Текст книги "Рокфеллеры"

Автор книги: Екатерина Глаголева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Уйти красиво

Гровер Кливленд не выставил свою кандидатуру на новых президентских выборах, понимая, что шансов у него никаких. Кандидатом от демократов стал адвокат и бывший конгрессмен Уильям Дженнингс Брайан. 9 июля 1896 года он произнёс речь в поддержку биметаллизма и против золотого стандарта: «Вы не распнёте человечество на золотом кресте», – попутно обвинив в экономической депрессии промышленных магнатов. Речь нашла широкий отклик у популистов; предвыборная кампания Брайана стала «крестовым походом рабочего класса против богатых». Республиканцы выдвинули ему в соперники Уильяма Маккинли, опиравшегося на бизнесменов, успешных фермеров и квалифицированных рабочих.

Летом, когда оказалось, что за Брайана весь Юг, Запад и частично центр страны, республиканцам пришлось срочно разрабатывать новую стратегию. Избирателям нужно было разъяснить сложные вопросы денежной политики, выставить Брайана фанатиком, а Маккинли – трезвомыслящим спасителем отечества, несущим ему процветание за счёт протекционизма. Глава предвыборного штаба Марк Ханна объезжал финансистов и промышленников с предупреждением: если ничего не предпринять, победит Брайан, экономика рухнет окончательно, а анархисты совсем распояшутся. А для победы Маккинли нужны деньги. Как вы думаете, какая сумма спасёт надежду американской демократии? Согласитесь, торг здесь неуместен. Отлично, можно выписать чек. «Стандард ойл» передала в избирательный фонд Маккинли 250 тысяч долларов; Рокфеллер отослал школьному другу Ханне две с половиной тысячи от себя лично с запиской: «Не вижу ничего другого, что бы мы ещё могли сделать ради нашей страны и нашей чести». Таким образом Ханна собрал три с половиной миллиона долларов, два из которых были потрачены в Иллинойсе с вечно бурлящим Чикаго. Брайану же удалось собрать только полмиллиона – за счёт дельцов, заинтересованных в добыче серебра; финансисты с северо-востока, традиционно поддерживавшие демократов, ему отказали.

Бенджамин Эндрюс, президент Брауновского университета, где учился Джон Рокфеллер-младший, высказался за свободную чеканку серебряных денег – и потерял работу. Генри Демаре Ллойд, в своё время получивший от Эндрюса похвальный отзыв на свою книгу «Богатство против Сообщества», сразу увидел в этом увольнении руку Рокфеллера: тот якобы дал понять членам опекунского совета, что, пока во главе университета стоит Эндрюс, денег от него они не получат. Какие ещё доказательства? Это же очевидно.

Партийные активисты республиканцев устраивали митинги, факельные шествия, распространяли миллионы брошюр с восхвалением Маккинли и нападками на Брайана. Напечатали даже фальшивые доллары с портретом Брайана и надписью «Мы верим в Бога... и остальные 53 цента» – так сторонники золотого стандарта старались доказать, что бумажный доллар будет стоить всего 47 центов, если станет обеспечиваться не золотом, а серебром[22]22
  Шестнадцатого августа 1896 года золотоискатель Джордж Кармак ехал вместе с женой – индианкой из племени тагиш, её братом и их племянником вдоль реки Клондайк. По совету канадского коллеги Роберта Хендерсона они начали искать золото на впадающем в Клондайк ручье Бонанза, который тогда назывался Кроличьим. Нашёл его, возможно, один из индейцев, но родственники решили, что будет лучше, если заявку подаст белый человек. Кармак застолбил четыре участка: два для себя (один полагался ему как награда нашедшему месторождение) и по одному для шурина Скоокума Джима и племянника Доусона Чарли. На следующий день он зарегистрировал их в полицейском участке, и новость быстро разлетелась по долине реки Юкон. К концу августа весь ручей Бонанза поделили на участки, а ещё один золотоискатель обнаружил новые месторождения на одном из его притоков и назвал его Эльдорадо. Началась торговля участками по спекулятивным ценам. До Сёркл-Сити на Аляске весть о найденном золоте докатилась только к Рождеству. Несмотря на зимний холод, люди тотчас устремились на Клондайк на собачьих упряжках в надежде успеть застолбить участки получше. Канадские чиновники уведомили о происходящем Оттаву, однако правительство не уделило их сообщению должного внимания. Настоящая «золотая лихорадка» началась только в июне 1897 года, когда реки вскрылись ото льда.


[Закрыть]. Брайан сосредоточил внимание на колеблющихся штатах, Маккинли же вёл наступление по широкому фронту – и в итоге получил большинство голосов и избирателей, и выборщиков при 90-процентной явке. Марк Ханна, которого журналисты прозвали Доллар Марк, отбил ему телеграмму: «Бог есть. С миром всё в порядке». Вскоре он объявит во всеуслышание, что, пока у власти республиканцы, никакой антимонопольный закон Шермана не будет вставлять палки в колёса американской экономики.

К тому времени Джон Д. Рокфеллер уже отошёл от главного дела своей жизни: паровоз «Стандард ойл» поставлен на прочные рельсы, все механизмы отлажены и прекрасно работают – пусть теперь люди помоложе бросают уголь в топку. Как позже напишет Фредерик Гейтс в книге «Секрет характера и успеха мистера Рокфеллера», бизнес «перестал его забавлять: ему недоставало свежести и разнообразия, теперь он вызывал только раздражение». Ещё 4 июня 1896 года в конце письма Арчболду Рокфеллер приписал: «Буду очень рад в любое время узнавать о любых новостях, важных для дела, если это не слишком Вас обеспокоит или если Вы соблаговолите позвонить мистеру Роджерсу».

Джон Д. в полной мере наслаждался жизнью на природе в Форест-Хилле, где становился совершенно другим – весёлым, общительным, раскованным. Продолжал свои ландшафтные преобразования, устраивал пикники для родных, соседей и близких друзей. Наконец-то он мог жить как «нормальный» человек.

Джон-младший учился на последнем курсе. Его сделали менеджером университетской команды по американскому футболу, и Рокфеллер-старший, никогда прежде не бывавший на футбольном матче, поехал в Нью-Йорк посмотреть на игру между «Брауном» и «Карлайл индианс». Сначала он спокойно наблюдал за действом, но потом пришёл в такое возбуждение, что спустился с трибуны к полю и стал бегать с тренерами вдоль боковой линии – в цилиндре и чёрном сюртуке. Капитан команды поручил одному линейному игроку объяснить ему правила, и уже через пять минут Рокфеллер, гений тактических манёвров, производил впечатление человека, постигшего игру до тонкостей. Над сыном же его постоянно подтрунивали, поскольку он не владел спортивной терминологией. Кроме того, всех по-прежнему веселила его «скаредность». Однажды нападающий попросил у него новую пару шнурков, и Джонни воскликнул: «А куда ты девал ту, что я выдал тебе на прошлой неделе?!»

Чтобы отблагодарить однокурсников за доброту к нему, Джон-младший попросил родителей устроить в Провиденсе танцевальный вечер. Танцы?! Сетти была шокирована. Она договорилась с мужем, что это будет музыкальный вечер: Мендельсон, Бах, Шопен, Лист – ну а потом можно потанцевать. На разосланных приглашениях слово «танцы» было напечатано мелкими буквами в нижнем левом углу. В назначенный вечер у миссис Рокфеллер так разболелась голова, что она ушла к себе в номер и не показывалась оттуда. Рокфеллер-старший, во фраке и в белых перчатках, один встретил три сотни гостей, найдя для каждого любезное слово и улыбку.

Как бы то ни было, совсем не вспоминать о делах не получалось, ведь портфель инвестиций Рокфеллера был просто огромным, и перепоручить Гейтсу решение всех без исключения вопросов он не мог. Однако теперь он уже не вникал во все детали, придерживаясь того самого правила, которое в своё время установил для «Стандард ойл»: не делай того, что может сделать за тебя другой. Когда Рокфеллер оказался владельцем нескольких миллионов тонн железной руды с месторождения Месаби и железной дороги, он столкнулся с группой судовладельцев-вымогателей с озера Верхнего, заломивших немыслимые цены за фрахт. Джон Д., как это уже часто бывало, взял на работу одарённого молодого человека из стана врага – Сэмюэла Матера, зятя Амасы Стоуна из Кливленда.

После десятиминутного разговора с Рокфеллером Матер вышел из дома на Западной 54-й улице с заданием построить за три миллиона долларов 12 грузовых судов, самых больших на Великих озёрах. Больше они не встречались, Матер действовал самостоятельно. Предвидя, что верфи пожелают нажиться на крупном заказе, он сделал вид, будто ему нужно построить только один или два парохода, и объявил тендер. Подрядчики выстроились в очередь, сбивая цену, чтобы заполучить контракт, а потом с удивлением узнали, что контракты заключили с каждым из них. Кроме того, на озере Верхнем построили специальные доки и длинную железную дорогу на опорах, вдающихся в воду на сотню метров. В итоге перевозка руды обходилась Рокфеллеру в 80 центов за тонну, тогда как судовладельцы требовали за тот же объём 4,2 доллара.

Но на этом Матер счёл свою миссию выполненной – управлять построенной им флотилией он отказался. Рокфеллер попросил Гейтса подыскать надёжную фирму, но тот предложил заняться этим делом самим. «Вы что-нибудь понимаете в пароходах?» – удивился Рокфеллер. «А зачем?» – парировал Гейтс. Воту него, например, есть дядя, Ламонт Монтгомери Бауэрс. «Он живёт на севере штата, никогда в жизни не поднимался на корабль. Возможно, он не отличит нос от кормы, а якорь от зонтика; но он умён, честен, предприимчив, энергичен и бережлив». Бауэрс чем только не занимался: торговал мылом, управлял агентством недвижимости в Омахе, держал бакалейную лавку в Нью-Йорке... Через него Джон Д. купил 56 стальных судов и стал владельцем самой большой в мире флотилии сухогрузов. Теперь уже он устанавливал тарифы на перевозку на озере Верхнем, и это побудило Эндрю Карнеги основать соперничающую Питсбургскую пароходную компанию.

В 1896 году пресса распускала слухи, что Рокфеллер намерен построить в Кливленде или в Чикаго огромный металлургический комбинат, создать стальной трест наподобие «Стандард ойл» и вызвать Карнеги на поединок – конечно, в переносном смысле. (Эти двое, похожие, как зеркальное отражение, терпеть не могли друг друга. На Рождество Рокфеллер посылал Карнеги хлопчатобумажный жилет, которыми одаривал своих гостей в Форест-Хилле, а Карнеги ему – бутылку лучшего виски, зная, что Рокфеллер не пьёт). 19 миллионов долларов, вложенных Рокфеллером в месторождение Месаби, как будто говорили в пользу этого предположения. Карнеги, злившийся на самого себя за проявленную близорукость, отводил душу, коверкая фамилию соперника: Рокафеллоу, Горефеллер, Впрокфеллер... Но в декабре 1896 года ему пришлось согласиться на крупную сделку: он пообещал забрать всю продукцию рокфеллеровских шахт (как минимум 600 тысяч тонн руды) по цене 25 центов за тонну и перевезти всё это плюс ещё 600 тысяч тонн руды из собственных шахт по рокфеллеровским железным дорогам и на его судах. Карнеги дал слово не приобретать новые участки на месторождении Месаби-Рейндж и не заниматься транспортировкой железной руды, а Рокфеллер в ответ отказался от мысли о металлургическом комбинате. Союз двух титанов разорил мелких производителей, а за оставшиеся участки Месаби разгорелась настоящая драка. Акции, которые Рокфеллер купил в 1894 году по десять долларов за штуку, теперь поднялись в цене до 50 долларов, а к 1901 году котировались уже по 100[23]23
  Золотые рудники в Монте-Кристо ждала иная судьба. Тамошние дела шли прекрасно до ноября 1896 года, когда железнодорожные пути и туннели повредило и частично смыло наводнением. На следующую осень новое стихийное бедствие нанесло урон самим рудникам, вся прибыль ушла на их восстановление. Постепенно Монте Кристо начал пустеть; блеск золота теперь манил рабочих в другие места, и с началом «золотой лихорадки» они ринулись на Клондайк. К 1907 году Монте-Кристо превратится в город-призрак.


[Закрыть].

Знакомая ситуация... В июле 1897 года Джеймс Корриган подал на Рокфеллера в суд, выставив себя жертвой обмана: якобы в 1895 году его вынудили продать акции за бесценок. Столь продолжительный срок между «преступлением» и своим демаршем он объяснил, прикинувшись простаком: пойди попробуй вручить Рокфеллеру повестку. Но, скорее всего, он дождался, пока акции «Стандард ойл» подскочат в цене до 350 долларов за штуку (Арчболд щедрой рукой раздавал дивиденды). Корриган выставил ультиматум: пусть Рокфеллер либо вернёт ему его акции, либо заплатит за них по 500 долларов. Фрэнк Рокфеллер принял сторону своего друга (а сам при этом занял у брата ещё 130 тысяч). Он появлялся то на Бродвее, 26, то на веранде дома в Форест-Хилле и требовал встречи с Джоном, тот же соглашался принять брата только в присутствии секретаря, чтобы тот записывал их разговор. Суд назначил мировых посредников, которые получили доступ к бухгалтерским книгам «Стандард ойл» и пришли к выводу, что Рокфеллер действовал безупречно. Но, как говорится, осадочек остался. «Джон, никогда не одалживай денег друзьям – это испортит вашу дружбу», – написал Рокфеллер сыну.

В сентябре у него снова возникли проблемы со здоровьем, вызванные, скорее всего, нарушением кровообращения. Доктора настоятельно советовали ему окончательно отрешиться от дел. «Я не считаю себя больным, – писал Джон Д. одному родственнику, – но прислушаюсь к этому небольшому предупреждению, потому что здоровье – прежде всего». Он с Сетти отправился в Покантико, куда к ним приехала беременная Бесси. (Они уже два года жили с Чарлзом в Нью-Йорке, потому что чикагский климат оказался ей вреден; Джон Д. приплачивал Чарлзу тысячу долларов в год, чтобы тот никуда не уезжал). Когда родилась Маргарет, Рокфеллер объявил выходной для всех рабочих, трудившихся в его поместье.

Если Джон Д. верил в целительную силу отдыха, простой пищи и физического труда на вольном воздухе, то Фредерик Гейтс, перенёсший той весной серьёзное заболевание, крепко задумался об уровне развития американской медицины. Это ведь всё-таки наука, не так ли? Летом, отдыхая с семьёй в Катскильских горах, Гейтс прочитал толстенную книгу «Принципы и практика медицины», написанную известным врачом Уильямом Ослером (в 1873 году тот открыл тромбоциты, три года спустя – новый вид глистов-нематод, в 1892-м описал симптомы бронхиальной астмы и «слизистого колита»). Гейтса потрясло, что автор, описывая множество заболеваний, не в состоянии назвать их причину и способен назначить лечение только для четырёх-пяти. (Ослер известен своими изречениями: «Одна из главных обязанностей врача – научить людей не принимать лекарства» и «Опытный врач выписывает одно лекарство от двадцати болезней»). На дворе – конец XIX века! В Париже с 1888 года существует Институт Луи Пастера, в Берлине с 1891 года – Институт Роберта Коха; престиж европейской медицины резко возрос, а чем Америка хуже? Между тем медицинские вузы в США – практически коммерческие заведения, в которых преподают лечащие врачи, а не учёные; для поступления туда даже не требуется иметь соответствующий уровень образования. Доколе же мы будем лечиться наугад, бабушкиными средствами и настоями ярмарочных шарлатанов?.. Об этом Гейтс написал Рокфеллеру, побуждая его учредить научно-исследовательский медицинский институт и поручить это дело Старру Мёрфи. Джон Д. на записку не ответил, но Гейтс уже достаточно хорошо его знал, чтобы понять: Рокфеллер думает[24]24
  Гейтс надеялся основать медицинский институт при Чикагском университете, но Харпер разрушил его планы, объединившись в 1898 году со старейшим в Чикаго медицинским училищем имени Бенджамина Раша. В то время медики разделились на поборников новомодной гомеопатии (приверженцем которой был и Рокфеллер) и сторонников аллопатии (классической медицины), методов которой придерживались в училище Раша. Гейтс же считал лженаукой и то и другое и ратовал за научный подход к медицинским исследованиям.


[Закрыть].

Первого октября 1897 года в подъезд дома 26 на Бродвее вошёл Джон Рокфеллер-младший, недавно окончивший колледж. Поднялся на девятый этаж и занял место за дубовым столом с откидной крышкой в аскетичной и слегка обшарпанной конторе, занимавшейся внешними инвестициями его отца, а также благотворительностью. Тут же работали Фредерик Гейтс, Джордж Роджерс и телеграфистка миссис Татл, в обязанности которой входило, кроме прочего, вскрывать письма с угрозами, а таких было немало. Зарплата молодого специалиста составляла шесть тысяч долларов в год, которые выплачивал его отец. То есть Джон всё ещё был мальчиком, сынком, и это его совсем не устраивало. Он отказался от предложений продолжить учёбу на юридическом факультете или отправиться в путешествие вокруг света: «Я чувствовал, что у меня нет времени ни на то, ни на другое, и если я хочу помогать отцу в делах, чем раньше я начну учиться под его руководством, тем лучше». К тому же они по-прежнему жили под одной крышей. Но не тут-то было: «Отец не обмолвился ни единым словом о том, что мне следует делать в конторе, пока я не начал там работать, да и потом тоже. Более того, он ничего не сказал по этому вопросу другим сотрудникам, насколько мне удалось узнать. Он явно хотел, чтобы я сам выбрал свой путь».

Поскольку Джон не знал ни своих обязанностей, ни своих прав, поначалу он занимался всякими мелочами – например, наполнял чернильницы. Потом начал подписывать бумаги за отца. Отец не возражал, значит, так и надо. Первое поручение, которое Джон-младший получил от Джона-старшего, – проследить за созданием и перевозкой гранитного обелиска для семейного участка на кливлендском кладбище (он был таким громоздким, что пришлось зафрахтовать два вагона). Потом выпускник колледжа Брауновского университета подбирал обои для родительских домов, продавал старые дроги и экипажи, управлял недвижимостью Рокфеллеров в Кливленде. Всё это, конечно, нужные дела, но разве в этом его предназначение? Не за это же платить такие деньги! Между тем отец, как обычно, был прекрасно осведомлён о том, что делается на Бродвее, 26, и часто за ужином, извинившись перед гостями за смену темы, начинал расспрашивать сына, как прошёл день. Его проницательные вопросы и были наставничеством в бизнесе – без принуждения. Кстати, отец и сын часто расходились во взглядах, и Джон Д. уже начинал по-стариковски ворчать: «Мальчики поступают в колледж, а когда приходят оттуда, то всё-то они знают и о бизнесе, и обо всём другом».

По счастью, рядом с Джоном был Фредерик Гейтс; они вместе объезжали железорудные месторождения в Миннесоте и строевые леса на северо-западном побережье Тихого океана, а по дороге, в поезде, разыгрывали скрипичные дуэты. Гейтс приглашал Джона на совещания, вводил в курс разных дел, и уже через три месяца после начала работы Рокфеллер-младший вошёл в правление Чикагского университета. Желая добиться успеха хоть в чём-нибудь, он решил попробовать поиграть на бирже. Чтобы обучить Джона и Альту искусству вложения денег, отец стал давать им взаймы под шесть процентов для покупки ценных бумаг. В первый год Джон заработал несколько тысяч долларов и, как все новички, поверил в свою удачу и стал повышать ставки...

Ему бы следовало проявить осторожность, поскольку перед глазами был дурной пример – дядя Фрэнк. В 1898 году Джон Д. сообщил Уильяму, что Фрэнк теперь ему угрожает, и попросил вмешаться. Долгие увещевания пьяного Фрэнка ни к чему не привели. Тот считал, что раз его брат настолько богат, он просто обязан простить ему все долги. Джон был с этим не согласен. Они в последний раз прошлись вместе по улице, и Джон Д. сказал: «Фрэнк, я всегда был тебе братом». Больше они не общались. Чтобы подчеркнуть, что этот разрыв окончательный, Фрэнк велел выкопать гробы двух своих детей, умерших во младенчестве, и перезахоронить на другом участке кладбища, а не под обелиском, который установил Джон: «Моя кровь не будет покоиться в земле этого чудовища, Джона Д. Рокфеллера». Вскоре после этого Фрэнк с женой и тремя дочерьми перестал быть прихожанином баптистской церкви на Евклид-авеню. Тем не менее он по-прежнему пользовался своей синекурой в «Стандард ойл Огайо», только жалованье ему понизили с пятнадцати до десяти тысяч долларов в год.

А Уильям Рокфеллер воспользовался своими связями в «Стандард ойл», чтобы провернуть крупную спекуляцию. В 1899 году он вместе с Джеймсом Стилманом и Генри Роджерсом тайно приобрёл контроль над компанией «Анаконда» – медными рудниками в штате Монтана. (Ранее контрольным пакетом владели Ротшильды, но в феврале 1898-го они получили конфиденциальное сообщение от одного инженера, предупреждавшего, что запасы меди будут выработаны в течение ближайших двух лет. Они избавились от акций, и компанией завладел сенатор Джордж Хёрст). Ловкая троица приобрела контрольный пакет за 39 миллионов долларов, взятых взаймы у «Нэшнл сити банк», потом преобразовала компанию в новый холдинг, всучила её акции легковерной публике за 75 миллионов и таким образом наварила 36 миллионов прибыли, попутно обрушив бостонский «Глоуб банк», финансировавший конкурирующую горнодобывающую компанию. Ну и кто после этого чудовище?

Если бы Джон Д. вышел тогда на площадь и задал этот вопрос, все тотчас показали бы пальцем на него. 11 октября 1898 года его снова вызвали на допрос в качестве свидетеля, но с намерением обвинить в нарушении закона.

Когда суд в 1892 году вынес решение о роспуске треста, некто Джордж Райс, владелец небольшого нефтеперерабатывающего завода, купил шесть сертификатов «Стандард ойл» и попытался обменять их на акции двадцати компаний, ранее входивших в трест, а ныне самостоятельных. Однако ликвидаторы, в число которых входил и Рокфеллер, отнюдь не торопились пойти с ним на сделку. Пять лет спустя трастовые сертификаты на 27 миллионов долларов оставались непогашенными. Райс заявил об этом генеральному прокурору Огайо Франку Моннетту, сменившему на этом посту боевого Дэвида Уотсона; Моннетт возбудил дело о неуважении к суду.

Допрос Рокфеллера продолжался более пяти часов. Как всегда, невозмутимый, он говорил так тихо, что всем приходилось напрягать слух, и сказал так мало, что на следующий день в «Нью-Йорк уорлд» вышла статья под заголовком «Рокфеллер изображает устрицу». Слышно было в основном адвокатов «Стандард ойл», протестовавших против вопросов, задаваемых их клиенту. Если же отвести вопрос не удавалось, Рокфеллер ссыпался на плохую память: что вы хотите от старика? Сам же он был совершенно уверен, что весь этот балаган судебного рвения в интересах простого народа – всего лишь изощрённый шантаж с целью вытрясти деньги из «Стандард ойл» и что Моннетт в сговоре с Райсом. Когда всё, наконец, закончилось, он выдохнул с облегчением, подскочил к Джорджу Райсу, протянул ему руку и спросил:

– Как дела, мистер Райс? Стареем мы с вами, а? Небось, жалеете, что не последовали тогда моему совету?

– Наверное, надо было, – ответил Райс, глядя на него в упор. – Вы разорили меня, как и обещали.

– Пфф! Пфф! – фыркнул Рокфеллер, уходя.

– Да, вы разорили меня! – не отставал Райс, идя за ним следом. (Надо сказать, что на тот момент он был небедным человеком и явно преувеличивал).

Рокфеллер мрачно улыбнулся, надел цилиндр и ушёл. А вот Джон Арчболд чуть не подрался с одним из помощников прокурора, назвав его лжецом, а Райса – вымогателем.

Моннетт обвинил «Стандард ойл Огайо» в тайной выплате дивидендов держателям трастовых сертификатов после 1892 года; Рокфеллер и прочие члены руководства это отрицали. Тогда Верховный суд штата велел предоставить бухгалтерские книги. Две недели спустя пресса пронюхала, что служащие «Стандард ойл» сожгли 16 коробок с документами. Разразился скандал; представители компании уверяли, что в коробках была макулатура... И тут сам Моннетт заявил, что его пытались подкупить, как в своё время Уотсона: некто явился к нему в офис и предложил 400 тысяч долларов: их положат в сейф, в банковскую ячейку в Нью-Йорке, а Моннетт получит ключ. Адвокаты «Стандард ойл» потребовали назвать имя этого человека; Моннетт, отказавшись, подорвал доверие к себе, потом спохватился и назвал Фергюса Чарлза Хаскелла и... Фрэнка Рокфеллера. Но к тому времени он уже навлёк на себя недовольство бонз Республиканской партии, в особенности сенатора от Огайо Джозефа Форейкера, состоявшего на жалованье у «Стандард ойл» (Арчболд платил ему около 44,5 тысячи в год). В 1899 году республиканцы не поддержат кандидатуру Моннетта на пост генерального прокурора, и через два года он перейдёт к демократам.

Но Рокфеллеру пришлось давать показания ещё и Комитету по промышленности, учреждённому конгрессом. К счастью, поправки к закону о регистрации компаний, принятые тогда же в Нью-Джерси, позволили реорганизовать «Стандард ойл» в холдинговую компанию, объединявшую 19 крупных и 22 мелких предприятия. Хотя Рокфеллеру принадлежало более четверти всех акций, он настаивал, что не будет принимать участие в руководстве компанией (что помогло бы ему избежать ответственности). «Я отказался от любой официальной должности в “Стандард ойл Нью-Джерси” в 1899 году, – рассказывал он позже Гарольду Маккормику, – и попросил занять её моего брата [Уильяма]; но поскольку он отклонил это предложение, а все остальные были очень заняты, меня назвали президентом, хотя эта должность и тогда была, и сейчас является чисто номинальной». Рокфеллер не ходил на совещания, не получал зарплату, а управлял компанией (на долю которой приходилась треть всей сырой нефти, добываемой в Америке, и 84 процента продаваемых там нефтепродуктов) вице-президент Арчболд.

В детстве, теперь уже таком далёком, отец однажды сбросил Уильяма Рокфеллера с лодки в воду, чтобы научить плавать, а потом нырял за ним, чтобы спасти. Теперь то же самое проделал Джон Д. со своим сыном – разумеется, в переносном смысле. Осенью 1899 года Джонни оказался ещё одной мушкой, угодившей в липкие сети пауков с Уолл-стрит. Правда, Дэвид Ламар, который эти сети расставил, впоследствии получил прозвище Волк с Уоллстрит, но действовал именно как паук – исподволь: сначала опутал Джорджа Роджерса и сделал его своим посредником в отношениях с Рокфеллером-младшим. Роджерс, с которым Джон ежедневно встречался в конторе, сообщил ему, что прославленный биржевой маклер Джеймс Р. Кин скупает акции крупной кожевенной компании и предлагает к нему присоединиться. Эти данные Роджерс получил не от самого Кина, а от Ламара, но Джонни не стал проверять и, не переговорив с Кином, купил огромный пакет акций. Но вот он случайно узнал, что Роджерс в обеденное время тайком встречается с Ламаром. Почему такая секретность? У него засосало под ложечкой. Джон велел Ламару прийти в контору, и когда тот появился – красный, возбуждённый, – сразу понял, что его кинули. В самом деле, Кин ничего не знал об этом деле, Ламар же немедленно продавал акции, купленные Джоном. Случилось немыслимое: Рокфеллер потерял почти миллион долларов! Как признаться в этом отцу?

Двадцать третьего июля мать написала ему: «Никогда не забывай, что ты принц, сын Короля из королей, и что тебе нельзя совершить ничего, порочащего твоего Отца или оказаться неверным Королю». Конечно, в последнее время Сетти слишком увлекалась метафорами: уединённая жизнь в узком мирке, отгороженном от внешнего мира глухими стенами благочестия, которые она сама же и возвела, не могла не сказаться на её психике. Тем не менее... «Никогда не забуду своего стыда и унижения, когда я явился сообщить о происшедшем отцу. У меня не было денег на покрытие убытка; мне не оставалось ничего другого». Рокфеллер-старший спокойно его выслушал, задал множество вопросов по каждой детали сделки, но без единого слова упрёка. А потом просто сказал: «Хорошо, я займусь этим, Джон». Сын ожидал взрыва, разноса или хотя бы проповеди о том, куда он катится и что ждёт его в будущем, – ничего подобного. Отец преподал ему урок иначе. Джон Д. достаточно хорошо знал своего сына, чтобы понять: тот и так занимается сейчас моральным самобичеванием; зачем же усугублять? Глупость может сделать каждый, важно уметь исправить положение и больше в него не попадать.

Старея телом, Джон Д. словно молодел душой. Если в юности он ограничивал себя во всём, одевался по-стариковски, избегал развлечений, то теперь словно навёрстывал упущенное. И совсем не кичился своими деньгами – так, по его словам, поступают только дураки. Кливленд тогда охватила настоящая велосипедная лихорадка: как только подсыхала весенняя грязь, по Евклид-авеню мчали сотни ярких тандемов. Рокфеллер накупил себе спортивных костюмов (штаны до колена, гетры, альпийские шляпы), подобранных по цвету, и научился делать разные трюки на велосипеде: запрыгивал в седло с разбега (кто-нибудь должен был держать велосипед), ездил без помощи рук да ещё и раскрывал над собой зонтик. Фредерик Гейтс сам видел, как Рокфеллер тренируется в Форест-Хилле: ездит по кругу, постепенно сокращая радиус. Дорожка к дому была слишком крутой, чтобы по ней можно было подняться на велосипеде. Инженер развёл руками: ничего не поделаешь. «Нет ничего невозможного», – возразил Рокфеллер, засел за книги – и рассчитал нужный угол, после чего торжествующе подкатил на велосипеде прямо к крыльцу.

В 1899 году он отдыхал в Лейквуде, штат Нью-Джерси, и играл во дворе отеля в «подковки» с приятелем, Элайасом Джонсоном, который восхищался его лёгкими и точными бросками. У вас наверняка хорошо получится играть в гольф! «Он посмотрел на меня своими спокойными сероголубыми глазами и ничего не сказал», – вспоминал потом Джонсон. Но он всё же уговорил Джона Д. сделать несколько ударов клюшкой на лужайке за отелем. «И всё?» – спросил тот, забросив три мяча на сотню ярдов[25]25
  Ярд – британская и американская единица измерения расстояния; составляет три фута, или 36 дюймов; равен 91,44 сантиметра.


[Закрыть]. «Да, это всё; но только один человек из сотни смог бы сделать то, что вы сделали сейчас». В Рокфеллере взыграла страсть к соревнованию. «Разве некоторые игроки не могут послать мяч дальше, чем я? – Могут, но для этого нужно много практиковаться». Тогда Рокфеллер решил разыграть свою жену. Он стал брать уроки у профессионального гольфиста Джо Митчелла, который приходил в отель. Как только помощник-кэдди делал знак, что идёт Сетти, Джон прятался в кустах. Через несколько недель он как бы между прочим сказал ей, что гольф – очень милая игра; может, и ему попробовать? Взял клюшку, ударил по мячу и забросил его на 160 ярдов, почти к самой лунке. «Джон, я так и знала, – сказала Сетти. – Ты всё делаешь лучше и легче, чем другие». 2 апреля 1899 года, за три месяца до своего шестидесятилетия, Рокфеллер впервые по-настоящему сыграл в гольф и прошёл девять лунок за 64 удара.

Во всех его увлечениях одержимость сочеталась со скрупулёзным подходом к делу. Его свинги были самыми долгими в мире: могло пройти минуты четыре, прежде чем он, наконец, ударит по мячу. Заметив, что в конце удара он поворачивает правую ногу, Рокфеллер велел кэдди прикрепить её к земле крокетной калиткой; привыкнув стоять ровно, он калитку убрал. Другой мальчик должен был напоминать ему: «Голову вниз», если Джон Д. норовил поднять её во время удара. При ударе вудом – клюшкой с большой головкой – мяч, летевший прямо, потом отклонялся вправо. Чтобы понять, в чём проблема, Рокфеллер поручил одному кливлендскому фотографу сделать серию моментальных снимков его свинга: разложив движение на составные части, он понял, что же делает не так. И, конечно же, он завёл специальную книжечку, в которую записывал все игры: дата, место, имена партнёров, результат.

«Если играть в гольф умеренно, это не только увлекательная игра, но и ценная помощь для здоровья», – уверял Джон друзей. Его частым партнёром был доктор Гамильтон Биггар, который тоже отмечал благотворное влияние гольфа на здоровье своего друга и пациента: «Его кожа, ранее бледная и морщинистая, стала гладкой, румяной и здоровой».

Сетти тоже «заболела» этой игрой. В Покантико Рокфеллер оборудовал поле для гольфа с четырьмя лунками. «Мама и папа с ума сходят по гольфу, – писал Джон-младший университетскому товарищу в 1900 году. – Отец играет по четыре-шесть часов в день, и мама тоже по несколько часов». Тренером Рокфеллера стал Уильям Таккер. На следующий год архитектор Уильям Данн спланировал в Покантико (после новых земельных приобретений поместье теперь занимало три тысячи акров) поле на 12 лунок, а в Форест-Хилле было поле на девять лунок. Джон-младший попытался поддержать компанию и целый год учился играть, но он был не создан для состязаний и предпочитал верховую езду в одиночку.

Тем временем Дьявол Билл, ничуть не остепенившийся, продолжал наезды в Кливленд, всё так же прикрываясь братом Эгбертом: ему по-прежнему нужны были деньги. Вёл он себя, как и раньше: сыпал сальными шутками и заставлял старшего сына, которого от них коробило, слушать всё это, в буквальном смысле держа его за ногу (во время пикников в Форест-Хилле Билл привольно валялся на травке). Однажды он пригрозил перестрелять всех белок в округе, если Джон не заплатит ему 50 центов за каждую (все смеялись, кроме Рокфеллера). Никто не знал, где он обитает, и Билл не называл свой точный адрес, ограничиваясь намёками: например, что живёт где-то на западе и недавно охотился на «веерохвостых лебедей». Несмотря ни на что, Джон Д. сохранил за отцом долю в доме на Чешир-стрит – вдруг всё-таки одумается, вернётся. Положенных шести процентов Билл так и не платил, тогда Джон пообещал девяностолетнему отцу снять все материальные претензии, если тот подарит этот дом своим внучкам. Ни один цент рокфеллеровских денег не должен достаться Маргарет Аллен...