тоже так вот сейчас он ему покажет что такое потерять жену она тогда обернулась потому что не могла поверить что витторио пюиг то чудовище о котором говорил ей Мигель или может быть она знала что витторио пюиг то чудовище но ей не понравилось что Мигель говорит об этом вот так напрямую… как правило никто не осмеливался это сказать как бы там ни было не все ли равно что думает жена витторио пюига шлеп за окно жену витторио пюига за окно и раз и два и три куколка крутится в темноте ночи и пустоте воздуха последнего который она вдыхает… бессмертного воздуха тысячелетий который коснется ее ноздрей и она разобьется бух и он вылетит чтобы отправиться в новый круговорот по другим ноздрям другим трахеям легким бронхам бронхиолам в ноздри мальчика который боялся поцелуя в ноздри девушки которая лучше бы дала ему чем дать ему руку… воздух который помогает жить и в котором умираешь и потом куколка уходит стелла о стелла девочка моя дорогая как ты любила эту песенку… что сделали с тобой эти сволочи? каким способом убивают такую красивую девушку как ты? мне больно стелла где твои маленькие ножки которые так быстро выросли… ах вот они дай мне твои носочки вот так спасибо я сделаю тебе куколок и раз и два и три и уходят… и раз и два и три ты всегда так говорила стелла вернись давай снова все начнем что-нибудь сделаем снова начнем жить стелла снова что-нибудь… не бросай меня так спой со мной стелла спой еще спой со мной почему я тебя не слышу спой стелла спой погромче