Текст книги "Лунный камень мадам Ленорман"

Автор книги: Екатерина Лесина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Благо квартиру успел получить. Двушку. Одну комнату отдали Грете, и за это она, повзрослев, была весьма родителям благодарна.

Первое, что Грета помнит, – ссоры. Высокий визгливый голос матери, от которого она сама прячется под одеяло. Отцовский бас. И удары в стенку. Еще немного – и стенка рухнет. Дверь, которая хлопает так, что едва не слетает с петель. Вой и слезы. Вода в ванной. Злая мама. Она едва сдерживается, чтобы не наорать на Грету, но постепенно сдерживаться перестает.

– Ешь! – кричит она, подкрепляя приказ подзатыльником. – Ишь – прынцесса выискалась.

Она так и говорила – прынцесса, – отчего Грета чувствовала себя виноватой. Ей не нравилась подгорелая каша, овсянка ли, манная или же рисовая, но одинаково безвкусная. Грета заставляла себя глотать, а мама в кухне переставляла посуду. Гремели кастрюли, сковородки…

– Горбачусь тут на вас, – она ворчала громко, верно, высказывая Грете то, что не смогла сказать мужу. Или смогла, но он не услышал. – Света белого не вижу… с утра до ночи…

Матушка работала в магазине продавщицей.

– Он на моей шее, еще и ты…

За прошедшие со дня свадьбы годы она располнела, как-то сильно и быстро раздавшись в боках и плечах. Появились щеки и второй подбородок, скрывший короткую шею, отчего казалось, что голова матушки лежит прямо на ее плечах.

– Сели и ножки свесили. Что ты ковыряешься? Ешь!

Матушка в магазине подворовывала по мелочи, когда случалось стоять на весах. В эти дни она приносила домой или молоко, или сметану, порой – подсолнечное масло, которое тащила к соседке, продавая вдвое дешевле.

Водку она не пила, предпочитая вишневую наливку, которую приносила из магазина же.

– Папаша твой всю молодость мне испоганил. – Матушка усаживалась напротив Греты.

Ужинали часто вдвоем. И еда была простой и невкусной. Матушка варила макароны или картошку, щедро поливая их сверху топленым жиром.

– За мной такие люди ухаживали! Я ж красавицей была… глаз не отвесть!

Перед матушкой появлялась бутылка с наливкой и хрустальная рюмка на высокой ножке. В рюмке наливка обретала нарядный рубиновый цвет.

– Помню, Виктор Сергеевич захаживал… серьезный был человек. Директор магазина! – Матушка поднимала большой палец, и Грета кивала. Она уже не раз и не два слышала эту историю, но спорить с матушкой – себе дороже. Она же, опрокинув рюмку, спешила закусить вареной картошкой.

– Отказала ему… и Игорю Вадимовичу тоже, хотя богатым был. Папку твоего любила. Думала, что если замуж идти, то только по большому чувству…

Она наливала вторую. И Грета запихивала в рот остывшую картошку, жевала торопливо, спеша проглотить поскорей. Картошка ложилась в желудке комом.

– И что теперь с этого чувства? Сидит, алкаш, на моей шее! И ты… где бы ты была без мамки? А нос воротишь. Нехороша я тебе!

После третьей матушка начинала пьянеть, как-то очень стремительно. И тогда, в зависимости от настроения, в котором пребывала, или ударялась в воспоминания о молодости, или в жалобы, или в поучения. В любом случае уходить было нельзя: матушке настоятельно требовалась компания.

– Запомни, Греточка, – она подпирала пухлую щеку кулаком, и длинные, покрытые алым лаком ногти, впивались в кожу. – Нужно хорошенько думать, за кого замуж идти. Любовь сегодня есть, а завтра уже и нету… будешь, как я, сидеть в кухне и слезы лить.

Не будет.

Сама мысль о том, что однажды Грета станет похожа на эту, до срока постаревшую, некрасивую женщину с сиплым вороньим голосом, пугала ее.

– А ты красавицей вырастешь, – приговаривала матушка, и в голосе ее появлялись ноты зависти. – Только, милая, красота – товар скоропортящийся. Посему думай, милая. И думай хорошенько!

Грета кивала. И, уходя в свою комнатушку, повторяла:

– Я не стану такой, как ты…

С Кириллом она познакомилась и вправду случайно, но быстро поняла, сколь выгодным может быть это знакомство. И матушка, поглядев на кавалеров – для нее все Гретины знакомые были потенциальными кавалерами, – одобрила:

– Не из бедных мальчики. Приглядись к ним… к старшенькому особливо.

Несмотря на то что матушка ныне редко бывала вовсе трезва, почти все время пребывая во хмелю, но ясности мышления и цепкого глаза она не утратила.

И Грета пригляделась.

Не столько к парням, коих поначалу искренне считала друзьями, а друзей у нее было немного, сколько к квартире, в которую ее пригласили. Шесть комнат! И какие… ей прежде не доводилось бывать в подобных домах. Белый пол! И ковер светлый, словно люди здесь вовсе не сорят. Стены не обоями поклеены, но покрашены как-то так очень хитро, что краска неровная, а в неровностях другая проглядывает.

Мефодий сказал, что это – штукатурка, но Грета видела штукатурку, когда помогала матушке с ремонтом. Штукатурка выглядит иначе. А еще в комнатах было полно удивительных вещей. Огромный телевизор. И диван, обтянутый самой настоящей кожей. Кресла опять же мягкие до того, что сядешь, – вставать не хочется. Шкафы с книгами. Статуэтки всякие.

– Располагайся, – крикнул Кирилл, – чувствуй себя как дома. Тебе кофе или чай?

Чай подавала хмурая пожилая женщина. Она прикатила столик в гостиную, и на столике этом стояли чашки, блюдца, высокий чайник, сахарница серебряная, а еще штука в несколько этажей, на которой лежали пирожные, конфеты и крохотные бутерброды.

– Ешь, малявка, – Кирилл устроился в кресле, поставив чашку на колено. И не боится расплескать, заляпать нарядный ковер! – Угощайся, а то тощая, как вобла.

– Я не вобла! – обиделась Грета.

Она ела, смотрела по сторонам и…

– Когда-нибудь и у меня такая квартира будет, – сказала она, запихивая в рот эклер. Пирожные были маленькие и удивительно вкусные. – Или дом. Дом лучше.

Кирилл только посмеялся, и смех его был обиден.

– Чего?

– А ничего, – в тон ответил он и вдруг предложил: – Выходи за меня замуж.

Это было шуткой, но…

Грета посмеялась, вот только мысль засела занозой. И вправду, если она выйдет замуж за Кирилла или за Мефодия, то навсегда поселится в этой огромной квартире. Будет пить чай из фарфоровых чашек с узкими донышками, есть пирожные, ходить по комнатам в нарядном халате… и никогда не думать о том, что зарплата у мамаши не скоро, а нужны туфли новые.

С того дня она немного изменилась.

Выбирала?

Пожалуй. Кирилл и Мефодий. Всегда вдвоем. Равны друг другу, только… Мефодий вечно в стороне держится. Он добрый, но тихий и задумчивый. А мамаша не раз повторяла, что тихих в этой жизни затопчут. Но на Грету зато смотрит с нежностью. Любит?

Она не спрашивала. А он сам не спешил с признаниями.

Кирилл – другое дело. Он яркий. И громкий. И всегда во всем первый. Он командует братом, а тот не спешит возмущаться. Что куда важнее – у Кирилла свой бизнес, причем успешный. И когда он пригласил Грету на свидание, она согласилась.

Прогулка в парке. Пустой разговор, когда за обычными словами виделся иной скрытый смысл. Расставание под часами. И обещание встретиться вновь.

– Надо тебя в нормальное место отвести, – сказал Кирилл и, наклонившись, поцеловал.

Грете случалось целоваться с одноклассниками, сугубо интереса ради, но этот поцелуй был иным. Злым. Жадным. И очень взрослым.

– Так что, – поинтересовался Кирилл, отпуская ее. – Выйдешь за меня замуж?

– Сейчас?

– Потом, – он уже не смеялся. – В перспективе.

– Зачем тебе я?

Она понимала, что Кирилл мог бы выбрать любую.

– Затем… – он взял Грету за руку, как ребенка, и повел по дорожке. – Видишь ли, милая, сложно все. Конечно, я могу найти кого-то кроме… из своей среды.

Это прозвучало обидно, хотя Грета и понимала, что нет повода для настоящей обиды. Она и вправду другая, во всем, начиная от одежды и заканчивая привычками.

– Но тогда мне пришлось бы считаться с капризами жены. Ее привычками. Самомнением.

– А со мной, значит, считаться ты не собираешься?

– Собираюсь, – серьезно ответил Кирилл. – Но я знаю тебя несколько лет. Ты умная девочка и сумеешь приспособиться. Не избалованная. И способна понять, когда и как себя следует вести. Это уже немало. Так что, выйдешь?

И Грета ответила:

– Выйду.

Вот только мама Кирилла новости – конечно, о намерениях своих он сообщил ей далеко не сразу – не слишком обрадовалась. Она и так не особо привечала Грету, справедливо полагая, что в роскошной шестикомнатной квартире, где хозяйничала Аделия Михайловна, ей не место. Она была вежлива. Церемонна даже. И величала Грету «деточкой», но за этой вежливостью чудилось раздражение.

– Плюнь и разотри, – сказала мамаша, когда Грета решила пожаловаться ей. Не то чтобы совета искала, скорее уж – хотелось поделиться хоть с кем-то. – Ночная кукушка дневную перекукует. А будешь носом кривить и обиженную из себя строить, ни с чем останешься.

Она раздалась еще больше, поплыла и теперь с трудом поворачивалась в крохотной кухоньке. От мамаши исходил кислый запах дешевого пива и сигаретного дыма, едкого, синего. Она курила, опираясь животом на подоконник, глядя в серый двор.

– Правильно, девочка, – говорила она, стряхивая пепел в горшок, в котором давным-давно засох фикус. – Лови свою удачу. И держи крепко. Не выпускай. Свекровь… думаешь, моя радовалась? Все они одним миром мазаны. На словах – медовые пряники, а по сути… но пока слушайся. Улыбайся. Делай, чего она говорит.

– Почему?

Больше всего при встрече с милейшей Аделией Михайловной Грете хотелось закричать. И швырнуть в даму чем-нибудь тяжелым.

– Потому, – матушка щупала серьгу в ухе, – что пока ты никто. Невеста – это еще не жена. Вот штамп в паспорте появится – и тогда…

Матушка мечтательно зажмурилась, верно, вспоминая собственную молодость.

– Улыбайся и соглашайся.

Грета так и поступала.

Заставляла себя улыбаться. Соглашалась. Слушала советы, принимала назойливую странную заботу, липкую, как сахарный сироп. И позволяла Аделии Михайловне менять себя.

А главное, что слушала ее не только Грета.

– Подпиши, – Кирилл протянул стопку бумаг. – Почитай и подпиши.

– Что это?

– Брачный контракт.

Грета о таком только слышала.

– Милая, – Аделия Михайловна снова была третьей, но не лишней. Она сидела в кресле, сдвинув ноги – девушка не должна разваливаться, как это делает Грета. Одернув юбку – носить джинсы моветон. И руками любовалась – руки должны быть ухожены. И волосы.

И лицо.

При взгляде на свекровь Грету начинала бить дрожь. А уж тихий нежный голос ее вызывал самый настоящий зуд.

– Милая, – повторила Аделия Михайловна. – Ты ведь понимаешь, что ваш брак – мезальянс.

Грета кивнула на всякий случай. Слово она потом в словаре посмотрит. И Аделия Михайловна улыбнулась уголками губ, верно, догадавшись о том, что Грете слово незнакомо.

– Кирилл – состоявшийся молодой мужчина.

Он возвышался над Гретой, вертел в пальцах ручку.

– У него имееются и бизнес, и недвижимость, и в перспективе его благосостояние будет лишь расти. Тогда как ты, будем честны перед собой, не имеешь ничего.

Квартирка двухкомнатная, которая достанется Грете после смерти родителей. Правда, умирать они не собираются, но…

– Поэтому контракт в данном случае разумная мера.

– При разводе каждый останется при своем, – пояснил Кирилл, протягивая ручку. – Все, что я заработаю, будет принадлежать мне. Ты не сможешь претендовать на совместно нажитое имущество. Ясно? Правда, оговорюсь, если инициатором развода буду выступать я, ты получишь финансовую компенсацию.

Было ли обидно?

Было.

Не от контракта, а от того, что его идею явно подала Аделия Михайловна, а Кирилл принял. Значит, он не верит Грете? Думает, будто она выходит замуж из-за денег?

И Грета, усмехнувшись, подмахнула контракт.

Так и есть. Из-за денег.

Свадьба состоялась. Грета считала до нее дни и часы, все ей казалось, что вот-вот произойдет нечто и Кирилл передумает.

Не произошло.

Было… странно.

– Постарайся вести себя прилично, – напутствовала Аделия Михайловна, помогая расправить коротенькую фату. – На тебя будут смотреть. И мне бы не хотелось, чтобы деловые партнеры сына составили о его супруге превратное мнение.

Партнеры. Их жены, красивые, но какие-то безразличные. Блеск драгоценностей. И разговоры, смысл которых ускользает от понимания Греты. Несмешные шутки. Оценивающие взгляды. Кирилл, взбудораженный, нервный, словно вдруг осознавший, что совершил ошибку. И заветный штамп в паспорте, который должен был изменить все, вдруг перестал казаться спасением. Грета вдруг четко осознала, что эта новая ее жизнь будет вовсе не такой, какой она себе ее представляла.

Грета, всхлипнув, отбросила волосы с лица. Слезы изуродовали ее, вернув прожитые годы. Теперь она выглядела едва ли не старше своего возраста.

– Хочешь правду, Феденька? Ты спрашивал, любила ли я твоего братца, и я ответила честно. Любила. А вот спроси, любил ли он меня?

Мефодий погладил женщину по голове.

– Не любил. Он вообще на любовь не способен был. Не смотри на меня так, я правду говорю. Он меня взял, как берут щенка, чтоб воспитать. И воспитывал. Дрессировал на пару с мамашей вашей, чтоб ей… извини, я знаю, что она тебе дорога, мать и все такое, но для меня…

Она тряхнула головой, и черные волосы, уже не свой цвет, но подкрашенный, ровный, рассыпались по плечам.

– Они меня изуродовали, Феденька. Правильно ходить. Правильно разговаривать. Выбирать правильную одежду. Поддерживать связи с правильными людьми… я универ бросила. Хотела ведь учиться, но твой братец спросил – зачем? И вообще, учеба со светской жизнью плохо вяжется, у меня не останется времени лоск наводить…

Грета говорила о каком-то другом, незнакомом человеке.

– Не веришь? – Она чувствовала его настроение. Или, несмотря на выпитое, была внимательна. – Да, для тебя Кирилл – дорогой братец, на все готовый ради семьи. А я… я задыхалась. Да, моя мечта сбылась. У меня появилась огромная квартира, но… обставлял ее дизайнер по моде, а мой вкус был признан дурным. И в этой растреклятой квартире я не могла статуэтку с места сдвинуть, нарушить концепцию. Да ладно, черт с ней, с квартирой, я и себе больше не была хозяйкой. Сменить стрижку? Цвет волос? Выбрать одежду по вкусу? Да какой у меня вкус? Откуда?

Она рассмеялась и поднялась, провела руками по мятой рубашке.

– Девочка с помойки… меня сделали стильной дамой, но именно что сделали. Однажды я проснулась и поняла, что больше не знаю, кто я такая.

– Ты могла уйти.

– Куда, Феденька? Я привыкла к определенному уровню жизни. Это ведь нормально, привыкать к хорошему? И да, я могла бы послать Кирилла куда подальше, а потом что? Вернуться в родительскую двушку? К жизни, которая, буду откровенна, мне отвратительна? Я ведь ничего не умею, если сама по себе… вот и жили. Я притворялась, что счастлива. Он… не притворялся. Он просто жил, как ему хочется… Думаешь, Сонька – единственная его пассия?

– А нет?

– Нет, конечно, – фыркнула Грета. Наклонившись, она подняла стакан: – За твое здоровье, Феденька. Дожить до таких лет и остаться наивным… мне жаль, что я выбрала не тебя. А Сонька… Сонька – одна из многих. Он ведь не скрывал, что погуливает. Знал, что выбора у меня особого нет. Терпеть и улыбаться. Делать вид, будто все в порядке… только у Соньки получилось залететь. Или вдруг хватило ума не говорить о залете, пока поздно не станет. Думаю, с остальными он проблему решал… а она исчезла, чтобы в один прекрасный день появиться с ребенком. Молодец! Вот, честное слово, молодец! На что я ее терпеть не могу, но вынуждена признать: она Кирюшу поимела!

– Грета, тебе будет лучше вернуться в свою комнату.

– И проспаться, – договорила она. – Не беспокойся, Феденька, я не устрою тут дебош. Я просто поговорить хочу, о жизни… о братце твоем… накипело, знаешь ли. А за меня не бойся… за себя опасайся… кстати, мне невыгодно, чтобы ты умирал, Феденька. Ты вот мои капризы терпишь, а Сонька в тот же день, как хозяйкой станет, меня из дома погонит… и идти мне некуда. Смешно, да? Ее он содержал, алименты назначил, квартирку прикупил, а я… обидно.

Грета вдруг замерла, глядя поверх головы Мефодия.

– Я ее вижу.

– Софью?

– Женщину в белом… она зовет меня. Почему меня? Кому я мешаю? – рука с длинными когтями впилась в запястье Мефодия. – Посмотри!

– Грета, успокойся! Призраков не существует.

Но все же Мефодий поднялся. На вершине лестницы таяло белое пятно.

– Это чья-то шутка. Дурная шутка, – он погладил ее онемевшую ладонь. Грета не играла. Она и вправду была напугана. До дрожи. До посеревшего лица. До вздрагивающей губы и слез, которые вновь готовы были пролиться.

– Она приходила за мной.

– Просто шутка, – повторил Мефодий.

– Приходила… за мной… я видела ее! Она стояла на вершине лестницы и рукой махала. Звала, – Грета не слышала, что ей говорили. И дрожь в ее пальцах, ужас, пережитый ею, вызывали у Мефодия здоровую злость. Хотелось взять Грету за плечи и хорошенько встряхнуть. – Я умру, да?

– Нет.

– Умру. Кирилл умер… мне не выгодно было его убивать, что бы Сонька тебе ни говорила. Я знала о завещании… о том, что ничего не получу… а судиться – просто тратить деньги… и нервы… годы уйдут, и как знать, чем суд завершится? Нет, мне проще было при Кирилле. А теперь вот… Феденька, когда я умру, ты не станешь меня здесь хоронить?

– Не умрешь.

– Пообещай, что не станешь. – На лице Греты появилась несчастная улыбка. – Я ненавижу это место! Дом-тюрьма, даже теперь тюрьма… и после смерти не хочу оставаться здесь. На старом кладбище, ладно? С родителями… зря я пыталась уйти от них.

И, поднявшись на цыпочки, Грета коснулась щеки Мефодия губами, влажными, мягкими. Этот пьяный поцелуй чем-то напоминал те, которые она дарила много лет назад, разделяя поровну.

– Все будет хорошо, – соврал Мефодий.

Не для нее. Она уже мертва, та девочка с солнцем на плечах и воздушным шариком в руке.

Машка замерла на вершине лестницы, не зная, может ли спуститься и помешать.

– Дура, – пробормотала она себе самой и, решившись, отступила в тень коридора. – Невероятная дура…

Внизу, в кресле сидел Мефодий, а у него на коленях устроилась Грета. И сцена эта отдавала легким привкусом театральщины, но… старая любовь не ржавеет? Возможно, что и так.

И почему-то неприятно, хотя Машка сюда не за любовью пришла.

И вообще, Мефодий ей симпатичен, но симпатия не дает права на глупую ревность.

И вот как ей быть? К себе вернуться? Но он же сам предложил прогулку… тогда ждать, когда Грета уйдет? Подсматривать?

– Он тебе нравится? – раздался сзади тихий голос.

И Машка подпрыгнула.

Стася. Держит в руках деревянную палочку с ниткой, на нитке подвешена монетка, палочка вздрагивает, монетка крутится.

– Он тебе нравится, – повторила Стася утвердительно. – А Грета опять надралась.

– Она пьет?

– Пьет. – Стася ткнула палочкой в живот Машке. – И давно. Все себя жалеет. Сейчас, наверное, плачется о своей тяжелой жизни. Подержи.

Машка приняла инструмент, не решившись поинтересоваться, для чего он нужен. Стася же крадущимся шагом добралась до лестницы. На пару внизу она смотрела несколько секунд, потом фыркнула.

– Все еще надеется его вернуть.

– Он и вправду был влюблен в Грету?

– Так говорят. – Стася забрала палочку и монетку зажала в кулачке. – Наверное, был, если ее терпит… вчера я опять ее видела. И Мефодий тоже. Он вышел из комнаты и попытался поймать.

– Женщину в белом?

Стася кивнула. Ну да, кого еще!

– Она ждала его. А когда подошел, растворилась. И я с утра замерила поле! Энергетика просто сумасшедшая! Монетка крутилась, как… – Стася вдруг замолчала и махнула рукой. – Ты мне тоже не веришь. Делаешь вид только, но я не обижаюсь. Никто не верит, хотя все почти здесь видели. А ты иди… тебя ждут уже.

И вправду, Грета исчезла, а Мефодий расхаживал по холлу, но выглядел не столько раздраженным – а Машка знала, что мужчины ждать не любят, – сколько задумчивым.

– Я не хотела вам мешать, – сказала она, надеясь, что это не прозвучало как оправдание. Хотя… да, это прозвучало именно как оправдание. И признание в том, что Машка подсматривала. – Извините.

Мефодий кивнул и указал на дверь.

То есть предстоящая прогулка пройдет в гробовом молчании?

Распогодилось. Солнце, по-осеннему тусклое, вдруг полыхнуло светом, расплылось, превратившись в яркий желтый шар. А он, повиснув над самой водой, выкрасил ее в желтый. Машка шла вдоль кромки воды, и песок поскрипывал под ногами. Мефодий же брел сзади, оставляя на влажном песке глубокие следы. Машка оглянулась на дом. Оседлавший скалу, тот возвышался и над островом, и над озером, и над нею самой. Дом сверкал на солнце нарядной белизной, но… все равно производил мрачное впечатление. И Машка поежилась, а голос разума вновь велел ей не выпендриваться, а вернуться под теплое Галкино крыло. Она и сама этого требовала, но Машка, выслушав сестру, отказалась.

Впервые в жизни она поступила наперекор Галке и теперь чувствовала себя неуютно.

А еще Мефодий молчал.

Берег менялся, песок исчезал, сменяясь камнем. И мелкая галька была скользкой, оттенок имела сине-сизый, как голубиное крыло. Камни скрипели и похрустывали.

– Знаешь, бывает, что тебе кажется – ты знал человека. – Мефодий догнал Машку и взял ее за руку. Ну вот тебе и ничего личного…

…А руку Машка вырывать не стала, холодно потому как. Зима скоро. Зимой на острове, надо полагать, очень красиво. Белый снег, морозные узоры на окнах, точно витражи. И озеро седое, тяжелое… его покрывает лед? Если так, то до берега можно добраться пешком. Или на санях.

– А потом выясняется, что ничего-то ты не знал. Мерещилось тебе это знание.

– Это из-за Греты?

– Она напилась. – Мефодий дернул головой. А ветер взъерошил его короткие волосы. – Когда-то она была другим человеком… а теперь вот… она не хотела становиться такой, как ее мать, но потихоньку становится. Генетика? Предопределенность?

Машка не ответила, и Мефодий замолчал. Так они и гуляли вдоль берега в полном молчании, каждый думая о своем. Берег шел изломами, дразнил трещинами и обрывами. Узкая тропка еще больше сузилась, протискиваясь меж красных валунов.

– Идем, – Мефодий вдруг очнулся от мыслей и, не выпуская руки, потянул Машку за собой.

Куда?

Опять к воде?

Но эта тропа пробиралась по крутому склону. И Машка с трудом по ней спускалась. Камень был скользким, ноги разъезжались, только благодаря Мефодию Машка не полетела кувырком. Впрочем, благодарить она не спешила, поскольку без него вовсе на эту козью тропу не сунулась бы.

– Здесь, – он остановился у самой воды. Озеро врезалось в камень узким водяным языком, по обе стороны которого, словно десны со спиленными желтыми зубами валунов, поднимался берег. Две ели, некогда угнездившиеся на нем, вытянулись, сплелись корнями.

– Здесь нашли Кирилла, – пояснил Мефодий и руку выпустил. – А вот там – одежду… он был пьян. А здесь глубоко. Единственное место, где глубоко. Кирилл умел плавать. В бассейне.

Мефодий наклонился и зачерпнул мутную темную воду, которая полилась сквозь пальцы.

– Открытой воды он боялся. И об этой боязни знали все. Он сам мне рассказал, как прошлым летом решил, что страх можно побороть. Вытащил всех на берег. Семейный отдых.

Вода была почти черной.

А само место, честно говоря, жутким.

– И в воду полез, думая, что сумеет… у него ведь все получалось… и когда-то давно, когда у него еще не было своего бассейна, он плавал в озере. У берега, но плавал же. А тут сказал, что едва не утонул. Софья вытащила.

В это место не заглядывает и ветер. А дом хоть и виден, но далек. И из окон вряд ли удастся рассмотреть уединенную ложбину. Кромка берега скроет. И деревья.

И кто-то знал об этом тихом и очень удобном местечке.

– Знаешь, – Машка сглотнула и еще раз оглянулась на дом. – Я тоже думаю, что твоего брата убили. Извини, но… нетрезвый человек вряд ли сам одолеет спуск. Даже если хорошо будет знаком с ним. Очень круто. И скользко. И…

– И кто-то шел с Кириллом, не позволяя ему упасть?

Да, а потом довел до края, помог раздеться, сложил одежду и проводил Кирилла к воде. А сам сел на берегу и подождал, пока озеро сделает остальное.

Именно! Он или она не ушли сразу.

Надо было убедиться, что Кирилл и вправду захлебнется, а не выберется, протрезвев, на берег.

Машка сказала, что думает, и Мефодий кивнул.

– Да, похоже на правду.

Только ее не захотели слушать. Сняв куртку, Мефодий бросил ее на камень.

– Садись. Место ведь красивое, если не думать о…

…О трупе незнакомого Машке человека? Да, пожалуй. В черной воде отражаются ели, и каменные валуны лежат, греются на зябком зимнем солнце. То тут, то там пробивается травка. И солнце плывет над водой.

– Расскажи о Стасе, – попросила Машка, усаживаясь на куртку. Галка непременно бы проворчала, что куртка – слишком тонкая, а камни наверняка холодные и Машка, сидя на них, простудится. А простуда обрастет осложнениями…

Галка осталась дома, с младшенькой и старшим, который заявил, что хочет стать великим математиком и уже второй день кряду спит в обнимку с учебником.

– Что рассказать? – Мефодий сел рядом, и Машка, отбросив стеснение, прислонилась к теплому его плечу.

– Все. Просто… ну сам смотри. Грета – жена твоего брата. Софья – его любовница. Григорий – сын… а кем вам приходится Стася?

Мефодий задумался и думал несколько секунд. Прежде чем ответить, он сунул руку в карман и вытащил горсть семечек.

– Будешь?

– Мусорить нехорошо…

– Я хозяин, разрешаю.

– Тогда буду.

Семечки Машка любила, а Галка строго-настрого запрещала их приносить, потому как, во-первых, мусор, а во-вторых, дурной пример детям.

– Стася… знаешь, интересный вопрос. Как-то о ней я и не задумывался. Она тихая. И какая ей выгода от смерти Кирилла?

– Понятия не имею, – честно ответила Машка, щелкая семечки пальцами. Наверняка пальцы станут черными и под ногти грязь забьется. Но ведь вкусно же! – Поэтому и спрашиваю, кем она вам приходится.

– Никем.

Странно.

– Совсем никем? – уточнила Машка. И Мефодий пожал плечами:

– Попробую узнать, но… знаешь, на нее как-то внимания не обращали. Но ты права, она же попала в дом. И если так, то у Кирилла имелись основания… да, странно.

– А про остальных что думаешь? Кто мог?

– Все могли, но… – Кирилл ссыпал шелуху под ноги, к вящей радости ветра, который подхватил мелкий сор, потянул, бросил в воду. – Никому не выгодно. Я не буду терпеть Гретины скандалы. И Софьины претензии мне по барабану. И носиться с мелкой сволочью точно не стану!

– А предыдущее завещание?

Машке было интересно. Страшно, потому что дело было вовсе не вымышленным, а самым что ни на есть настоящим. Однако тайна манила, да и… ей просто нравилось сидеть вот так, щелкать семечки и думать об убийстве. Правда, совесть нашептывала, что, абстрактное для Машки, убийство это было весьма конкретно и болезненно для Мефодия.

– Грете полагалась квартира и содержание, вполне, кстати, приличное. Софья получала то же самое. Гришка… с ним сложнее. Я назначался опекуном, а после достижения Гришкой двадцати пяти лет к нему отходила половина всего Кириллова имущества, включая пакет акций фирмы. Не контрольный.

– А остальное?

– Остальное – мне. Кирилл полагал, что для старта его сыночку хватит, а надо больше – заработает сам. Я же… брат считал, что несправедливо будет заставлять меня возиться с его отпрыском бесплатно. Или просто опасался, что и в двадцать пять у Гришки мозгов не сильно прибавится. А фирму жаль. Поэтому, как ни крути, но избавиться от Кирилла было выгодно именно мне.

Он подошел к самой кромке воды и, присев, опустил ладони.

– Холодная… возвращаемся?

Машка вновь посмотрела на дом. Возвращаться в это место с безумными людьми жуть как не хотелось.

– Я бы еще погуляла, если ты не против.

Мефодий был не против. И прогулка вдруг затянулась. Он то молчал, то начинал рассказывать о каких-то совершенно посторонних вещах, пустяках, не имевших особого значения. Шутил, но шутки не удавались, хотя Машка все равно улыбалась.

И удивительное дело, остров перестал пугать ее. Он был невелик и неравномерен; в южной его части пологий, остров порос зыбким березняком, который постепенно сменялся садом. Что березы, лишенные листвы, какие-то сиротливые, что низкие кряжистые яблони, дотянувшиеся друг до друга ветвями, неуловимо отличались от обыкновенных берез и яблонь. А уж на них-то Машка успела насмотреться. Здесь же, касаясь влажной коры, желтых потеков лишайника, она застывала, прислушивалась, точно и вправду надеялась услышать отклик.

Ей казалось, что деревья слышат ее.

И знают правду.

Но они молчали, а к полудню небо потемнело, а со стороны озера поднялся туман.

– Лучше вернуться, – сказал Мефодий.

И зыбь дождя подтвердила его правоту. Туман наползал на остров медленно, захватывая пядь за пядью, расстилая беловатые ленты кос. Он укутывал березы, и те исчезали. Пробирался сквозь преграду яблонь, одну за другой скрывая под войлочной белесой шубой. Пропадали звуки. И Машка, сама не понимая, откуда в ней появился этот почти первобытный страх, вцепилась в руку Мефодия.

– Мне тоже не по себе, – признался он, ускоряя шаг.

Тропинка таяла. Белая сеть уже добралась до нее, и теперь Машка видела лишь шага на два перед собой. Она смотрела на землю, на свои ботиночки, не особо новые, но теплые, надежные. Слушала хруст гальки и громкое дыхание Мефодия. Он же, растеряв слова, вновь тащил ее к дому.

Все повторялось.

И, остановившись у двери – туман добрался до самого порога, – Мефодий слабо усмехнулся:

– Такое вот странное место.

– И часто здесь случаются… туманы?

– Это второй на моей памяти, – признался он. Мефодий не спешил открывать дверь, и Машка его не торопила. Теперь, под каменным боком дома, она ощущала себя в безопасности.

Смех раздался совсем рядом. И в мареве тумана мелькнуло что-то белое…

– Не надо, – Машка успела схватить Мефодия за руку. – Не ходи за ней!

Белое на белом. И голос, который слышат двое. Голос напевает песенку… совсем рядом.

– Постой здесь, – Мефодий высвободился.

– Не ходи!

Не послушает. Он уже не слушает – сбежал по ступенькам и исчез в тумане.

– Мефодий… – Машка окликнула, понимая, что он не отзовется. Но чужой женский голос ответил ей:

– Мефодий!

И незнакомка снова рассмеялась. Она была рядом, совсем рядом, шагах в двух или трех. Машка даже видела… почти. Высокий силуэт, сотканный из белых прядей.

– Мефодий, – звала она.

Силуэт покачивался, словно женщина танцевала или же была слишком слаба, чтобы удержаться на ногах.

– Вы…

Что делать Машке? Остаться у порога? Это логично и правильно. Она не знает острова, а здесь есть и обрывы, и трещины, и легко споткнуться, упасть, свернуть шею… с ее-то везучестью!

Незнакомка подобралась ближе, и паутина тумана треснула, пропуская ее. Белое платье… длинные волосы, укрытые полупрозрачно шалью, тоже светлые, словно седые. Лица не разглядеть, а вот руки видны. Она тянется к Машке, не смея переступить некую черту. Машка видела узкие запястья и ладони-лодочки, тонкие пальцы и перстень с крупным белым камнем.