Текст книги "Готический ангел"

Автор книги: Екатерина Лесина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Василиса

Утро, болит голова, снежно-блеклое небо, разломанное редкими темными облаками, и вязковатый выцветший туман, сквозь который машина пробирается медленно, осторожно. Ижицынский дом кутался во мглу, прорывая ее острыми башенками и выглядывая в дыры влажными черными стенами.

– Недоброе место, – сказал водитель. Первые слова, не считая короткого формального приветствия. – Как тут жить?

Не знаю, но придется, наверное. Чемодан был на колесиках, модный, Динкой-Льдинкой подаренный и нежно мною любимый, но сейчас колесики вязли во влажной земле, и чемодан норовил завалиться то вправо, то влево, выкручивая запястье. К гладким пластиковым бокам моментально прилипли грязные листья.

– Давай я, – шофер сжалился надо мной. – А то ж изгваздаешь весь. И сама, гляди, аккуратнее, художница.

Он как-то очень обидно это сказал, будто выругался, и мне стало не по себе. Что плохого в том, чтобы быть художницей? Я шлепала по дорожке, пробираясь сквозь туман, и думала о том, что, наверное, не нужно было соглашаться, не нужно было ехать сюда жить. И не нужно было рассказывать Матвею про эту работу, он заинтересовался, особенно домом, и еще личностью Ижицына, про которого сказал «любопытно». Еще одно «любопытно» досталось Иву-Ивану, а коллекции и готике – «очень любопытно».

– Проходь, – водитель посторонился, пропуская меня в теплую утробу дома. – Ноги только вытри, а то Ренатка верещать будет.

Вытерла, темный коврик-тряпочка – не такие должны лежать у порога особняков – влажно хлюпнул и выпустил гроздь мелких мутных пузырьков.

– Тебе чемодан в комнату отнесть? – поинтересовался провожатый. – Ты, если чего, не стесняйся, спрашивай, я – Васька, как кот, тока лучше.

Он засмеялся, довольный собственной шуткой.

– А Ренатку не бойся, она тока с виду грозная, а так – мировая баба. Тебя-то как звать?

– Василиса. Вася.

– Тезки, значится. Ты дверь-то закрой, Вася-Василиса, а то холоду напустишь. И оденься нормально, а то застудишься.

– Васюня, ты? – Динкин голос раздался откуда-то сверху. – Уже приехала? Боже, какая рань!

– Ну эт как для кого, – пробубнил Василий и тихо удалился с моим чемоданом.

Динка же спустилась вниз, цокот каблучков разносился по дому, наталкиваясь на стены и рассыпаясь мелкой ледяной дробью. Тут же захотелось нарисовать темную-темную стену и синее крошево разбившегося звука.

– Вась, ты ж не сердишься? Я вчера просто не могла там находиться! А потом Женечка сказал, что меня Ив ищет, а тому срочно консультация нужна была. – Она, наклонившись, чмокнула в щеку. – Какая ты холодная.

А она теплая, немного опухшая ото сна, немного растрепанная, в розовом с опушкой халатике поверх домашнего костюма, красивая. Динка-картинка.

А я – завистливая.

– Завтракать будешь? Слу-у-ушай, тут вчера такое было… – Она потянула наверх. Каблучки домашних туфель вязли в бежевой ковровой дорожке, оставляя на ней круглые вмятины-дырочки, которые хотелось загладить. Вообще на втором этаже как-то иначе все, цивилизованнее, что ли, современнее. Динка, остановившись у одной из дверей, толкнула ее.

– Вот тут буду обитать. Нет, конечно, я против была, мне тут вообще не нравится, честно говоря, но Ив настоял…

Комната была светлой, чистой и недавно отремонтированной.

– Господи, тут вообще штукатуркой воняет, – Динка помахала рукой перед носом и наморщилась. – Ты извини, но тут, похоже, везде так.

Воняет? Скорее пахнет, и не штукатуркой, а чистотой незанятого, не испорченного чужими ароматами помещения, точно белый лист, на который вот-вот лягут легкие сине-сиреневые мазки табачного дыма, красная нарядная россыпь туалетной воды и робкие оттенки утреннего кофе.

– Падай куда-нибудь. – Динка плюхнулась на кровать, недовольно отодвинула в сторону мятое одеяло, поежилась. – Слушай, глянь в шкафу, там шаль быть должна… нет, ну я им еще вчера велела поутру убраться тут и кофе принести. Два кофе. А они до сих пор…

Шаль лежала на стуле – скомканное кружево белой шерсти, невесомое и ласковое, пахнущее старомодной «Шанелью». Вдруг стало жаль отдавать его Динке.

– Нашла? Давай, а то совсем околею. – Динка вытянула руки. Все-таки я ей завидую, тому, что не похожа, тому, что не могу вот так легко остаться в чужом доме и приказать подать кофе, да еще и возмущаться, что не подают. Тому, что шаль мне не идет, и «Шанель» тоже, и туфель домашних нету – тапочки только.

– И вообще, чего ты молчишь? Обиделась, да? Все-таки обиделась! – Шаль обняла узкие Динкины плечики, и белые волосы почти слились с белой шерстью.

– Не обиделась. – Я присела в кресло, поставив на пол блестящую Динкину сумочку, перевесив блестящую Динкину маечку и отодвинув блестящие Динкины туфельки. – Просто настроения нет.

– А я тебе подыму сейчас. В общем, когда этот, рыжий, меня нашел и про Ива сказал, мы вместе поехали, ну, короче, Ив хату купил и ремонт затеял, ну и хотел бежевые обои клеить, а я ему говорю – бежевые уже не фасон, терракотовые надо, а ковер белый… ой, извини, я не о том хотела.

– А о чем? – слушать про обои было неинтересно. Сидеть, наблюдая за Динкой, тоже, а внизу меня ждала пыльная комната и полуразоренная сыростью коллекция.

– Такое было! Ты себе не представляешь! Нет, вначале все мило и вежливо, извините, будьте добры и окажите милость… ну про милость это я сама, конечно, но он в натуре почти как с прошлого века вынырнул.

– Кто?

– Ижицын! – воскликнула Динка и, скинув туфли, забралась на кровать с ногами. – Вежливый такой, меня аж наизнанку выворачивает, а Ив говорит, что это, типа, норма, воспитание. Аристократ, блин… ну мы с Ивом сначала ездили по делам, потом я шмотки паковала, и он сюда привез.

В дверь постучали и, не дожидаясь разрешения, открыли. Поднос с кофе Рената принесла сама, поставила на стол и, кивнув мне, гордо удалилась. Динке она не сказала ни слова.

– Фу-ты ну-ты, слушай, с чего эта дура такая зазнаистая? Ты не в курсе, может, она рыжему родней доводится? – поинтересовалась Динка и, не дожидаясь ответа, велела: – Плесни мне там кофейку, только без сливок, пусть стынет…

Фарфоровый кофейник я подняла с трудом. Темная ароматная струйка, ударившись о белое дно чашки, едва ее не перевернула, все-таки неуклюжее я существо. Зато кофе вкусный, крепкий и ароматный.

– Короче, сюда мы с Ивом вечером вернулись, ну уже когда стемнело, я-то к тебе сразу, чтоб проверить, как справляешься… Вообще, Вась, купи наконец мобилу, а то ж невозможно просто! Ну а тебя нету, я тогда еще подумала, что ты домой укатила, а Ижицын не знал. Короче, сидим за столом, ужинать, типа, собираемся… одиннадцатый час, кто ж в такое время ужинает, да еще в такой обстановочке, свечи, розы, ага, только платьев вечерних и вееров не хватает для полного антуражу.

Свечи, розы в воде, отраженное пламя и тени на лаковой поверхности стола… Красиво, жаль, что пропустила этот ужин.

– Ну и он, типа, интересуется, куда ты подевалась, а эта, толстая кобыла, возьми да и ответь, что ты вконец уработалась и домой поехала, а будешь завтра поутру, и что в подвале этом ничего трогать не велела. А ты и вправду не велела?

– Вправду. – Чашка удобно поместилась в ладони, сквозь тонкие стенки кофейное тепло ласкало кожу, такое живое, настоящее. – Там все хрупко очень, я сама пока не знаю, что с этим всем делать.

– Я зато знаю. – Динка сползла с кровати, но только для того, чтоб свою чашку взять, и уже с нею вернулась назад. – Начхать на коллекцию, коллекционером займись! Как он вчера орал! Нет, даже не орал, орать этот не умеет, но говорил так, что прям душа в пятки.

– На кого?

– На меня! Прикинь? Типа, что он и мне деньги платит, а я гуляю… ну, так будто не знал. Иву тоже досталось, вроде как за разгрузкой не проследил и сохранностью. В общем, он в тебя втюрился, Васька! Ну сама посуди, с чего ему на меня или Ива наезжать, если он с утра знает, чем мы занимаемся? А потом, как Ренатка про тебя упомянула, вот и психанул. Сто пудов, он на тебя виды имеет! Господи, неужели и на тебя хоть раз нормальный мужик глянул-то, а?

Динка улыбалась, широко, радостно и совершенно неискренне. Фарфоровая куколка с фарфоровой чашкой. Неправда. Это зависть и обида, это потому, что я вчера весь день просидела в подвале и обедала не в ресторане, и ужинала дома, на кухне, а отнюдь не в зале готического особняка…

– Хотя, конечно, нормальным его назвать… – Динка, вытянув губы трубочкой, осторожно подула на кофе. – Шизик, но вроде тихий. Ив говорит, что в бизнесе тот гений и вообще крут, только что-то не верится. Сидел весь вечер смурной, на меня ни разу не глянул! Ни разочку!

А вот в это не верю. Ну не бывает таких мужчин, чтоб на Динку не глядели, пусть исподтишка, пусть без надежды на взаимность, но глядели, любуясь совершенной льдистой красотой.

– Я б вообще решила, что маньяк, ну, понимаешь, из этих, которые сначала стесняются, а потом режут, но Ив говорит, что Ижицын просто баб остерегается.

– Это как?

– А, раз его прадеда любовь сгубила, то, пока не найдется семейный талисман, никакой любви. Спать можно, а любить никак… а талисман тот пропал, когда история приключилась, ну помнишь, о которой Ив рассказывал?

Помню.

– В общем, тебе сегодня велено передать, чтоб ты не особо напрягалась, на неделе спец по реставрации приедет, ты ему покажешь, чего там делать… не, ну Вась, я тебе как спец говорю, он в тебя втюрился. А если еще нет, то вот-вот. – Динка шумно отхлебнула от чашки. – Давно пора, а то сколько можно?! И не кривись, знаешь, о чем я. Мучаешься все еще из-за Кольки, а он придурок и скотина, которая тобою пользуется…

Кофе остыл, стал горьким и невкусным. Почти как Динкины слова, хотя, наверное, кое в чем она права, моя холодная, расчетливая и умная Динка-Льдинка.

Ижицын С.Д. Дневник

Ангел, сердоликовый ангел… сбывшаяся сказка… Иных объяснений не вижу, не нахожу. Спасибо ему, я счастлив. Я уже забыл, как возможно такое абсолютное ощущение счастья. Даже с Машей подобного не было…

Маша… Если Наталья про нее узнает, то всему наступит конец. А ведь рано или поздно узнает, по дому ходят слухи о призраке той самой горничной, которая свалилась с лестницы. Про тайную комнату никто не догадывается, однако же видят, что Ульяна то исчезает, то вновь появляется, подтверждая тем самым свою ведьмовскую репутацию. Пускай, лишь бы следить никто не начал.

Маша, Машенька вчера кричала, в ней все меньше человеческого, все больше непонятной, пугающей меня злобы. Опиум почти не действует, а держать ее все время связанною, как некогда мне рекомендовали, бесчеловечно.

И все же я счастлив…

Приписано позже:

Наталья сказала, что ждет ребенка. Спасибо тебе, Господи!

Матвей

Вчерашний вечерний поход и мокрые ноги обернулись обострившейся простудой, нос тут же заложило, а в груди то и дело возникал сухой колючий шарик кашля. Откашливалось тяжело и мучительно. Нет, все-таки не зря он недолюбливал осень. Осенью дома сидеть надо, у батареи и обогревателя, и еще духовку включить для пущей надежности.

Матвей с самого утра постановил, что сегодня из дому не выйдет. Ни за двойной, ни за тройной гонорар, и пусть хоть весь этот долбаный город себе вены перережет. Но решение решением, а кое-что выяснить не мешало бы.

– Петр Аркадьевич, – собственный голос звучал гулко и незнакомо. – Это Матвей Курицын. Необходимо с вами встретиться, да, по вашему делу. Нет, лучше, если вы ко мне: приболел. Лекарств? Ну… если вас не затруднит.

Петр Аркадьевич явился незамедлительно. Как и в прошлый раз, был строг, подтянут и похож на картинку из модного журнала. Темный костюм в тонкую бежевую полоску, светлая рубашка, сдержанных расцветок галстук… Как ему не холодно-то?

Матвей поплотнее закутался в халат.

– На кухню пойдемте. – От Градовского тянуло осенней сыростью и холодом, а с ботинок на паркете расползалась лужа мутноватой воды. – Скажите, вам такая фамилия – Ижицын – знакома?

– Ижицын? – Петр Аркадьевич вздрогнул и нахмурился. – Евгений Савельевич?

– Евгений Савельевич.

– Владелец «Свижи»…

– Фирма?

– Концерн. – Петр Аркадьевич, смахнувши ладонью крошки, положил руки на стол. – Строительный концерн, наши конкуренты… нет, ну не то чтобы совсем конкуренты, прежде пересекаться не доводилось, они все больше по Москве и Подмосковью, частные застройки верхнего уровня, коттеджи, дома, от нулевого цикла до дизайнерской отделки, полный комплект услуг, что называется. Но расширяться, выходит, решили, и к нам… заказ-то жирный.

Матвей чихнул, потом еще раз и еще, и Петр Аркадьевич брезгливо отодвинулся. Ага, неприятно ему, видите ли, а Матвею, можно подумать, приятно болеть.

– И что за заказ?

Петр Аркадьевич смутился, руки со стола убрал, подтянулся, точно перед выступлением, и отчего-то шепотом ответил:

– Понимаете, это информация такая, специфическая…

– Закрытая, – подсказал Матвей.

– Да, да, закрытая. Нет, вы не подумайте, тут дело не в доверии, я вполне вам доверяю, у вас репутация, за вас ручались… – Петр Аркадьевич нервно вертел пуговицу на пиджаке, черную с тонкой белой полосой по кругу, видать, специально сделанную для костюма, эксклюзивно… эксклюзивность злила.

– Просто поймите, если в этом и вправду Ижицын замешан, то… – Градовский сглотнул, и комочек кадыка, подпрыгнув к худому подбородку, скатился по тощей шее вниз, почти коснувшись белого, подвязанного галстуком воротника, снова подпрыгнул вверх. – То все предстает в ином, совершенно ином свете…

– Вы расскажите, а я уж сам решу про свет и остальное.

– Да, конечно, вы же специалист, профессионал… вы должны понимать, что иногда… что некоторая информация представляет огромную ценность.

– Я понимаю.

– Дело в гипермаркете… у нас собираются строить, и не просто гипермаркет, но целый комплекс… уникально для города, прибыльный проект, долевое участие… то есть, кто в строительство деньги вложил, тот будет иметь право на часть доходов.

– Ясно.

– Нет, не спешите. – Петр Аркадьевич с каждой минутой нервничал все сильнее, он побледнел, губы приобрели болезненно-лиловый оттенок, характерный для сердечников, а несчастная пуговица так вообще чудом держалась. – Не все так просто. Участок земли, на котором планировалось начать строительство, принадлежит городу, был объявлен тендер… среди своих, ну вы знаете, как оно бывает?

Матвей кивнул.

– Вот, а у Казина строительная фирма, сделали проект, представили… Тогда-то и «Свиж» объявился, откуда только узнали? Не важно, впрочем… проект хороший, честно, много лучше казинского, но… мы-то свои, и связи у нас…

– Приняли казинский?

– Совершенно верно! Конечно, не обошлось без… частных договоренностей. – Петр Аркадьевич совсем смутился, даже уши покраснели. – Но дело в другом. Договор-то вот-вот подписать должны были, все условлено, все решено, осталось только подмахнуть и… и тут вдруг неприятность эта, с Машей.

– И теперь Казин не в состоянии уделять внимание бизнесу, так?

– Вот видите, вы понимаете, вы все прекрасно понимаете! Теперь все повисло, можно сказать, в неопределенности… до некоторой степени мы в состоянии лоббировать наши интересы, но как долго? Конечно, Игорю сочувствуют, но бизнес и эмоции – вещи несовместимые…

– А ваш интерес в чем? – Матвей поплотнее закутался в халат, все-таки из окон дуло, пусть и стеклопакеты, и с качеством, и с гарантией, но все одно сквознячком тянет… или это еще со вчерашнего похода его, с промоченных ног и холодной кухни, в которой его держала рыжая мышь, просквозило? Неприятно, до чего же неприятно. А ведь еще нужно отыскать Милочку с ее скандальной мамочкой и выяснить, каким это боком они с Ижицыным связаны.

– Мой интерес? Ах да, простите, есть интерес, конечно, есть… мы, понимаете ли, с Казиным давно вместе работаем, он строит, я материалы поставляю… у меня по всей России связи… выгодное сотрудничество, давно устоявшееся, налаженное. А тут… ведь понимаете, у Ижицына-то свои люди… – Петр Аркадьевич замолчал, растерянно уставившись на оторванную пуговицу. – Вот ведь как.

К чему это относилось – к пуговице ли, к ситуации в целом, Матвей не очень понял, тем более терпеть свербение в носу стало вовсе невозможно, и Курицын чихнул.

– П-простите, простуда.

– Лечиться надо, – пробурчал Петр Аркадьевич, засовывая пуговицу в карман. Его былое смущение и растерянность исчезли, уступив место явному раздражению, залегшему в тонких носогубных складках, горизонтальных морщинах, лесенкой собравшихся на лбу, в упрямо выдвинувшейся вперед челюсти. – Значит, это его рук дело, Ижицына… Конечно, сразу следовало сообразить. Кому выгодно, но…

– И что ж не сообразили? – Матвей мог поклясться, что в первом разговоре, том самом, вынудившем его, поступившись собственным здоровьем, влезть в это расследование (а ведь было же предчувствие, что ничем хорошим дело не обернется), так вот, в том первом разговоре ни слова о конкурентах не было. Нет, то есть оно как бы и было, но такое, скорее уж информации ради, чем реальных подозрений. А тут, выходит, достаточно было пару вопросов задать, и все? А Матвей их даже еще не задал, полез копаться в жизни пятнадцатилетней дурочки и сидит теперь с простудой.

Это из-за осени, все из-за осени, в холоде и сырости голова ну совершенно не работает. А еще высушенные над газом ботинки вид потеряли, теперь новые искать придется, а значит, снова из дому выходить.

– Ижицын… – Петр Аркадьевич задумчиво поскреб выбритый до блеска подбородок. – У него ж репутация… монстр в своем деле, но играет чисто. В той мере чисто, в которой это позволено, чтоб на плаву остаться, вы же понимаете, сейчас без личных связей, без некоторых дополнительных мер… стимуляции ни один вопрос не решить. Но чтобы такой криминал… Для него это не самый крупный контракт, не самый выгодный…

– Расскажите об Ижицыне, – попросил Матвей.

– Да я и знаю не так чтобы много. Москвич, но приехал в девяностых, до этого во Франции обретался, хотя вроде как потомственный русский… от революции сбежали. Вроде как граф настоящий. Не знаю, какой из него граф, но в деле своего не упустит, хватка мертвая. Я Игорю предлагал встретиться с ним, договориться полюбовно, чтоб, значит, территорию поделить, чего ему в Москве не сиделось-то? Игорь не захотел, Игорь был уверен, что ничего-то Ижицыну не светит, тут-то наша территория.

– Скажите, а такая фамилия, Святины, ни о чем не говорит? Ольга Викторовна Святина или Людмила Святина?

– Ольга Викторовна? – Градовский задумался, складочки на лбу поползли вверх и замерли, добравшись до линии коротко стриженных темных волос. – Святина… Олечка! Ну конечно, Олечка Святина, супруга Льва Михайловича!

Морщинки исчезли, лоб разгладился, а губы расползлись в довольной (ну конечно, вспомнил) улыбке.

– Простите, но знакомство шапочное, супруга-то получше знаю, а с нею пересекались пару раз, ужины там, презентации… город-то небольшой. А зачем вам Олечка?

– А супруг ее кто? – Вопрос Матвей решил проигнорировать.

– Лев Михайлович? Ну так он городским строительством ведает, можно так сказать, без его благословения тут и будку не возведут.

– Очень интересно.

– Въедливый, паразит, – поделился Градовский и, доставши из кармана пуговицу, принялся вертеть ее в руках. – И жадный, но при всем этом человек в высшей степени деловой, слово держит.

Интересно. Держит, значит. А станет ли держать, если с его дочерью вдруг приключится какая неприятность? Вот незадача. А Матвей вчера весь вечер голову ломал, где эту фамилию слышал – Святин. Выходит, что из газет, с экрана телевизора, когда тот доводилось включать. На экране Святин – толстый, солидный и благообразный – твердил о перспективах развития строительной промышленности и еще о чем-то столь же важном и насущном. Правда, тогда это не было ни важным, ни насущным, вот Матвей и не прислушивался.

Зря, выходит.

Юлька

Утро выдалось морозным, почти зимним. С солнцем, от которого приходилось жмуриться, потому что все вокруг плыло в ярком желтом свете, с белым инеем на высаженных во дворе елочках, с тонким льдом на многочисленных лужах. По нему идти, как по стеклу: наступишь – и треснет, расползется осколками, выпуская темную воду.

Анжелка обходила лужи и белые, нестоптанные пятна снега, шла, расставив локотки в стороны, пытаясь сохранить равновесие на скользкой дороге.

– Юль, ну погоди, я так быстро не могу! – Она обиженно надулась. – Дай руку.

Юлька дала.

– Мамка сказала, чтоб я за тобой приглядывала. – Теперь Анжелка шла быстрее, уверенней, правда, рюкзачок то и дело съезжал с плеча на локоть, и она все поправляла, а он снова съезжал, раздражая лаком, глянцем и своим игрушечно-бестолковым видом. – Что, типа, тебе надо вести себя тихо. Ты это… может, тогда с Витьком не задирайся, а? Ну его… и вообще я его больше не люблю.

Вот так-то, раз – и не люблю, просто у нее все. Была любовь и прошла, за пару дней всего, а ведь так не бывает, ведь если по-настоящему, то навсегда, на всю жизнь и даже после… Та, которую Дух любил, она ведь тоже, как Анжелка, забыла. Юлька вот никогда бы… и никогда не сделает, и если уйдет, то чтобы к нему, чтобы вместе, чтобы навсегда вместе.

Неприятности начались почти сразу. На последней парте, вытянув ноги поперек прохода, сидел Витек.

– О, привет неформалам!

Отвечать Юлька не стала, ну его, урода, только настроение своей мордой портит.

– Эй, Юлек, чего молчишь? Игнорируешь? – Витек поднялся нарочито медленно, как в кино, руки в карманы, локти в стороны, подбородок вверх, заголяя шею. – Тебе че, западло со мною поздороваться?

– Западло. А будешь выкобениваться, в рыло дам. Еще вопросы? – Юлька бросила рюкзак на пол. Было немного не по себе, не потому, что Витек страшный – урод он и слабак на самом деле, но ввяжись в разборку, и классуха моментально папаше донесет, а тот…

– Гордая, ага… – Витек отступил. – Ну гляди, гордая, я ж по-доброму хотел, как с человеком.

– Зря ты, – тихо сказала Милочка, когда Витек отошел. – Он же безбашенный совсем… еще придумает какую пакость.

– Ничего. Слушай, ты по физике поняла?

Милочка, скривившись, замотала головой: не поняла, значит. Ну да чего с нее ждать, мозгами Милочка не блещет, зато папаша крутой, и мамаша в ней души не чает, и вообще она на Анжелку похожа – такая же упакованная и безмозглая, хотя невредная.

– Слушай. – Милочка, наклонившись, зашептала на ухо. – А правда, что ты… что ночью на кладбище пошла, да?

Горячие слова нестерпимо воняли мятой, хотелось отодвинуться, стряхнуть узкую лапку с рукава, но ведь обидится, а кроме Милочки, с Юлькой и так почти никто не разговаривает.

– Правда.

– А зачем? Нет, ну круто, конечно, что ты вся такая… ну такая, ну… – Милочкины глаза блестели, на камушки похожи, синие, переливчатые и холодные. – Но страшно ведь.

Страшно. Холодно. Больно. Порез на руке зажил, но след остался – тонкая розовая полоса через всю ладонь, будто руку перечеркнули, как прошлогоднее сочинение, которое Юлька написала. О чем там было? О смысле жизни, кажется? Главное, что в лист вместилось, а русичка не стала ловить ошибки, а просто перечеркнула весь лист одной косой красной линией.

Шрам зачесался, засвербел, и Юлька осторожно – не дай бог разодрать – поскребла ладонью по штанине.

– Юль, я вообще про другое спросить хотела. Может такое быть, чтоб человек как бы умер, но не совсем умер, не с концами, и как бы живет, только не так, как все, а по-другому?

– Может. А тебе зачем?

– Ну так, просто… чтобы знать.

Просто… действительно, все очень просто, нужно лишь решиться, и все изменится, не будет ни Витька с его тупыми подколками, ни постоянного ожидания удара, мелкого и подлого, смешного для всех, кроме Юльки, потому что ей не смешно, когда больно, когда обида держит горло, а заплакать нельзя. Они ведь только и ждут, что она заплачет, сдастся, станет такой же… нормальной.

Норма – это красить ногти красным, а не черным лаком, любить блестки и стразы, часами висеть на телефоне, участвовать в пьянках на чужих хатах, пользуясь редкими моментами псевдосвободы, закончить школу и поступить в универ, потом работать… замуж выйти, жарить котлеты, варить борщи и тереть плиту до блеска. Она не хочет так, по расписанию, по предопределению, по графику на годы вперед, не хочет, чтобы день за днем в болоте, даже не замечая, что это болото. Разве это вообще жизнь?

– Ты чего, Юль? – Милочка легонько толкнула в бок. – У тебя лицо такое… ну как бы не твое.

– Да так, ничего… – Юлька открыла учебник, урок вроде начался, но англичанка, как всегда, запаздывала, сейчас влетит в класс и начнет отрываться. У англичанки муж и нервы, у русички – дети и нервы, а у классухи нервов нету, классухе все по барабану.

Но самое главное – никто из них не живет. Выросли и умерли, потерялись, а Юлька, она живая и живой останется. Даже если для этого придется умереть.

– Прикинь, я слышала, как Маховская из 11-го трепалась, что к ней из ментовки приходили по поводу Машки.

– Трындит.

– И я думаю, что трындит. – Милочка, вытянув руки, легла на парту. – Нет, ну пятнадцать минут уже… Слушай, может, она заболела, а? Вот было бы классно…

К несчастью, ее надеждам не суждено было сбыться, громко хлопнула дверь, и Милочка, скривившись, пробурчала:

– А вырядилась-то… отстой, где они только такие костюмы берут?

Прасковьина комнатушка, крохотная, с узким круглым окошком, длинною и широкою кроватью да покосившимся шкафом, походила на мышиную нору.

– Не прибрано у меня туточки, не прибрано! Все по дому, по дому, а времечка не остается, таки и вот прибраться некогда. – Она сидела на стуле, сложивши руки на коленях, и все твердила про неприбранность и хлопоты. А в комнате и вправду пыльно, холодно, темно – сквозь грязное стекло света проникает самую малость.

– Так вот если б внизу поговорить-то, я бы самовару поставить велела, и поутру Шушана булок напекла… Я ей говорю – какие булки, кому их есть-то? – Прасковья шумно вздохнула и прижала руки к груди. – А она мне – покедова, говорит, новые-то хозяева не приедут, значит, надо старого уложения держаться… дура. И Осип тоже. Я вот что думаю, может, Егор Емельянович, вы мне бумагу-то выпишете?

– Какую бумагу?

– Рекомендательную. Что, дескать, Прасковья-то Пушева горничною-то старшею работала, и отношениев к смертоубийству не имеет! – Она уставилась круглыми влажными глазами, шмыгнула носом и жалостливо добавила: – А то кто ж меня теперь в дом-то возьмет?

– Выпишу. – Шумский пообещал и тут же подумал, что с бумаги этой ей никакого толку не будет, а ему – беспокойство одно, и что жалеть не Прасковью надо, не пропадет она. Вон платье-то новое, синее, сатиновое, хоть и не самое нарядное, но все видно – не для Прасковьи шилось, видать, с того же шкафу, что и платочек.

– Так-то вниз проследовать? – переспросила Прасковья. – Самовару-то ставить? А то ведь пропадут булки?

– Вниз, – Шумский согласился и на самовар, и на булки от поварихи Шушаны, лишь бы выбраться из этой комнаты-норы, а Прасковья обрадовалась, засуетилась, выпроваживая нежданного гостя за дверь. И в этой торопливости ее Шумскому виделось отнюдь не гостеприимство. Не мышь она – сорока, побегала по дому, прибрала небось ложечек серебряных, кружек да тарелок фарфоровых, кружев, пуговиц дорогих и прочего мелочишка, которого быстро не хватятся, а хватившись – жалеть не станут. И теперь боится, дрожит, что обыск в комнате учинят и найдут покраденное. Не учинят, не найдут, неохота с этакой мерзостью связываться, пускай с нею хозяева разбираются.

Прасковья проводила не в залу, а в графский кабинет, чем, признаться, удивила.

– Вот туточки Савелий Дмитрич обретались. – Она остановилась на пороге, вытянула шею, точно пытаясь разглядеть нечто такое, Шумскому невидимое. – Вы садитеся-то, а я на кухню… я скоренько.

В прошлый раз в кабинет Шумский разве что заглянул, дело-то ясным выглядело, понятным, не требующим особого доследования. Теперь же, оставшись наедине с неожиданно сумеречным – на улице день божий, а тут окна портьерами задвинуты – и гулким пространством, вдруг забеспокоился. И вот ведь странность, темноты он не боялся, и кабинет с виду самый обыкновенный, а на душе все одно тревожно, будто смотрит кто.

Портьеры Шумский раздвинул, но свет, разогнавши тени по углам, облегчения не принес, наоборот, взгляд, нечеловечий, неприятный, стал куда более ощутим.

– Чертовщина, – Шумский сказал это самому себе и сам же себе ответил: – Нервы-с, верно Антонина Федосеевна говорят, отдыхать надобно…

Голос вышел приглушенным, испуганным, отчего совсем уж тошно стало. Да что ж за место такое? Вроде обыкновенно все, шкафы дубовые, солидные, с серебряными ручками да замками, внутри, вестимо, книги приходные да расходные, прожекты всякие, счета да денежная мелочь, на хозяйство отведенная. И сейф в углу, солидный, бельгийского производства, там, стало быть, бумаги ценные, Натальи Григорьевны покойной драгоценности да книга чековая, или так деньги, на серьезную сумму.

Надо бы вскрыть сейф, при свидетелях опись составить, чтоб все по чести, по правилам, а то понаедут наследнички и пойдут обвинения в стяжательстве да кражах, сейф – это не ложечки с канделябрами.

На самом столе, массивном, широком, весьма подходящем для работы и прочих серьезных дел, было почти пусто: серебряная чернильница с завитушками и зелеными нефритовыми вставочками, стальные перья в специальной подставке, тяжеленное пресс-папье и тоненькая папочка белой кожи. Шумский не поленился заглянуть внутрь, скоро перелистнул бумажки, некоторые прочел, чтоб представление иметь, по другим только взглядом скользнул, а газету за год прошлый и вовсе смотреть не стал.

А тут и Прасковья подошла, с малым, выносным самоваром, прикрытым стеганою бабой, чтоб не выстывал, и обещанными пирогами.

– Шушана-то, Шушана пироги-то пораздавала, которые с зайчатиною, с капустою вот осталися, с клюквою, а с зайчатиною – пораздавала. – Прасковья выставила блюдца, кружки, разлила чай. Ее степенные, плавные движения контрастировали с торопливой речью. – Я и говорю, кого ты пирогами-то кормила? А она мне – никого. А как это никого, когда поутру пироги были, а теперь-то нетушки. Крадет, как есть крадет! А еще врет, будто бы дитяти… Он у нас пирогов не ест, и жареного тож, только печеное можно да творог с молоком.

– Почему? – Кружка была большая и тяжелая, сквозь тонкие бока пекло, а держать по-барски, на блюдечке, Шумский не умел. Хотя чаю вдруг захотелось с неимоверною силой, а тут и пироги на подносе лежат румяною горой, и зайчатину он не любит, вот капуста – милое дело, особливо если с грибами и яйцом рубленым.

– Ну так слабенький же уродился, – пояснила Прасковья. И, поднявши кружку, подула на чай. – Мы-то все боялися, что он и не выживет вовсе, крестили на второй день, когда Наталья Григорьевна не в себе была… Ох, что я вам скажу, Ульянка их прокляла!