Текст книги "Крест мертвых богов"

Автор книги: Екатерина Лесина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Яна

– На первый взгляд ничего смертельного, – врач был мрачен, не Костик – другой, я забыла его имя и фамилию, и теперь было как-то очень стыдно. Стыд мешал сосредоточиться и задать нужный вопрос.

– А причина? – человек из милиции. Я забыла и его имя. И тоже стыдно. – Что с ним вообще?

– Сотрясение мозга, – врач почему-то смотрел на меня. – С которым в больнице лежать надо. Под надзором.

– Прокурорским, – тихо сказал тот, который из милиции, но врач все равно услышал.

– Медицинским. Значит, вы родственница? Страховка медицинская у него есть?

Я не знала. Ни про страховку, ни про детские болезни, ни про то, случались ли подобные обмороки раньше. Я ничего не знала, я вдруг оказалась совершенно чужим человеком, никчемным, ненужным, неспособным даже на то, чтобы запомнить имя врача.

– Я заплачу. Сколько надо, сколько скажете.

– Заплатите… приглядывали бы лучше. А то… да успокойтесь вы, честное слово, поздно уже слезы лить. И нечего.

Кто льет слезы? Я? Я плачу? Коснуться щеки – мокрая, а я и не заметила, что снова. Слезы катятся, поэтому и плывет все вокруг. Они думают, что у меня истерика, а я просто… просто плачу.

– Нервная вы, однако. Обследуем мы вашего… племянника, – врач с чего-то хмыкнул. – Вы заплатите, а мы обследуем. И вылечим. Всех вылечим. А вы пока на лавочке посидите, воздухом подышите.

Дышать пришлось в компании типа из милиции. Он молча протянул платок, я так же молча достала свой. В последнее время я постоянно ношу в сумочке бумажные платки. На пачке написано «аромат розы», а я не ощущаю.

– Вы не против, если я закурю? – Он садится рядом, в опасной близости, но одергивать или уходить нет сил. Пусть курит. Присоединюсь.

Безвкусный дым синей лентой тянулся в небо, почему-то остался только один цвет – синий, яркий на фоне ставшего вдруг черно-белым мира.

Что скажет Костик? Велит успокоиться, как этот, сегодняшний доктор? Соврет, что рано или поздно все наладится?

Не налаживается. Мир, лишенный запахов, безвкусный, стал к тому же и бесцветным. Почти бесцветным. Синий дым, синее небо, синие джинсы на черно-белом человеке.

– Яна Антоновна, – сказал человек, выдергивая из ступора. – Простите за назойливость, но все-таки мне нужно поговорить.

– Со мной?

– С вами.

– О чем? – Я не хочу с ним разговаривать, я не помню его имени, и мне опять стыдно, уже меньше, но все-таки. А еще он, наверное, думает, что я виновата. И правильно. Данила – ребенок, мне следовало думать, следовало оставить его в больнице, или вчера, когда он соврал про отравление пирожком – ведь не поверила же ни на секунду, – вызвать врача.

А вместо этого я была занята собой.

– Яна Антоновна, вы меня слушаете?

Он что-то говорил? Я снова отключилась от реальности. Бывает. Нужно взять себя в руки, для начала выяснить, что это за тип и чего он хотел от Данилы. И чего хочет от меня.

– Как вас зовут?

– Руслан. Руслан Андреевич Каретников.

Руслан. Имя ему не идет совершенно. Русланам полагается романтичность и Людмила, чтоб как в сказке Александра Сергеевича, а этот какой-то… обыденный, что ли? Бело-серо-черный, под стать миру. Мятый и неуклюжий, в некрасивой одежде и с некрасивым выражением лица. Чуть оттопыренные уши и сросшиеся над переносицей брови.

Определенно, имя он украл. Крадут же запонки, галстуки, часы и машины, так отчего бы и имя не украсть? Впрочем, разговору это обстоятельство не помешало, скорее наоборот, я сочувствовала человеку, которому настолько не подходит его имя. Полагаю, сочувствие это являлось результатом перенесенного стресса и моей вдруг обострившейся болезни, но на вопросы его я отвечала даже охотно.

Говорить легко. Когда говоришь, не думаешь о том, что происходит. А потом появился Костик, взбудораженный, обеспокоенный и еще почему-то раздраженный.

– Яна, с тобой все в порядке? – Руслана он словно и не увидел. – Снова плакала? Тебе нельзя волноваться, понимаешь?

Понимаю. И не волнуюсь, я снова спокойна, настолько спокойна, что самой страшно.

– Ну и что этот мальчишка опять натворил?

– Извините, я, наверное, пойду. Спасибо за помощь, Яна Антоновна, надеюсь, с вашим племянником все будет в порядке. – Руслан поднялся.

Рубашка у него серая. С желтыми пуговицами. А джинсы не синие, а светло-голубые.

В мой мир вернулись цвета, и я как-то сразу поверила, что теперь все будет действительно в порядке, и с Данилой, и со мной.

– Если вдруг вспомните что-то еще, ну, относительно того, о чем мы с вами говорили, наберите. – Руслан протянул белый прямоугольник, надо же, и у милиционеров есть визитки. Из дешевых, простая бумага, простой шрифт, имя-фамилия и телефон. Что ж, пусть будет.

Визитку я положила в сумочку. Надеюсь, она мне не пригодится.

– И чего этот тип от тебя хотел? – Костик нахмурился еще больше. – Яночка, солнце мое, давай рассказывай, что произошло.

Рассказывать? Я не знала, о чем рассказывать. Данила позвонил, сказал, что его задержали, я помчалась выручать, злая на себя, и на него, и на адвоката, который не желал оставлять иные дела, утверждая, будто без серьезных оснований несовершеннолетнего держать не станут. А я не знала, какие там основания, серьезные или нет. Я понятия не имею, что считать «серьезным основанием». Данилу отпустили, сразу и без споров, а потом он взял и отключился.

Обморок, – это сказал Руслан. Адвокат же поспешил откланяться, обмороки не входили в его компетенцию… потом мы ехали в больницу, ближайшую, муниципальную, с болотно-зелеными стенами и врачом, который вместо того, чтобы помочь, сердился на меня.

И цвета исчезли, правда, вернулись, но ведь это может повториться.

– Бедная моя, – Костик обнял меня. – Вот увидишь, все наладится. А мальчишку этого ты лучше домой отправь, от греха подальше. Нет, я понимаю, что родственный долг и все такое, но нервы у тебя не железные…

Не железные. Отправлю. Немедленно, как только выпишут. В тот же день на поезд и к Наташке. Пусть только поправится. Пожалуйста, Господи, пусть он только поправится.

– Отправь, Ян, – повторил Костик. – Поверь, так лучше будет.

Данила

Потолок кружился, медленно и по часовой стрелке, тонкая трещина, похожая на прилипший к краске волос, ползла вправо, потом останавливалась и по дуге возвращалась на прежнее место. Наблюдать за ее путешествием было прикольно, хотя, конечно, если подумать, то полная жесть – валяться на кровати и пялиться в потолок.

Данила начал вспоминать, что было. Получалось не очень, вот то, как в «уазик» ментовский запихнули, он помнил, внутри было тесно и жарко, точно в духовке, и дышать нечем. Голова разболелась. И на допросе тоже болела, то сильнее, то слабее. Он даже почти не помнил, о чем его спрашивали. Тетке позвонить разрешили, а та приехала с каким-то уродом в костюме, видать, адвокат, и крутой, если Данилу сразу отпустили.

На этом моменте воспоминания заканчивались.

Потолок остановился, и Данила, закрыв глаза – на что смотреть, если не вертится, – принялся гадать, куда он попал. По всему выходило, что в больницу.

Вот засада! Сроку-то два дня осталось, а он, как последний чмырь, в больнице валяется. Нет, отсюда нужно выбираться и сегодня же. Вот только еще немного полежать, радуясь тому, что головная боль наконец-то утихла, и выбираться.

Дверь открылась. Заунывный вежливый скрип и совсем невежливый голос:

– Ну? Пришел в себя? Давай открывай глаза, вижу, что очнулся, – рука на лбу, холодная и приятная, правда, на этом все приятное закончилось. Пальцы раскрыли веки, в глаз ударил пучок света, а зажмуриться не позволили.

– Реакция вроде бы в норме. Колешься? Нюхаешь? Колеса? Травка? – врач, перечисляя, продолжал делать с Данилой что-то такое, отчего сразу стало плохо. – Ну так что?

– Ничего, – во рту сухо, пить охота, но просить унизительно, и Данила прикусил губу.

– Значит, не наркоман?

– Нет.

– Вот и хорошо, от остального вылечим. – У врача рыжая борода и круглая лысина, а над левой бровью красный рубец. И вообще на врача он не похож, здоровый больно и хмурый, будто сердится на кого-то.

– Зовут меня Лев Петрович. А ты, значит, Данила? И как тебя, Данила, угораздило к нам попасть?

Данила пожал плечами, и это простое движение вызвало такой приступ тошноты, что если бы в желудке было хоть что-то, то вырвало б непременно.

– Надо же, до чего все запущено. Давай ложись. Вот так, – Лев Петрович помог перевернуться на бок. Пахло от него хорошо, мятой, сигаретами и пирожками. Пирожки Данила любил, особенно если горячие и с повидлом.

– Голова болит? Кружится? Как часто приступы? Почему молчал? – вопросов было много, и в конце Данила устал, настолько устал, что когда Лев Петрович не терпящим возражений тоном велел спать, Данила заснул.

Проснулся он ближе к вечеру. Покормили какой-то кашей, мерзкой и клейкой, в другой раз он бы на подобную гадость и не взглянул, но сейчас дико есть хотелось. И домой тоже.

– Лев Петрович рекомендовал лежать, – медсестра взглянула так, что желание спорить и требовать, чтобы его отсюда выпустили, моментально исчезло. Да и как тут поспоришь, когда в ней килограмм за сто, упакованные в старый, застиранный до серого оттенка халат.

И телефона она тоже не дала. Вот непруха.

От таблеток, которые пришлось проглотить, потому что медсестра всеми своими килограммами нависала над душой, моментально потянуло в сон, Данила пытался бороться, честно пытался, и получалось… минут пятнадцать.

Во сне пришла мама, Данила точно знал, что спит, но все равно было хорошо, она сидела у кровати и гладила по голове, долго сидела, но потом все равно ушла. А он и не заметил, как расстроился.

От этого и проснулся.

За окном светло. Солнечный свет просачивался сквозь небрежно вымытое стекло, разводы на котором теперь выглядели почти красиво, вроде зимних морозных узоров.

Данила зажмурился, потянулся и сел на постели. Голова не кружилась и не болела, может, выпустят сегодня, ему ведь очень надо, к Ольгерду надо, чтобы тот подтвердил про пакет, Данилой переданный, что тот целый был и с печатью.

От мыслей о пакете настроение моментально испортилось. Если сегодня не выпишут, то Данила сбежит.

Сбежать не вышло. И телефон ему не вернули, и вообще велели «отдыхать». Да какой тут отдых, когда жизнь рушится? Данила пытался уговаривать, просить, орать и требовать, но собственный крик вызывал приступы боли, а требования его проигнорировали. И тетка с ними заодно, наотрез отказалась забирать его отсюда, несмотря на клятвенное обещание соблюдать режим. А что до побега, то как побежишь, если денег ни копейки, трубы нету да и вместо нормальной одежды какое-то больничное уродство. Да первый же патруль повяжет.

Когда отведенное Ратмиром время истекло, Данила принялся ждать. Честно говоря, здесь, в серо-зеленом вонючем больничном мире, угрозы казались чем-то неестественным, почти выдуманным. Оттого когда прошел день и еще один и ничего не случилось, Данила не слишком удивился. Спустя три дня он успокоился.

А спустя две недели маму убили.

Руслан

Расследование окончательно застопорилось, версий не было, подозреваемых не было, ничего не было, кроме пяти трупов и нервного напряженного ожидания, что вот-вот появится шестой. Поэтому звонок Кармовцева, о котором Руслан, признаться, почти забыл, стал сюрпризом из разряда приятных.

– Вы бы не могли подъехать? – Ефим Петрович был неизменно любезен. – Кажется, удалось кое-что выяснить относительно вашего вопроса. Да, лучше бы вечером… часиков в десять.

Обитал Кармовцев не то чтобы в центре, но и не на окраине, район из тех, что возводились в послевоенное время. Тогда кирпичные пятиэтажные дома выглядели внушительно и гордо, теперь же они казались не то чтобы устаревшими, скорее постаревшими, поблекшими, чересчур массивными и грузными.

Внутри было темно. Правда, подъезд чистый, несмотря на отсутствие железной двери и домофона. Ефим Петрович уже ждал. В стеганом халате и круглых очках в тяжеловесной оправе он выглядел нелепо, но при этом уютно и по-домашнему.

– Разуваться не стоит. Проходите.

Комната поражала высокими потолками и каким-то раздражающе неуместным сумраком, вопреки включенному и даже чрезмерно яркому электрическому свету. Заметив реакцию Руслана, Кармовцев улыбнулся.

– Увы, наследие прошлой эпохи. Некоторая страсть к гигантизму и массивности проявляется даже в таких обыденных вещах, как квартира. На самом деле простое, почти варварское мышление – чем больше, тем лучше. А дом хотели построить как можно лучше. Военным предназначался. И моему деду квартиру дали, вот эту самую, в которой сидим.

– Он был военным? – поинтересовался Руслан. Сугубо из вежливости: квартира ему все-таки не нравилась, неуютная, неприятная, нежилая какая-то. Узкая труба коридора, стеллажи с книгами в самый потолок. Они съедают пространство, вытягивая его вверх, к белому потолку и роскошной хрустальной люстре.

– Он был чекистом, – спокойно ответил Кармовцев. – Служил Родине и идеям товарища Сталина. Честно служил. И до Москвы дослужился, а начинал в одном небольшом городке, верстах в трехстах от столицы. Кстати, прелюбопытное совпадение: именно благодаря деду, точнее, его записям, на которые он решился, уже будучи в отставке и, более того, почти при смерти, я и нашел информацию о вашем кресте. Редкая вещь, даже, можно сказать, уникальная в своем роде! Описание сходится, и по размеру, и по форме лопастей. И еще, Мертвый Крест – это не просто название, а имя!

Ефим Петрович горячился и нервничал, что казалось удивительным. С чего нервничать-то? Ну, конечно, оно хорошо, если крест уникальный, значит, опознать получится, конечно, прежде чем опознавать, найти нужно будет, а вдруг повезет, и треклятая вещица еще где-нибудь засветится? С артефактами случается подобное.

– Деда моего звали Ефимом, Ефим Андреевич Кармовцев. Меня, знаете ли, в его честь… тогда еще не принято было стыдиться того, что предки Родине служили.

Руслану в этих словах почувствовалась обида, но он счел за лучшее промолчать. Какая разница, кому служил давно померший дед Ефима Петровича, главное, чтоб сам Ефим Петрович сейчас послужил хорошему делу и дал информацию, за которую можно зацепиться.

– Как я уже говорил, службу дед начал в Дыбчине, это относительно небольшой город даже по тогдашним меркам, ну а по сегодняшним – даже не провинция, а черная русская глубинка. Но именно благодаря незначительности своей город относительно спокойно пережил и Первую мировую войну – фронт туда попросту не дошел, и революцию, и последовавшую практически сразу Гражданскую. Предприятий особых там не было, не считая суконной фабрики купца Тадыщева, которая была разграблена и сожжена то ли наступающими большевиками, то ли отступающими монархистами, то ли и вовсе мародерами, не суть важно. Главное, что в остальном в городе было спокойно, почти не стреляли, почти не осаждали, почти не вешали…

– Тишь да благодать, – не сдержался Руслан.

– Примерно. Вы не поймете, там действительно было тихо по сравнению с другими районами, которые буквально полыхали. Слышали о бакинских комиссарах? Думаете, единичный случай? Или что, обосновавшись в Баку, большевики великодушно простили тех, кто был виновен в расстреле? Но я, кажется, отвлекся, извините.

Руслан кивнул.

– А давайте я чаю сделаю. Или кофе? – предложил Кармовцев. – Разговор будет долгим… я, конечно, постараюсь вкратце изложить, но вы же видите… увлекающаяся натура.

Кофе у Ефима Петровича вышел отменный, крепкий, ароматный, еще бы чашку побольше, а не этот наперсток, ну да не пристало в гостях капризничать.

– Вот, значит, в шестнадцать лет дед оказался в рядах Красной армии, к двадцати зарекомендовал себя надежным и, главное, идейно правильным бойцом, вступил в партию и в октябре двадцать третьего был направлен для усиления и организации отдела милиции. Напомню, что середина двадцатых – начало тридцатых было время непростое, с одной стороны, объявлена новая экономическая политика, с другой – это не решает всех проблем. Голод, нищета, разоренные города, выжженные деревни, тотальный дефицит всего, кроме, пожалуй, оружия. И грандиозные планы правительства, индустриализация, коллективизация… извините, снова отвлекся. О тех временах дед писал подробно, гораздо более подробно, чем о войне или о том, что было после, поэтому и Озерцова упомянул. Вот, кстати, я подготовил кое-что.

Фотографии, старые, пожелтевшие, с рубленым узорчатым краем и изображениями, больше похожими на рисунки тушью.

– Это он, Никита Александрович Озерцов, полномочный губернский представитель Особого отдела ОГПУ. А слева – его секретарь, правая рука и, как предполагает дед, дальний родственник, Сергей Аполлонович Корлычев.

Они и вправду были похожи: то ли из-за чекистской формы, то ли из-за неестественной, почти болезненной худобы, то ли из-за выражения глаз, в которых Руслану чудилась обреченность.

Конечно, чудилась, сложно рассмотреть выражение глаз на черно-белом снимке семидесятилетней давности.

– Дед познакомился с ними в тридцатом году, когда по решению Политбюро ЦК партии наркоматы внутренних дел союзных и автономных республик упразднялись и руководство деятельностью милиции и уголовного розыска перешло к ОГПУ. В 1930-м была даже организована Главная инспекция по милиции и уголовному розыску.

Все-таки было с этой фотографией что-то неладное, Руслан не мог понять, что именно, но… где-то он уже видел этих людей, вернее, кого-то на них похожего.

Да нет, совпадение.

– Озерцов возглавлял отделение ОГПУ в городе, причем власть его была почти абсолютной. Нет, конечно, существовали определенные нормативные документы, ограничивающие полномочия да и вообще придававшие видимость законности действиям разведки, но так уж вышло, что, во-первых, к тридцатым структура ОГПУ настолько разрослась, что местные органы фактически вышли из подчинения центра, а во-вторых, Озерцову, по словам деда, на законность и постановления было глубоко наплевать. Он был вообще личностью прелюбопытной. Конечно, знакомство поначалу ограничивалось служебными, так сказать, отношениями.

– А потом переросло в личные? – Руслан начал злиться. Стоило переться через весь город, чтобы выслушать еще одну занудную лекцию, на этот раз о давно сгинувшем комиссаре, или кем там был этот Озерцов.

– Личные… в некоторой степени да, личные, – Ефим Петрович не обиделся. – Видите ли, дело в том, что Мертвый Крест – именно это словосочетание использовал дедушка – принадлежал Озерцову. И история, с крестом этим связанная, прелюбопытна. Будете слушать?

– Буду, – Руслан с тоской поглядел на пустую чашечку. Кофе бы еще. И терпения.

– Итак, многие вещи мой дед знал от самого Озерцова, к которому в тридцать шестом был приставлен в качестве секретаря, да и водителя заодно. Ну и присматривать, естественно, времена-то изменились. И вот ведь странное дело, Озерцов этих изменений будто и не заметил. Жил себе, как прежде, широко, с размахом уездного властелина, и не трогали же его!

– Неужели?

– Поймите, дело даже не во власти, которую тот заимел, а в том, что он говорил… не глядя, не думая, кто перед ним, совершенно не опасаясь… и слухи-то ходили, что сам нечистый Озерцова берег… Дед, конечно, полагал, что дело в наличии покровителя, но… в те времена и покровители не всех спасали. Так вот, возвращаясь к делу, была у Никиты Александровича привычка, напившись, каяться в грехах. И Мертвый Крест выплыл именно на одном из подобных покаяний. Тут придется отступить и коснуться личности Сергея Аполлоновича, который, если помните, был заместителем Озерцова. Тоже личность неординарная, бывший офицер царской армии, дворянин из рода пусть и не слишком известного, но достаточно древнего, то есть человек, по определению к идеям коммунистическим непричастный, если можно так выразиться…

У человека на фотографии были очень правильные, несколько резковатые черты, и выражение лица спокойное, даже умиротворенное, если бы не взгляд.

Такие глаза, пожалуй, бывают только у маньяков или полных психов. Руслан моргнул, прогоняя наваждение. Похоже, разбуженная рассказом Кармовцева фантазия разыгралась.

– А Озерцов, напротив, типичный пролетарий. Мать, согласно официальной биографии, – крестьянка, неофициальной – проститутка, отец неизвестен. Был женат, но супруга фактически сразу после свадьбы скончалась. Это событие, если верить деду, оказало весьма сильное влияние на характер Озерцова, который и прежде отличался неуравновешенностью. Говоря простым языком, Никита Александрович просто озверел, устроил в городе эпоху тотального террора, перемежая пьянки с расстрелами. Прошу заметить, действовал несанкционированно.

Ефим Петрович прервался и, извинившись, вышел из комнаты. А ведь, если подумать, выходит парадокс: потомок чекиста, историк, специалист по символике, упрекает другого чекиста в излишнем зверстве.

Все-таки где-то Руслан эту фотографию уже видел…

– Я, конечно, понимаю, – Кармовцев вернулся с бутылкой коньяка и двумя рюмками, – что верить написанному нужно с оглядкой, многое приходится читать между строк, многое преувеличено, однако, полагаю, скрывать что-либо, относящееся к той, давней истории, не имело смысла, в конечном итоге дед был лишь зрителем, наблюдателем.

Ефим Петрович разлил коньяк по рюмкам, жидкость отливала всеми оттенками янтаря и пахла приятно.

– Вы уж извините, следовало бы к кофе, но как-то запамятовал, а тут вдруг подумал, что разговор и вправду будет долгий, утомительный, так что, полагаю, вполне к месту. Вы ведь не возражаете?

Руслан не возражал.

– Возвращаюсь к тем давним событиям. Сергей Аполлонович оказывал на своего шефа влияние, которое не поддавалось здравому осмыслению. Поэтому дед и предположил родство. Не знаю, но, по-моему, для такой личности, как Озерцов, родство – не слишком весомый аргумент, чтобы прислушиваться к кому-то. Дело в ином, возможно, в том самом Мертвом Кресте, который вас интересует. Изначально крест принадлежал Сергею Аполлоновичу, являлся родовой реликвией, знаком, переходившим от отца к сыну, отсюда и уникальность, и явные языческие корни. Хотелось бы, конечно, самому взглянуть, чтобы убедиться, но, полагаю, вещь эта относится веку к десятому, а то и раньше…

Вот странное дело, всего одна рюмка коньяку, а лекция уже не кажется нудной, да и Кармовцев меньше раздражает.

– К Озерцову крест перешел в тридцать втором, после ареста его заместителя. Хотя тут снова противоречие, потому как дед пишет, что Озерцов заявил, будто крест был подарен значительно раньше, при первом знакомстве, и даже каким-то образом спас Озерцову жизнь, но при этом проклял. Причем проклял именно жизнью.

– В смысле?

Ефим Петрович развел руками.

– Самому непонятно. Судя по всему, Озерцов увязывал арест и смерть заместителя именно с крестом. А я же, в свою очередь, делаю некоторые выводы… Родовые реликвии не дарятся просто так, родовые реликвии передаются от отца к сыну. Теперь далее, разница в возрасте у этих двоих двадцать лет, опять же явное внешнее сходство, которое нельзя не заметить, плюс к этому отсутствующие данные об отце Никиты Александровича… недостоверные данные о матери.

– Родство было более близким, чем предполагал ваш дед?

– Вот именно, – Кармовцев обрадовался. – Родство было прямым, возможно, Озерцов – незаконнорожденный сын Корлычева, отсюда и несовпадающее отчество, и возможность слегка изменить биографию. Но оба об этом родстве знали, тогда влияние, которое оказывал на Озерцова его заместитель, вполне объяснимо, и служба Корлычева в ОГПУ, и крест, вроде бы переданный раньше, но реально перешедший к младшему чекисту лишь после смерти Сергея Аполлоновича, в эту теорию вписывается. Тогда проклятие, доставшееся Озерцову, это не жизнь, а необходимость жить, осознавая, что расстрелял собственного отца.

Ефим Петрович снова разлил коньяк по рюмкам.

– Даже так?

– Да, к сожалению, времена были такие… специфические. Полагаю, нечто подобное предчувствовали оба, если скрывали родство. Чекист благородного происхождения – подозрительно. Дело заведено с подачи московских уполномоченных, однако вел его Озерцов лично, и допрашивал он, и представление на расстрел составлял тоже он. Скажу больше, расстреливал тоже он, лично, из «нагана», принадлежавшего Корлычеву.

На этот раз коньяк почему-то отдавал едкой горечью, Руслан пожалел, что закусить нечем.

– Дед обращает на этот факт отдельное внимание. Якобы таким образом Озерцов оказал уважение и выполнил последнюю просьбу… закончил игру.

– Какую?

– Американка… – Ефим Петрович, опрокинув рюмку, занюхал выпитое рукавом халата, будто потреблял не благородный коньяк, а водку. Происхождение пролетарское, что ли, сказалось? Или приобретенная привычка? – Сейчас, правда, ее чаще называют русской рулеткой, а тогда считалось, что пришла она с Дикого Запада. Одна пуля в барабан и…

– К виску и на спусковой крючок. – В Руслановой голове появилась мысль. Шальная мысль. Дикая мысль. Объясняющая некоторые странности произошедших убийств.

– Вот именно. К виску – и до свиданья. Так вот, по признаниям Озерцова, в рулетку они играли часто, особенно в первый после смерти супруги Озерцова год. И поскольку оба оставались живы… странно, конечно, и теории вероятности противоречит, но однако же было… наверное. – Речь Кармовцева начала путаться, неужто опьянел? С двух-то рюмок?

Да нет, устал человек, столько-то говорить.

– Остались живы… и уверились в том, что Мертвый Крест и вправду проклят. Еще? – Не дожидаясь согласия, Кармовцев разлил коньяк. – Устаю, понимаете ли, и нервы, нервы… а это успокаивает. Так вот, возвращаясь к кресту… он действительно мертвый, понимаете?

– Нет.

– Мертвый! – Кармовцев хлопнул по столу. Все-таки несмотря на малое количество выпитого, опьянел он изрядно. – Мертвый, потому что тот, кто его носит, живет одолженной жизнью, за которую приходится платить другим… спасенный убивает спасителя… высший смысл наследования… цикличность… и поэтому пуля не брала… как заговоренный… если только рукой того, кому судьба быть палачом… с такими нельзя играть… особенно в рулетку.

Ефим Петрович икнул и, схватив со стола бутылку, глотнул из горла.

– Озерцов подох-таки… в тридцать восьмом… туберкулез, еще в тридцатом обнаружили, все думали, что вот-вот уже… его и репрессии не тронули, потому что одной ногой в могиле, а он до тридцать восьмого дотянул… женился опять… ребенок… ему крест и перейти должен был… по наследству.

– По наследству? – А вот это уже было интересно, очень интересно.

– П-по наследству, – повторил Кармовцев. – Дед потом, уже после войны, встретил жену Озерцова в Москве… она там обосновалась… снова замуж вышла… а крест точно у нее был… дед купить хотел, не продала… сказала, исчез… вместе с Олеженькой. Врала, наверное… ребенок-то был… Сергеем звали. Дед узнавал… Зря врала… с подобными вещами не шутят. Опасно.

Крест, «наган», русская рулетка… линии пересекались, линии сходились. Осталось мелочи – отыскать этого самого потомка Никиты Александровича Озерцова.

Знать бы еще, где его искать.

Утро изменило многое, следовало принять решение, что делать дальше… жить? Наверное. Оксана спала на моем плече, рука затекла, и пора бы вставать. Медлю, разглядывая мою нежданную судьбу. По-прежнему некрасива, черты лица грубоваты, кожа с мелкими оспинами, а тяжелые волосы пахнут дымом и дегтярным мылом.

Некрасива, необразованна, наивна, но отчего тогда я не представляю себе дальнейшей жизни без нее? И что мне делать? Она будет ждать, что я поступлю как честный человек, однако же… не готов.

Не сегодня.

Оксана не произнесла ни слова, молча встала, молча оделась, молча ушла… стало пусто, тошно, одиноко. Стало непонятно, для чего жить, и нужно ли вообще… револьвер в ящике стола, но начинать затянувшуюся игру сначала я не стал, после вчерашнего происшествия все мои метания казались глупыми, не имеющими смысла и самого права на существование.

К дьяволу сомнения, к дьяволу вопросы, к дьяволу все…

Из дому я выходил без определенной цели – Озерцов позволил сегодня «отдыхать», – однако же недолгая прогулка по городу, и я оказался у знакомого серого здания. Госпиталь… верно, следует зайти, сказать, что жив… и что волей либо неволей вынужден сменить работу.

Мое возвращение в госпиталь Федора Николаевича совершенно не обрадовало. Более того, он, как мне показалось, испугался неких неясных, но возможных «последствий», видимо, уже узнал о назначении бывшего пациента.

 – Отпустили? – взгляд Харыгина стал вдруг неприятно цепким, будто бы Федор Николаевич силился узреть подтверждение грядущей беды. И ладно бы только он, я спиной ощущал взгляды других людей, не менее внимательные и тоже испуганные. Люди видели, как я подымался по ступеням, люди знали, что за мной «приходили», люди желали услышать, почему меня забирали и, гораздо важнее, почему отпустили.

 – Неужто отпустили, Сергей Аполлонович? А мы, признаться, вот… разнервничались… беспокойное ныне время.

 – Беспокойное. Позвольте с вами побеседовать. Желательно бы наедине.

Харыгин кивнул, машинально потянулся к переносице, но вспомнил, что очков нет, и одернул руку. И еще больше смутился.

Сегодня комната, которую Федор Николаевич временно занял под кабинет, показалась мне еще более неприглядной, и даже не столько в силу откровенной бедности, сколько в силу беспорядка, царившего внутри. Хоть бы полы помыть догадались, что ли.

 – Рад, от всей души рад вас видеть, – Федор Николаевич вымученно улыбнулся. – А у нас вчера инспекция была… народная… целый день убит на разговоры, однако же путем голосования решено каждую пятницу проводить собрание. А кому, спрашивается, проводить? Нам с вами? И ведь отчет потребуют, всенепременно потребуют… и пайки урезали.

Вздох. Папироса в дрожащей руке, самокрутка, внутри табак-горлодер, но иных не достать, по нынешним временам и самокрутки – почти роскошь. Не знаю, с чего я медлил сообщить об уходе. Получить порцию презрения или сочувствия – тут уж как повезет, – и навсегда забыть о грязно-сером здании с разбитой лестницей да развороченной статуей во внутреннем дворе.

 – И о чем же вы хотели побеседовать? Нечто важное, полагаю… сейчас все важное, и с каждым днем важнее да важнее.

 – Федор Николаевич. … – Я решился, точнее, решился-то я еще вчера и, вообще, мог бы сюда не возвращаться, однако подобный образ действий меня не устраивал. – Я больше не буду работать в госпитале.

 – Не будете? – он не удивился. – Все-таки… проблемы?

 – В некотором роде. Со вчерашнего дня зачислен в штат ОГПУ в должности секретаря, – говорю нарочито четко и по-казенному, так мне проще.

 – ОГПУ? Никита? Ну да, конечно… следовало предположить… ожидать… крестник ваш… неприятная личность, однако не лишен чувства благодарности… вернее, того, что понимает под благодарностью. Сделал предложение, отказываться от которого было неблагоразумно? Вы не подумайте, я ни в чем вас не обвиняю и даже кое в чем завидую… ОГПУ – место довольно выгодное, однако же и опасное. Вы уж поосторожнее, Сергей Аполлонович… не злите его.