Текст книги "Кольцо князя-оборотня"

Автор книги: Екатерина Лесина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Ведьма

Я проснулась от его взгляда. Спиной чувствую, как он на меня смотрит. Ох, и не к добру этот интерес. Егор. Интересное имя. Интересный человек. Я старалась не шевелиться, пусть смотрит, пока он думает, что я сплю, я в безопасности. Не знаю, что ему от меня нужно, но ведь нужно же, просто так посторонних людей в свою квартиру не впускают.

А здесь все по-прежнему, только цветов нет, раньше у меня было много цветов, но они умерли. Тогда мне казалось, что я умираю вместе с ними, но я выжила, а цветы нет. Когда у меня появится дом, настоящий дом, такой, в котором я смогу жить без страха, обязательно посажу цветы. И вокруг дома, и внутри. Будет красиво.

Будет. Я же ведьма, я знаю.

Захотелось плакать, это он виноват – не прогнал, дал помыться и даже покормил, вот я и расслабилась. Нельзя. Стоит расслабиться, и наказание последует незамедлительно. Мужчины опасны. Женщины, впрочем, тоже. В животе заурчало.

– Вставай… Как там тебя?

– Анастасия. – Притворяться дальше не было смысла, да и есть хотелось так, что, казалось, еще одна минута – и желудок сам себя переварит.

– Настасья.

Все мысли в тот момент у меня были исключительно о еде, может, поэтому показалось, что имя мое он пробует на вкус. Я же вчера представлялась. Вчера все было иначе, а сегодня… Не понимаю, что случилось ночью, но в воздухе пахло опасностью.

– Завтракать будешь? – поинтересовался Егор.

– Буду. Мне… Мне бы одеться.

– В шкафу посмотри. Я ничего не выбрасывал.

– Почему?

Он не счел нужным ответить. И ведь действительно ничего не выбросил. Даже Валюшин медвежонок сидел на диване, глядя на меня грустными пластмассовыми глазами, и от этого взгляда в душе расцветала тоска. Из шкафа я вытащила черные джинсы и темный свитер. Траур. А после авиакатастрофы я не носила траур, тогда это казалось мелочью, какая разница, черная на тебе одежда или белая, если внутри одна сплошная непроглядная темнота. Теперь же из зеркала на меня смотрела незнакомка со злым лицом и черными глазами. Это не я, я не такая, я полненькая и на щечках ямочки, когда улыбаюсь, а я часто улыбаюсь.

Улыбалась. Но той, другой Анастасии больше нет… Или… Я попыталась улыбнуться, губы изогнулись дугой, кожа на лице в одних местах растянулась, в других пошла складками, брови отчего-то поднялись вверх. Нет, это не улыбка, это посмертная маска какая-то.

Старуха. Егор вчера сказал, будто я – старуха.

– Ты чего там застряла?

– Иду. – Зеркало не хотело отпускать меня, ему нравилось отражать изменения, нравилось, что волосы у меня черные, словно у вороны, и глаза тоже, а кожа желтая. Кто сказал, будто зеркала любят красоту, по-моему, им больше по вкусу уродство.

Завтракали мы в полной тишине. Егор рассматривал меня, и, готова поклясться, безо всякого интереса, ну, так смотрят на не слишком удачную картину на выставке. Тогда какого черта я здесь делаю?

– Ну, рассказывай.

– О чем? – Тон мне не понравился. Сирена в голове завыла во весь голос, предупреждая об опасности. Бежать? Куда?

Охотник

Сегодня она выглядела иначе, но Егор, как ни силился, не сумел понять, в чем же разница. Она не стала моложе, она не стала красивее, она просто стала другой. Она рассматривала его с опаской и любопытством, отслеживала каждое движение и сердито наморщила лоб, когда Альдов поймал ее взгляд. Злая. Черная и злая. Короткие волосы топорщились перьями больной вороны, ввалившиеся щеки придавали лицу изможденный вид, но странным образом эта изможденность ей шла, так же как блеклые краски и мелкие трещины идут старинным фрескам. О фресках Егор лишь слышал, но отчего-то ему казалось, что ее лицо будет неплохо смотреться как раз на них. Особенно глаза, черные и злые.

Глупо ее рассматривать, нужно говорить, он ведь специально ждал утра, чтобы поговорить нормально. И не станет он с ней цацкаться, к черту доверие, к черту все психологические примочки! Если она не захочет помочь, у него найдутся свои методы.

– Ну, рассказывай.

Она вздрогнула и подобралась, как пантера перед прыжком. Нет, шутишь, не сбежишь, Альдов не для того с ней вчера возился, чтобы взять и отпустить.

– Рассказывай. Где была, что делала, кого видела… – В крови кипело дурное веселье. – О секте своей говори.

Анастасия сжалась в тугой комок. Значит, говорить не хочет, ничего, захочет.

– Знаешь, а я ведь тебя и посадить могу… – Сказки, конечно, нет такой статьи, по которой можно было бы упечь ведьму за решетку, но ей этого знать не полагается. Испугалась. Внешне не показывает, но Альдов чувствует ее страх, как свой собственный. Он там, в глубине ее глаз, похожих на перезревшие вишни. Удивительные глаза: зрачок сливается с радужкой, получается одна сплошная непроглядная чернота, которая живет своей собственной жизнью и ради забавы ловит отражения чужих лиц, чужих жизней…

– Я… я не виновата!

Ведьма

Он знал! Разумом я понимала невозможность этого, но вопреки разуму он знал. Иначе откуда угроза? Милиция. Он не зря упомянул милицию. И этот интерес. Что ему нужно? И что мне делать? Признаться, если он все равно в курсе дела, или врать?

Врать и изворачиваться, пока есть хоть малейший шанс, что он блефует. И бежать… Куда? Не важно, главное – бежать. Я не хочу в клетку, не хочу, я так долго жила в тюрьме и снова возвращаться? Нет, ни за что!

– Не виновата, значит? – Егор постучал пальцами по столу, выражение его лица не предвещало ничего хорошего. А руки… Господи, если он меня ударит, то разбитой губой дело не обойдется.

– Нет. Это случайно получилось.

– Где ваша секта находится? Где ты жила все это время?

– В приюте. Точнее, это не совсем приют, это вроде монастыря, там живут, работают, молятся.

– И зачем?

– Ну… – Как ему объяснить зачем? Я пришла туда, потому что хотела заслужить царство божие для дочери. А муж… я считала Толика грешным, ведь Андрей утверждал, будто… Глупости, господи, ну отчего я так искренне верила во все эти глупости? И как объяснить ту мою веру совершенно постороннему человеку, если я и сама не в состоянии понять ее? – Там очищаются.

– От денег? – ухмыльнулся он.

– От грехов. – И от денег тоже, мелькнула шальная мысль. Пожалуй, от денег пророк очищал куда лучше, чем от грехов. – Если много молиться, если встать на путь… То после смерти попадешь в царствие божие.

– А если не встать?

– Тогда в ад. – Так утверждал Андрей, а я верила, и сестры верили. Все ему верили, и Юлька тоже. Разочаровываться было больно, а еще больнее будет, когда меня найдут. Интересно, уже ищут или нет? Должны. Одна надежда – они не знают, кого искать. Нет, конечно, описание дадут, а вот имя… Сестра Анастасия. Ведьма Настасья. И все, ни отчества, ни фамилии, ни года рождения.

– Как назывался… приют?

– «Милосердие Господне».

– Красиво.

– Красиво… – согласилась я. Егор ждал продолжения рассказа, и не хотелось бы его разочаровывать. Опасно разочаровывать тех, кто сильнее тебя. – В приюте жили… Живут сестры. Официально они не монахини, ну, пострига не было, но сами себя они считают… монахинями.

– Сколько их?

– Около пятидесяти. Иногда меньше. Иногда больше, когда новых привозят. Некоторые умирают. Там свое кладбище. – А также свой пророк и свой подвал, в котором очень холодно и очень страшно.

– Возраст? – последовал еще один вопрос.

– Разный. Самой старшей около восьмидесяти. – И она безумна, она даже не понимает, где находится, и целыми днями скулит песни, эти песни раздражают всех, но заткнуть сестру Антонину не получается, она надежно укрылась за щитом собственного безумия и поэтому не боится ни угроз, ни побоев, ни даже подвала. Она просто не видит разницы.

– А самой молодой?

– Молодой… – Сколько же было Юльке? Тринадцать? Четырнадцать? Пятнадцать? Не знаю, боже мой, я же совсем ничего о ней не знаю, даже возраста. – Четырнадцать. Около того. Там… там не принято задавать вопросы, поэтому я не знаю точно.

– И как ее зовут? – Голос Егора звенел от напряжения. Зачем он спрашивает? Ответить? Внутренний голос приказывал молчать, но я снова его ослушалась.

– Юля. Ее зовут Юля. Звали.

Охотник

Она рассказывала неохотно, точнее, она даже не рассказывала, просто послушно отвечала на вопросы. И каждый раз Альдову казалось, что ответ не полон, что черноглазая ведьма оставляет что-то для себя, что-то очень важное и вместе с тем его, Егора, не касающееся. Ничего, он еще вытянет из нее все, выжмет до последней капельки информации, а потом…

Потом поедет в это «Милосердие» и заберет Юльку. Его дочь вернется домой, и они заживут как раньше, лучше, чем раньше, ведь он построил для Юленьки дом, у его принцессы будет свой собственный дворец. А ведьме, так и быть, в благодарность за помощь он оставит квартиру, в конце концов, не велика ценность.

Альдов мечтал, грезил наяву, и именно поэтому до него не сразу дошел весь смысл ее слов.

Звали. Она сказала: звали.

Это значит…

Неправда!

Ведьма

– Что с Юлей? – спросил он, и я испугалась. Впервые за все время испугалась так, что потеряла дар речи, а заглянув в глаза Егора, увидела в них зеркальное отражение моего собственного ада.

– Она… Юля умерла. – Вот и все. Сейчас он спросит, как она умерла, и мне придется рассказать, а потом он меня убьет. Вот просто возьмет и убьет, его глаза говорят, что ему очень хочется меня убить. Или не меня, но никого другого под руками нет.

И, не дожидаясь вопроса, я заговорила. Слова сами вылетали на волю, точно разум стремился таким нехитрым способом отделаться от части воспоминаний. Но Юлина смерть – это даже не воспоминание, я не присутствовала, мне позволили лишь молиться и представлять, как это было на самом деле.

Хрупкое пламя свечей сминает воздух, он дрожит и цепляется за ароматный дым, тяжелые полупрозрачные капли скользят вниз по восковым колоннам, чтобы застыть у подножия, молитва давит на сердце и совсем не приглушает боль. Андрей сказал, что Юля умерла на кровати, на его кровати, красивой и совсем не вписывающейся в обстановку. Ей было больно, и она плакала, как свечи, как молящиеся сестры, как осеннее небо, но никто не прислушался к ее слезам. Никто не прислушался к моим просьбам. Девочку можно было спасти, а они…

Во рту появился знакомый вкус крови, оказывается, я слишком сильно прикусила губу. Оказывается, рассказ закончен, а я и не заметила. И Егор, он молчит и рассматривает свои руки. Если он взглянет на меня, то…

Кажется, я поняла, зачем он спрашивал про Юлю.

– Ты ее отец?

– Да.

– Ты бросил ее. Как ты мог? Она не понимала, а ты?! – Я обвиняла его потому, что обвиняли меня, мне жизненно необходимо было переложить этот груз на чужие плечи. У Егора плечи широкие, он выдержит. И, может быть, даже не сорвется.

Сорвался. Он все-таки ударил меня, и крови во рту стало больше.

– Раз, два, три, четыре, пять… – Я шептала любимую Валюшкину считалочку на ухо плюшевому медведю, медведь слушал внимательно, а запах пыли, исходящий от бурой шерсти, успокаивал.

– Вышел зайчик погулять, вдруг охотник выбегает… – Охотник остался на кухне, убежала я, здесь хотя бы не было цепи, но зато имелся замок на двери. Кровь остановилась, все-таки ударил он не слишком сильно, Андрей бил больнее, а Егор… После того что я сказала, удивляюсь, как он вообще меня не убил. Хотя, может быть, еще все впереди. Я слушала, как Егор ходит по кухне, половицы натужно скрипели под его весом. Нужно узнать, где ключ, и сбежать. Вопрос, куда?

– Вот что. – Егор замер на пороге. Он крупный, ростом, наверное, метра под два, и плечи широкие, и не на медведя похож, а на быка. Некстати вспомнилось, что быков нельзя дразнить, они легко впадают в неконтролируемую ярость.

– Вот что, – повторил он, – извиняться я не стану, понятно?

На всякий случай, чтобы не дразнить быка, я кивнула, хотя ничего не понятно. Извиняться? Перед кем? Передо мной? Смешно.

– Ты не знаешь всего, поэтому… Я искал ее. Я пытался, а Томка увезла, она говорила, что я продал душу дьяволу и попаду в ад, она думала, что спасает Юльку и… Я бы все отдал, только бы вернуть… В общем…

Он замолчал. А я… Мне нужно ответить? Наверное, но что я ему скажу? Что сожалею о сказанном? Это неправда, я не сожалею, я сказала правду, и он ударил меня потому, что услышал именно правду. На вранье не обижаются.

– Больно? – Егор подобрался слишком близко. Сама виновата, надо было не в раздумья погружаться, а следить за этим типом. Жесткие пальцы коснулись кожи, я зажмурилась.

– Ты что? – Голос удивленный. – Боишься?

Нет, не боюсь, я давно уже ничего не боюсь, устала, знаете ли.

– Ну, ладно, извини. Я не хотел. – И быстро, словно боясь передумать, Егор сознался: – Я в жизни не поднимал руку на женщину.

– А я не женщина, я – ведьма.

Охотник

Время шло. Шло и шло, и Альдов тонул в этих бесконечных секундах, минутах, часах. Сколько прошло? Он не знал, за окном темно, в квартире тоже. Наверное, следовало бы зажечь свет. Наверное, следовало бы поесть. Наверное, следовало бы найти в себе силы, чтобы жить дальше.

Как жить? Как-нибудь. Он ведь дышит и думает, значит, живет. Но, боже мой, до чего же больно… А та, которая принесла с собой боль, следит за ним, Егор чувствовал на себе ее взгляд. Пустота, у нее вместо глаз пустота, и он, заглянув однажды в эту пустоту, не сумеет вырваться из ее цепких лап.

Ведьма. Она сказала, будто она ведьма. Что ж, Альдов готов поверить, сейчас он готов поверить во все, что угодно, лишь бы боль ушла, а она не уходила.

Юлька умерла, его Юленька, его доченька, его чертенок, а он так и не съездил с ней в Диснейленд, в Париж, в Лондон тоже, в Рим. Он никуда с ней не съездил, не хватало времени, теперь же, когда Юли не стало, Альдов не знал, что с ним делать, со временем. Его вдруг стало слишком много.

– Может… – Анастасия первая нарушила хрупкое равновесие, сложившееся утром. Тогда он замолчал, а она не мешала. Что ей теперь надо? Добить? – Может, это не та Юля…

– Может. – Мысль походила на спасательный круг. Конечно, это не та Юля, это совсем другая девочка, до которой Егору нет дела, а его собственная дочь жива.

– Я ничего о ней не знаю. – Ведьма встала с дивана и подошла к окну. Одной рукой она гладила стекло, а другой прижимала к животу грязного плюшевого медведя. – Только имя. И еще… Она рассказывала, будто ее отец обманывал мать. У него были любовницы, и он не пытался скрыть этого… А мать убежала и забрала девочку с собой. Они укрылись в «Милосердии Господнем». Юле там нравилось.

– А мать? – Каждое ее слово убивало хрупкий росток надежды. Все правильно. Он обманывал Тому и любовниц не скрывал. Точнее, пытался, но, поскольку врать не умел, попытки не удавались, и Тома наверняка все знала.

– Умерла. Юля говорила, что ее мама умерла. Заболела, а там… там ведь не лечат. Если господь захочет, то… – Анастасия замолчала, прислонясь лбом к стеклу. Что она там увидела, за окном ничего нет. За окном ночь.

– Значит, и Тома умерла…

– Тома? Я не знаю, как ее звали, Юля не сказала, а я приехала позже.

– Понятно.

Снова молчание. Егор слушал дыхание, и биение сердца, и заунывный скрип за окном – старый тополь танцевал на ветру, и тысячу других звуков, от которых невозможно спрятаться. Боль отступала перед этими звуками, а на освобождающееся место тяжелой болотной жижей вливалась ненависть. Скоро, совсем скоро боли не станет, зато ему придется научиться жить в этом болоте. Ничего, он научится. И отомстит. Всем, начиная с ведьмы.

Она рядом, и Егор не позволит ей убежать. Она тоже виновата.

Ведьма

– Ты мне поможешь. – От неожиданности я вздрогнула. Ну вот, снова задумалась. Сегодня целый день я только и делаю, что думаю. О чем? Да, как обычно, ни о чем. О себе, о Юльке, о Егоре. Тяжелые мысли. Неприятные.

– Слышишь меня? – тяжелая рука легла на шею.

– Слышу. – Я боялась пошевелиться. Он сейчас в таком состоянии, что убьет не задумываясь. Потом, возможно, будет сожалеть о своем опрометчивом поступке, хотя… Сомневаюсь, что будет. Пальцы слегка сжали шею, ну вот, похоже, я не ошиблась.

– Завтра. Ты. Покажешь мне. Где. Находится. Этот. Приют. – Он говорил медленно, выделяя каждое слово, точно опасаясь пропустить нечто важное.

– Хорошо. – Надеюсь, до завтра он успокоится, иначе… иначе конец, я ведь не помню, где находится «Милосердие Господне», но в данный момент объяснять что-либо бесполезно, Егор просто-напросто не услышит.

– Мы поедем, и я убью эту скотину, – совершенно спокойно заявил он.

– Кого?

– Пророка. – Пальцы разжались. – Я убью чертова пророка.

Я вцепилась в несчастного медведя. Неужели… Он не знает. А милиция – пустая угроза, на которую я купилась. А завтра, что будет после того, как он узнает?

Явно ничего хорошего.

Ищейка

– Итак, я оказался прав… – Ромашев вцепился в гамбургер с энергией оголодалого пса. Он, не жуя, заглатывал огромные куски бутерброда, густо сдобренного майонезом. Васютка предпочитал питаться в нормальной столовой, пускай там суп вчерашний, а салаты пахнут уксусом и железной кастрюлей, но все равно, в них больше правды, чем в этой свежей и горячей псевдоеде. Но поскольку заключение экспертизы – пускай даже в устной форме – нужно было немедленно, приходилось соглашаться на условия Ромашева. Вот Игорь и сидел в странного вида забегаловке, принюхиваясь к неожиданно аппетитным запахам горячей еды.

– Пуля в голову. Стреляли в затылок и с близкого расстояния. Кстати, тебе повезло – пуля застряла в черепе, так что будет с чем сравнивать. А чего не ешь?

– Не хочу.

– Молодец, – похвалил Ромашев, – здоровое питание – залог долгой жизни. Правда, господину неизвестному питание не слишком помогло, пуля – такое дело… не всякий организм переварит. Ну, что еще тебе рассказать? Мужчина, возраст – от двадцати пяти до сорока, смерть наступила около года назад. Это предварительно! – на всякий случай уточнил эксперт, слизывая белую майонезную каплю с манжеты. На манжете осталось пятно, но, похоже, Ромашева подобные мелочи не волновали.

– Сам видел, с чем работать приходится…

Васютка на мгновение вспомнил, что он видел, и враз ко всем аппетитным запахам добавилась одна весьма неаппетитная «лесная» нотка.

– Чего побелел? – поинтересовался Ромашев, прихлебывая колу. – Кстати, думаю, убили твоего клиента не сразу… Я, конечно, пока еще не закончил, но… В общем, имеем выбитые зубы, пару сломанных ребер, и колено повреждено, скорее всего, огнестрел, но пули нету, а времени прошло порядком.

– Пытали?

– Скорее да, чем нет. Ну, кому надо выбивать зубы мертвецу?

– Чтобы не опознали? – предположил Васютка.

– Ну… Не знаю, тебе виднее, а я это только так, на вопросы отвечаю…

Сделка состоялась. Ядвига была прекрасна и невинна, точно первый снег, Эльжбета Францевна горда собой, а Алексей задумчив. Он объявит о собственной свадьбе вечером, князь соизволил ввести Луковского в курс дела, и странно, но Федор был благодарен ему за эту малость. Кажется, он еще поздравил Алексея, пробормотал что-то насчет будущего счастья и многочисленного потомства.

Церковь дышала холодом и сыростью, но Федор не ощущал ни того, ни другого. Он тонул в голубых глазах невесты и был почти счастлив. Ядвига – настоящая красавица. Ядвига – достойная графиня.

Эльжбета Францевна позволила себе всплакнуть. Как мило. Алексей с несвойственной ему трогательной нежностью сжимал тонкие пальчики Элге. Крохотные, удивительно прекрасные снежинки сыпались с неба, и Федору хотелось смеяться и плакать одновременно.

– Ты прекрасна! – шептал он в розовое ушко жены, та краснела и счастливо улыбалась. Ее ладошка дрожала в его руке, словно испуганная дикая птица.

Птица-Элге. Птица-мечта. Чудесная птица князя.

Наваждение проходит быстро, и Федор снова любуется Ядвигой. Милое дитя.

– Мы уедем, – обещает он. – Скоро.

– В Петербург?

– В Петербург.

Эльжбета Францевна мнет кружевной платочек. В малом зале уже накрыт праздничный ужин. Возможно, и хорошо, что нет гостей, не нужно притворяться, развлекать беседой толстую и одышливую супружницу какого-нибудь местного аристократа, пока ее муж танцует с Ядвигой. Или с Элге…

Сегодня танцев не будет. Федор смело обещает своему златокудрому ангелу, что в Петербурге она сможет танцевать столько, сколько захочет. Он готов пообещать ей весь мир и себя самого в придачу. Он счастлив. Глупо, безумно счастлив, наперекор всем сомнениям. Или причиной тому густое, будто вода из болота, вино, которое Эльжбета Францевна услужливо подливает в бокал зятя. Федор пьет. Вино вкусное и пахнет свободой. Ему ведь обещали свободу. В голове шумит, и голубые глаза внезапно чернеют. Черный цвет предрекает беду.

Ведьмин рог предрекает беду.

Курица, которая кричала петухом, предрекает беду.

Урганские топи предрекают… И волчья пасть скалится с печати, князь постоянно трогает перстень, точно опасаясь потерять. Пускай. Федору все равно, он уедет. Обманет и ведьму, и оборотня. Пусть проклятая Крепь остается князю. Не жалко.

В супружеской спальне пахло сушеными розами и вином. Ядвига лежала, обеими руками вцепившись в тонкое одеяло. Должно быть, ей страшно.

– Не надо бояться, любимая. – Федор протянул ей бокал. Чудесный напиток избавит ее от страха, подарит иллюзию счастья, и они вместе улетят далеко-далеко. Князь ошибался, на чужих крыльях отсюда не вырвешься, нужно иметь свои.

– Ну же, милая… – Федор хотел сказать что-нибудь ласковое, но не сумел придумать ничего подходящего. Кажется, он был слишком пьян, чтобы думать.

Однако, к несчастью, он был пьян недостаточно, чтобы не понять – невеста не была девственницей. Его все-таки обманули. Значит, вот что собирался рассказать князь.

Или не собирался.

Ядвига молчит, закусив губу. Хоть бы заплакала, хоть бы придумала, сочинила какую сказку, он бы поверил, просто чтобы не потерять уважение к самому себе. Графиня. Ангел. Прекрасное создание. Теперь понятно, отчего в доме нет гостей. Не из-за зловредной старухи, не из-за мифического проклятия, а из-за того, что его милая женушка позволила скомпрометировать себя, и об этом стало известно.

Федор рассмеялся. Он искал супругу, которая бы соответствовала его положению, его имени, его роду… Что ж, Ядвига соответствовала. А в Петербурге о маленьком изъяне юной графини Луковской никто не узнает.

– Мы уедем? – спросила она. Пообещать? Нет уж, Федору противно было находиться рядом с этой женщиной. Еще утром он восхищался ее красотой, еще утром был счастлив и, вероятно, через некоторое время, уже там, в столице, сумел бы забыть и о позорном договоре, и о Крепи, и о язвительно-надменном князе с его неуемной страстью и прогрессирующим безумием. Но сейчас… Господи, да его же купили, приобрели, точно жеребца на аукционе. Хмель слегка приглушил боль и обиду, но не настолько, чтобы заснуть.

Внизу, кажется, оставалось вино. Ядвига, спасибо ей и за это, не стала перечить мужу. Пожелала спокойной ночи. Дура. Боже, ну какая же она дура. И он дурак.

Вино внизу оставалось. Вино, полуоплывшая свеча в медном подсвечнике, и князь. Сидит с закрытыми глазами, но не спит. Федор кашлянул.

– Я говорил ей, что ничего не случится. – Алексей открыл глаза и жестом пригласил присесть.

– Кому? – Хотя и так понятно, Эльжбете Францевне, кому же еще. Выходит, не зря она его вином потчевала, вот только Федор выпил мало.

– Матушке, – подтвердил догадку князь. – Она боялась, что ты можешь выместить свой гнев на Ядвиге. Но ты же не станешь мстить своей жене?

– А кому еще?

– Больше некому. – Алексей задумчиво потер подбородок. Что означают его слова? Он убил человека, опозорившего сестру? Тот отказывался жениться, и тогда князь… Выпитое вино мешало думать логично, и Федор выпил еще.

– Он не был дворянином. Учитель танцев, заезжий павлин, который умел красиво говорить и красиво танцевать. Ядвига для такого легкая добыча. Глупа, наивна, влюбчива. Она не понимала, что делает. О связи стало известно, перед матушкой захлопнулись все двери, а о сестре пошли нехорошие слухи. Я настаивал на женитьбе, бог с ним, с титулом, но этот подонок оказался женат.

– Ты его убил?

– А ты бы что сделал? Он потерялся в болотах. Исчез бесследно. – Князь налил вина и себе. Теперь, ночью, вино казалось черным-черным, точно глаза Элге. А вкус как у тухлой воды. Или Федору снова мерещится?

– У Ядвиги богатое приданое, но даже оно не спасло. Не поверишь, в Петербурге подобный скандал простили бы, но у нас… О, все только и говорили что о сестре и том мерзавце. Я, не раздумывая и не сомневаясь, убил бы его еще раз. Тысячу раз, только чтобы помочь ей. А она плакала, говорила, будто любит его. Хотела убежать.

– И давно… это случилось?

– Прошлой зимой. Сейчас Ядвига успокоилась, поняла, что натворила, и даже прощения просила и у матушки, и у меня. Но ничего не изменишь. – Алексей поднес ладонь к пламени свечи, близко, словно хотел единолично завладеть рыжим огоньком. Ему, наверное, больно.

– Тогда мне было еще больнее, – пояснил князь. – Когда ты появился, Эльжбета Францевна решила, будто… это шанс. Не для нее, для дочери, единственной дочери. Она пошла на обман ради Ядвиги.

– Оправдываешь?

– Не знаю. Я люблю Элге и готов ради нее умереть и убить, если понадобится, а матушка любит Ядвигу еще сильнее.

– И ради кого из них ты молчал?! – отчаянный крик Федора всколыхнул тьму.

– Ради матушки. Ради сестры. Ради Элге. Ради себя. Скорее всего, ради себя. – Алексей сжал руку в кулак. Разжал. Снова сжал. Он будто искал противника, чтобы ударить, выместить гнев, но не находил и потому заставлял себя успокоиться.

– Помнишь, с самого начала, когда ты приехал… я про оборотня сказал, а Ядвига начала кричать, будто видела? Некрасиво вышло, но я тогда был не в себе… Она пыталась спасти любовника, поселив его в… в Крепи. Никто не заметил. Мало людей. Слуг мало. Я искал его, а он все время был рядом и твердил ей о любви. Она потом врала, будто он – оборотень.

Федор, стиснув зубы, старался думать о вине. Красном, густом, лишающем памяти и рассудка. Его невеста прятала в доме любовника и врала, врала, врала… Ему все здесь врут. Даже князь.

– Если тебе нужно с кем-нибудь подраться, то я к твоим услугам.

– Проклятие! Ненавижу!

– Она не заслужила ненависти. Она ошиблась. Один раз в жизни. Я виноват, я должен был уследить, уберечь, а вместо этого… Слишком занят был. Ослеп.

– Элге?

– Элге. Я забыл о своем долге перед семьей. Матушка не зря упрекала, вина за все произошедшее целиком лежит на моих плечах, поэтому, если вы, если ты захочешь… получить… сатисфакцию… – Слова давались князю с трудом, но он не собирался отступать. – Я к вашим услугам. Но Ядвига, она всего лишь оступилась. Прости ее. Прости меня. Тебе ведь тоже приходилось оступаться, тот проигрыш – это ведь только ошибка, теперь и ты не повторишь ее. Она тоже не повторит. Она поняла. Вы поможете друг другу. Ты увезешь ее отсюда, а ее деньги откроют тебе дорогу в общество.

– А ты останешься в замке.

Князь несколько минут обдумывал ответ.

– Я бы тоже уехал. Уеду. Если получится.

– Зависит от нее?

– Да.

Больше говорить было не о чем, поэтому просто пили вино, наслаждаясь тишиной и временным забвением. Иногда кажется, будто настоящее счастье именно в забвении.

Мир стал похож на треснувшее блюдо, слишком дорогое, слишком нужное, чтобы выбросить, вот хозяин и пытается склеить две половинки, неумело прикрывая черную трещину свежей краской. Краска врет, будто блюдо цело, но смотрится чуждо и нелепо. Совсем как улыбка на губах Эльжбеты Францевны. Она заботливо интересовалась здоровьем Федора и своей драгоценной доченьки, шутила, пыхтела призрачным гневом на Элге и очень правдоподобно расстроилась, когда Федор отказался переселяться в спальню старого князя. Ядвига же с радостью заняла спальню княгини, но Луковскому было противно. Да в старой комнате гораздо, гораздо привычнее.

Алексей, в кои-то веки позабыв про Элге, не отходил от сестры ни на шаг. Ядвигу же подобная забота лишь расстраивала. На любое слово, на любую попытку пошутить она отвечала потоками слез, и князь пристыженно отползал. Дело закончилось тем, что Алексей вообще перестал являться к ужину. Жаль. Теперь даже напиться было не с кем.

Уехать бы. Но Алексей попросил подождать до свадьбы. Его с Элге свадьбы. Федор сам себе боялся признаться, что завидует князю. Его невеста – настоящая. Дикая и смешная, наивная и задумчивая, она – отражение Урганских топей, не тех мрачных болот, которые предстали перед глазами графа, а настоящей живой равнины, цветущей и радующейся весне да солнцу. Элге ни за что не обманет своего мужа. Ее клятвы, пусть и не совсем добровольные, навек привяжут девушку-птицу к князю. А он уж сумеет правильно распорядиться сокровищем.

– Когда мы уедем? – поинтересовалась Ядвига. В голубых глазах, которые когда-то казались Федору прекрасными, застыло равнодушие и… пожалуй, ненависть. К счастью, чувство сие не имело отношения к нему. Ядвига ненавидела болота, Крепь и уютное существование за ее стенами. Она жаждала вырваться отсюда с той же непонятной страстью, с которой Алексей добивался Элге.

Брат и сестра. Дети болот.

– Так когда же? – раздраженно повторила вопрос супруга.

– Скоро, – пообещал Федор. До свадьбы Алексея оставалось несколько дней. Если выехать сразу, они как раз успеют в столицу к Рождеству. Ядвиге понравится – хохот, шум, веселье на улицах, огни и ряженые, балы и маскарады… Да, ей понравится.

– Вы же не собираетесь присутствовать на… – она запнулась и раздраженно посмотрела на Элге. – Не собираетесь потакать безумству моего брата?

Надо же, и она заговорила о безумстве. Еще недавно Федор с готовностью согласился бы с женой, однако сейчас его симпатии находились на стороне князя. Пусть хотя бы у него получится.

– Я не желаю… – заныла Ядвига, но Луковскому недосуг было слушать ее стенания.

– Дорогая моя супруга, к сожалению или к счастью, но я дал слово и не намерен отступить от него. Более того, я с радостью выступлю в качестве посаженого отца Элге. Что касается вашего брата, драгоценная Ядвига, то я считаю, Алексей вполне разумен.

Ядвига вспыхнула, замолчала, наливаясь обидой, точно яблоко зрелостью. Ее губы дрожали, а в глазах предупреждающе засверкали первые слезинки. О, нет, только не это, Федор терпеть не мог женских слез.

– Милая моя, – он постарался, чтобы голос звучал как можно мягче. Луковский уже успел понять, что с нареченной следовало обращаться как с капризным ребенком, и собирался пообещать этому ребенку большой леденец. – Поверьте, сие событие не стоит и одной вашей слезинки.

Ядвига робко улыбнулась, и слезы моментально высохли. Уже легче.

– Совсем скоро мы уедем в Петербург, самый прекрасный из городов мира. Ни Париж, ни Лондон, ни любой другой город не сравнится с ним…

Элге вновь смотрит в окно и тихо напевает себе под нос любимую песенку. Странно, что князь хочет увезти ее отсюда. Ее дом здесь, ее место здесь, она не сумеет выжить вне этого мира.