Текст книги "Дельфийский оракул"

Автор книги: Екатерина Лесина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Тетка подошла, обняла Лару, прижала ее к себе и мягко произнесла:

– Успокойся, деточка. У нас с тобой все будет отлично. Я придумаю что-нибудь новенькое… ты же помнишь, дураков на наш век хватит.

Всю ночь Лара проплакала.

День она продержалась, выполняя какую-то муторную, ненужную работу. К вечеру напилась. Стало легче. Спокойнее. И все эти люди, больные, неизлечимые, ушли из памяти.

– По матушкиным стопам собралась? – Тетка не выразила ни малейшего удивления. И не возмутилась. – Ну-ну. Вспомни, куда матушку ее привычка завела.

– Я… я не хочу… как ты… людям врать…

– Да неужели? А жить как собираешься?

– Я… п-ду р-работать.

– Куда? – поинтересовалась Анна Александровна. – Ты же ничего не умеешь, деточка. Только, как ты выразилась, врать людям. А содержать тебя я не обязана.

И что Ларе оставалось делать? Нет, она попыталась уйти – совершила «побег» на старую квартиру. Квартире требовался ремонт, а Ларе – работа, но и с тем, и с другим оказалось сложно. Деньги таяли, а к заветному банковскому счету Лара не решалась прикоснуться.

Да и вообще, оказавшись наедине с собой, она осознала, насколько не приспособлена к этой жизни.

Ей нужна была помощь.

И – тетка.

Анна Александровна приняла блудное дитя обратно, не сказав ей ни одного дурного слова. Напротив, она была рада Ларискиному возвращению.

– Ты вовремя, милая, – промурлыкала она, обняв племянницу. – В нашей жизни грядут большие перемены. Мне удалось устроить нас обеих в приличное место. Больше никаких болезных…

В «Оракуле» Ларе понравилось. Она почти и не лгала, рассказывая клиентам о них же – информацию собирала служба безопасности. Еще Лара раскидывала карты, чистила ауру и сочиняла предсказания, туманные, но хорошие, ведь люди любят, когда звезды к ним благосклонны. Пожалуй, можно было сказать, что Лара нашла свое место в жизни. Вот только счастье это длилось недолго. Тетка ее обманула!

Нет, она не втягивала Лару ни во что такое, оставив ей маленький кабинет и поручая не самых важных клиентов. И если бы Лара не провела столько времени рядом с Анной Александровной, если бы она не знала, на что надо обращать внимание, в жизни бы не догадалась о происходящем.

Так было бы лучше. А теперь – что? Куда Ларе деваться?

Молчать?

Заговорить? И тогда ее посадят, как соучастницу… или убьют… или сделают еще что-то страшное, страшнее смерти! И Лара попыталась привыкнуть. Она уговаривала себя, что никак – лично – не связана с происходящим. Руки ее чисты, и совесть тоже. И если так, то зачем рисковать?

Легче не становилось. Только если немного выпить.

– Смотри, – предупредила ее Анна Александровна, когда Лара впервые явилась на работу с похмелья. – Здесь с тобой нянчиться не станут. Не будь дурой! Используй момент.

Лара не могла.

Что-то мешало ей переступить через эту, последнюю, черту. И сейчас, глядя в зеленющие кошачьи глаза новенькой, Лара попыталась предупредить ее.

– Ты… – Язык у нее заплетался. Лара столько сегодня говорила и, наверное, подошла к самому краю. И тетка разозлилась.

Что теперь будет? С теткой? С Ларой?

С этой рыжей, кучерявенькой, которая наверняка тоже считает, что небольшое вранье никому не причинит вреда…

– Ты… ты… уходи отсюда. – Мысли кружились, как стая черного воронья. И Лара выхватывала из этой стаи то одну, то другую птицу. – Ты уходи… пока не поздно. Пока руки чистые.

Она посмотрела на собственные руки, запущенные, по теткиному мнению. Белые пальцы, черные ногти. Грязь! Лара ее вычищает, выскребает каждый день, а грязь возвращается. И руки – грязные. Капает с них.

Кап-кап… на камень… красным. Кровь?

Лара не убивала! Она никого не убивала! И, хоть ей уже не спастись, но предупредить эту девушку она успеет.

– Видишь? – Лара растопырила пальцы, с которых стекали кровавые ручьи. – Это все они… она… жадность… уходи, пока… не соглашайся, если предложат… страшно.

Не получалось это – говорить. Распухший язык забил рот, и Лара задохнулась. Она почему-то сразу поняла, что сейчас умрет. И, падая, закрыла глаза. Ее уложило на камень, такой горячий и сухой.

Крови на нем не было. Чистый камень.

И если так, то, возможно, у Лары есть крохотный шанс на прощение. Она ведь действительно не хотела никого убивать.

Глава 4

Чудеса и чудотворцы

Возможно, Ирина Николаевна Громытько и была предсказательницей, но счастья ей этот дар не принес. А Далматову и вовсе работы добавил. В полученном – по праву ли? – пакете лежала книга «Мифы Древней Греции», авторства Куна, рекламный проспект Центра и листочек бумаги, на котором корявым почерком было выведено:

«Двое стоят у ворот храма. Пифия держит чашу. Бог говорит ее устами. Бог ест ее душу».

С обратной стороны: «Аполлон имеет два лица».

Ясности все это не добавляло, зато усиливало – многократно – интерес к происходящему. И вряд ли Саломея одобрила бы этот интерес, но после непродолжительного раздумья Далматов решил, что ставить ее в известность вовсе не обязательно. В конце концов, ему было скучно. И Илья решил, что ввязывается он в эту историю не из-за Саломеи – она взрослая и сама о себе позаботится, – но ради Громытько с ее шарадами. Пропавшая Ирина была обнаружена в придорожной канаве, в состоянии бессознательном. Сперва Громытько приняли за путану, налетевшую на неудачного клиента, а может, на конкуренток, но позже установили – следов насилия нет. Ни переломов. Ни ушибов. Ни гематом.

Ни признаков отравления.

И была одета Ирина Николаевна в синюю домашнюю пижаму с короткими шортиками. При себе она имела сумочку – с документами, визиткой салона и ключами от квартиры.

На второй день пребывания в больнице Громытько отошла в мир иной, тихо, во сне. И была эта смерть не столь насильственна, – вскрытие как причину смерти определило субарахноидальное кровоизлияние вследствие прорыва аневризмы, – сколь любопытна. Далматов дважды перечитал и копию заключения, и историю болезни, но ничего криминального не обнаружил.

Разве что поразительное сходство с некоторыми иными случаями, каждый из которых по отдельности был вполне обыкновенным, но в сумме все это выглядело весьма занимательно.

Первой пропала Ольга Генриховна Пядь, сорока трех лет от роду, рунолог, гадалка и целительница божьей помощью. Трудиться она предпочитала самостоятельно и с душой, благодаря чему с годами собрала не богатую, но преданную клиентуру. Имела мужа, двоих детей и внука. Жизнь, судя по отчету, вела мирную, размеренную, пока однажды не ушла из дому в неизвестном направлении. Родственники подали заявление на третий день, возможно, они и раньше пытались это сделать, но… разыскные мероприятия результата не дали. Спустя полгода Ольга Генриховна нашлась, правда, не на обочине, а на лавочке у собственного подъезда. Она лежала, будто спала, – да и впрямь спала, вот только сон этот оказался началом вечного сна. Спустя неделю Пядь умерла, так и не придя в сознание.

А в течение этой недели – в совершенно другом районе города – случилось так, что ушла и не вернулась домой некая Марина Лаврентьевна Зайчик. Вообще-то заявление в полицию было подано спустя месяц после ее исчезновения, поскольку в отличие от Пядь Марина семьи не имела. Жила она с подругой, которая весьма некстати – или, наоборот, кстати? – укатила к родителям. Именно эта подруга, вернувшись, и подняла тревогу. Вернее, попыталась, с особым рвением Зайчик все же не искали. Сама обнаружилась.

На автобусной остановке.

Синдром спящей красавицы.

И – очередное исчезновение, вернее, находка. Девушке едва исполнилось девятнадцать, возраст свершений, единственным из которых стал ее побег из дому. Причины его остались неясны, а итог – плачевен. Женечку нашли за полторы сотни километров от родимого дома, благо хоть, документы были при ней…

А вот Ольга Белькова до больницы не дожила: скончалась прямо в кафе, при свидетелях, от которых, впрочем, было немного толку. Все утверждали, что женщина пришла в кафе самостоятельно, села за столик, открыла меню и долго его разглядывала. Потом она смежила веки и так и сидела, пока официантка не решилась-таки прикоснуться к руке странной посетительницы. Прикосновение это вызвало крик клиентки, а крик быстро перешел в хрипение.

Ольга потеряла сознание.

И скончалась до приезда «Скорой».

Все тот же диагноз – аневризма. Разрыв. Излитие крови в субарахноидальное пространство. Призрачная надежда на выздоровление – и смерть, как закономерный итог.

Бог выедает душу? Или – вещает устами пифии. Но божественную суть не каждый разум выдержит.

Вот и «сгорают» предсказательницы.

– Илья, ты тут? – Алиса вежливо постучала. В последнее время она изменилась, стала тихой и подозрительно задумчивой, что было весьма и весьма некстати. – Занят?

Грубить повода не было. Выставить Алиску прочь – тем более.

– А я в салон ходила… – она робко улыбнулась. – Там очень мило все. Только…

– Что?

Он совсем забыл, что отправил ее в «Оракул».

– Ну… не знаю. Как-то оно… не по-настоящему. Пойдем пить чай? Мне одной здесь тоскливо… и ты все время работаешь…

Упрек? Отнюдь нет. Алиска произносит слова ласково. Так говорят с больными, которых не следует волновать. Но Далматов себя не ощущает больным, и, значит, дело не в нем.

– Пойдем, – согласился он, закрывая ноутбук. – И правда, заработался я. Значит, не по-настоящему?

– Ну… я просто не верю.

Она расцвела, как майская роза, на бледных впалых щеках – надо бы ей сказать, чтоб завязывала с диетами, – вспыхнул румянец. Алиска хочет стать актрисой, но притворяться не умеет.

– Ну как это возможно – чтобы кто-то увидел мое будущее?! – воскликнула она, и стены дома отразил ее громкий голос.

Стол был накрыт в малой гостиной, которую звали Зеленой, хотя никакой зелени в ней не было. Зато имелись зеркала, крапчатые портьеры и рояль щегольского белого цвета.

– Я подумала, что нам надо больше времени проводить вместе.

Алиска лично разливала чай, не без труда управляясь с тяжелым фарфоровым чайником, вмещавшим около трех литров жидкости. Далматов наблюдал за ней, пытаясь угадать, как ему поступить дальше.

Пить или не пить?

Что там? Вряд ли яд, Алиска не такая дура, чтобы решиться на убийство, тем более что проку ей от этой смерти не будет.

Приворотное зелье?

Травяной сбор, призывающий – открыть чакры и очистить внутреннее «я» от темной энергии?

Чай имел запах чая, и это внушало подозрения.

– Значит, ничего интересного тебе не сказали? – Илья поставил чашку на стол.

– Нет. Ничего. А деньги дерут! Ну это же мошенничество! Почему их не закроют?

Действительно, почему?

– А еще, она сказала, что ты – страшный человек и держаться от тебя надо подальше: – Алиска уставилась на Далматова круглыми блестящими глазами, в которых не проблескивало ни искры разума. – Но это же ерунда!

– Конечно, милая.

Чай имел вкус чая, что внушало все большие подозрения.

Глава 5

Странности

Лара замолчала на полуслове, покачнулась и медленно осела на порог. Ее глаза закатились, а рот открылся, и нить слюны побежала по подбородку.

Саломея закричала, подхватила тяжелое тело, пытаясь усадить Лару на ступеньке.

Выбежавший было охранник тотчас убрался обратно, вернулся спустя минуту, сказал, что вызвал «Скорую» и та вот-вот приедет, а пока что надо положить Лару на диванчик.

Зачем людей пугать?

Он поднял тело, перетащил девицу в комнатушку с белыми стенами, скрывавшуюся за неприметной дверцей, уложил ее на софу и, прощупав пульс, покачал головой.

– Допилась, – сказал он. – Надо тетке ее сообщить. Хорошая женщина!

Анна Александровна явилась тотчас, запыхавшаяся, раскрасневшаяся и обеспокоенная. Она хлопала Лару по плечам, звала ее по имени, уговаривая «вернуться» и не дурить. И лишь врач, который появился как-то незаметно и вдруг, оттеснил тетушку, велев:

– Оставьте ее в покое. И выйдите отсюда!

Врач считал пульс, заглядывал Ларисе в глаза, мял ее живот толстыми пальцами и ничего больше не говорил, только качал головой.

– В больницу ее надо, – наконец заявил он.

Анна Александровна шумно выдохнула, как показалось Саломее – с облегчением.

– Жива, – пробормотала она, смахивая невидимую слезинку. – Она ведь поправится?

– Время покажет.

И Саломея внутренним чутьем поняла – не поправится. Уйдет Лара – сегодня или завтра, тихо, во сне, не причиняя больше беспокойства дорогой своей тетушке, которая хоть и волнуется, да неясно, отчего – оттого ли, что дорогая племянница умрет, или оттого, что она выживет?

Анна Александровна уехала на машине «Скорой». И Евдокия, которая до сего момента вела себя тихо, как мышка, произнесла:

– Отмучилась. – Она широко перекрестилась, и браслеты печальным звоном сопроводили этот совсем не театральный жест.

– Глупая девчонка… как она Анечку изводила! А та все терпела, терпела. Мы же с Анечкой давно знакомы. Мамина подруга. Тебе Лара, небось, успела гадостей наговорить? – Евдокия внезапно оказалась рядом, пожалуй, чересчур даже близко. И взяла Саломею под руку, да так крепко, что захочешь – не вырвешься. – Поганка малолетняя… У Анечки, кроме нее, никого и нет. Сестрица единственная, родилась с больным сердцем, вот все вокруг нее и плясали, избаловали вконец. И чем все закончилось?

– Не знаю.

Евдокия мягко, но настойчиво уводила Саломею прочь от комнатушки охранников. Они поднялись на второй этаж, и дама с трудом преодолевала ступеньку за ступенькой.

– Спилась, дурочка! И Лара в мать пошла. Сердечко больное, а голова пустая. Придумает себе обиды и с ними носится. Анечка только слезы лила. Она ж любила ее, как собственную дочь, прости, Господи! Сил не жалела, поднимала девку. И где благодарность?! Учиться Ларка не желала. Работу тоже найти не могла. Сюда ее Анечка пристроила, так и здесь не все ладно пошло.

Это Саломея и сама чуяла. Более того, происходящее в «Оракуле» все меньше нравилось ей. А Евдокия продолжала бормотать:

– Напридумывала глупостей… и пила, безбожно пила. При больном-то сердце! Вот и расплата. Все мы под Богом ходим. Все мы волю Его творим. Но каждый – по-своему. Так чего тебе Ларка наплела?

– Ничего.

– Врешь. – Пальцы Евдокии крепче сдавили ее предплечье. – Не бойся. Уже слышали! Небось сказала, что Анечка клиентов травит? Или порчу на них наводит? Или еще что?

Только то, что руки ее в крови. И кровь эта льется на камни, а Лара, мол, никого не убивала.

– Анечка дает людям чаи травяные, и только. Там ромашечка, мелисса, чабрец… полынь или пустырник. Хорошие чаи, сама их употребляю. Нервы успокаивают и давление снижают… в травках ведь сила природная. А вреда – так и вовсе от них никакого. Ну ты же умная деточка, ты все понимаешь.

– Конечно.

– А Лара всегда и на всех обижалась. Вот и придумывала глупости.

– Наверное.

Евдокия разжала пальцы и, повернувшись, погладила Саломею по щеке. Прикосновение это – легкое – было на редкость неприятным. Саломея с трудом удержалась, чтобы не отшатнуться.

– Тебя же Полечка привел, верно?

Полечка? Она, похоже, имеет в виду Аполлона, вот только говорит о нем с легким презрением.

– Значит, ты наша девочка… ну, скоро сама во всем разберешься. Вечером увидимся. Только не опаздывай, ладно? Ренатка этого страсть как не любит. Тебе Полечка не сказал, нет? Она – моя мама. А Пашка, козел старый, – братец. Так что, деточка, добро пожаловать в семью!

Аполлон – сволочь!

Нет, не так: Аполлон, сволочь этакая, мог бы и предупредить!

Он ведь говорил о своей жене и о том, что у нее взрослые дети, но Саломея не предполагала, что они настолько взрослые. И что работают они в «Оракуле». Предсказательница и колдун. Смешно!

Но отчего-то и страшновато.

Холодно. Запределье крадется по ее следу. Мягкие лапы сумрака обнимают, дыхание скользит по шее, оставляя красный след ожога. Берегись, Саломея! Беги, Саломея… Чем дальше, тем лучше. Спрячься! И забудь обо всем. Иначе будет плохо…

Почему?

Запределье не ответит. Оно подсовывает картинки, которые слишком быстро сменяют друг друга, и невозможно понять, что же происходит. Запах дыма пропитал все вокруг. И еще – аромат жареного мяса. И чего-то сладкого, мерзкого, отчего Саломею вот-вот вывернет. Но она вдыхает этот смрад. Так надо.

Жесткие листья благословенного лавра раздирают ей рот.

Кровь – соленая.

И напиток, который ее заставляют глотать, прижигает раны. Немеют губы и язык. Они больше не принадлежат Саломее…

Схлынуло. Отпустило. И Саломея дышит, избавляясь от предательской слабости в теле. Запределье подобралось ближе обычного.

– С тобой все хорошо? – Ее берут за плечи, куда-то ведут, усаживают и суют в руки глиняную плошку. – Пей!

Саломея пьет. Глоток за глотком. Теплая, выдохшаяся, но удивительно вкусная минералка. И дрожь прекращается.

– Накатило? Бывает. Если хочешь – приляг. Я кабинет прикрою, – рядом на коленях стоял Паоло. Под мышкой он зажал бараний череп, а в руках держал двухлитровую бутылку минеральной воды. – Пледиком прикрою. Это тебя Дуська довела? Не слушай ее, стерва она!

– Все хорошо.

– Выходит, ты и вправду чего-то умеешь? – Паоло сел на пол и скрестил ноги. Безбровое лицо его исказила гримаса – лоб пошел складками, щеки обвисли, а губы изогнулись, словно он собирался расплакаться, но из последних сил сдерживался. – Не давай им на себе ездить. Мы-то тебя понимаем! – Паоло водрузил череп на острое колено. – С нами тоже такое случается. А Дуська – притворщица. Она людям врет. Мы же – правду говорим! Нам это тяжело дается. И Лара сгорела… она тоже почти пустой была, но жалко ее. Вечером не соглашайся маме гадать, хорошо?

Сказав это, Паоло поднялся.

– Стой! Я не умею гадать!

– Тем более – не соглашайся.

Он покинул комнату. Шел, сгорбившись, по-старушечьи шаркая ногами, и Саломея опять подумала, что все это более чем странно.

Аполлон появился в пять минут восьмого. Светлый костюм, светлые ботинки и травянисто-зеленый галстук с крупной булавкой, в которой посверкивал красивый камень.

– Это тебе, – Аполлон преподнес ей букет из синих и белых ирисов, изящный, аккуратный и наверняка дорогой. – Ты выглядишь очаровательно.

– Спасибо.

Она не знала, как себя вести. Проводив Саломею к белому «Бентли», Аполлон задал вопрос:

– Ты уже знаешь про Дусю и Пашку? Извини, что не предупредил. Хотелось, чтобы ты на них взглянула непредвзято.

– Что с Ларой?

Аполлон скривился, демонстрируя, насколько неприятен ему этот вопрос:

– Ничего. Девочка в коме, но, думаю, без шансов. Не следовало ее брать! Это все из-за Анны Александровны. Талантливейшая женщина! Клиенты ее обожают, и есть за что. Она очень многим помогла.

И кого-то убила, если верить Ларе.

Но можно ли верить Ларе?

– Она из настоящих. Талантливых.

Машину Аполлон оставил на подземной парковке и помог Саломее выбраться. Мысли ее еще пребывали в беспорядке, а сердце нервно колотилось, явно не желая знакомиться с нынешней супругой Аполлона, пусть и связывали ее с мужем лишь «дружеские отношения».

– Рената тебе понравится, – тихо сказал он, ощутив ее беспокойство. – Она замечательная женщина.

Королева. Определенно, королева, из тех, вдовствующих, которые умудряются стареть, не теряя ни капли прирожденной красоты. Напротив, время словно обтачивает ее лицо, выделяя те черты, которые говорят о породе. И вяловатый подбородок отлично сочетается с длинной шеей, украшенной равно и морщинами, и драгоценным ожерельем. Седые волосы подняты вверх, и прическа подчеркивает красивую линию лба.

– Рената, это – Саломея. – Аполлон целует протянутую руку с ловкостью опытного царедворца.

А он и есть царедворец. Лизоблюд! И хитрец, некогда сменявший Саломею на такую же древнюю, умудренную опытом и оттого – спокойную королеву.

– Очень приятно познакомиться, – Рената обладает глубоким контральто. – Я много о вас слышала. Вы и правда очаровательны.

Королева, как и положено особам царской крови, обитает в замке. И что за беда, если замок этот возведен всего пару лет тому назад и что он не возвышается среди окружающих его домов? Он выделялся тем изяществом линий и драгоценным равновесием между стеклом и камнем, которое одинаково радует взор и свидетельствует о хорошем вкусе архитектора.

Подземная парковка. Широкий светлый холл. Охрана. И очаровательный портье, готовый прийти на помощь дорогим гостям в любое время суток. Собственный ресторан. Бассейн и зимний сад на крыше. Спортивный зал. И маленький косметический салон…

Аполлон рассказывал о доме с гордостью, словно сам придумал и возвел это чудесное здание.

Или хотя бы заработал на квартиру в нем.

Саломея пыталась не думать о доме с завистью и даже не стала трогать кованое кружево, оплетавшее лифтовую шахту. А теперь вот, взглянув на Ренату, не удержалась от злой мысли – за все надо платить!

За королевские хоромы – любовью престарелой королевы.

– Пойдемте, дорогая. – Рената улыбалась уголками губ, словно опасаясь ненароком выдать чуть больше эмоций, чем то дозволено особе ее ранга и положения. – Мне сказали, что вы интересуетесь предметами старины? И я сгораю от желания продемонстрировать вам мою маленькую коллекцию.

Квартира казалась необъятной. Она не была разделена на комнаты в привычном их понимании, скорее, само пространство плавно так изменялось, и вот уже гостиная в желто-золотых тонах сменялась иным помещением, ярким, душным от обилия красок.

– Это мой дедушка привез из Индии. – Рената рассказывала о вещах с искренней теплотой, с любовью даже. – Он там частенько бывал, по делам торговым… мою бабушку это весьма злило. И ходили слухи, будто в Индии он не только торговал. Это тоже его…

Серебряные фигурки. Слоноголовый Ганеша пляшет на крысе. И мрачно взирает на него каменный Вишну.

– А это от прадедушки… он у нас был весьма романтичного склада характера. Очень интересовался поэтикой греческих войн. Случилось ему побывать и в экспедиции Шлимана. Вполне возможно, что эти вещицы – оттуда…

Вереница кубков. Золото. Серебро. Позеленевшая древняя медь. Стекло витрины защищает историю от любопытных рук, и Саломею тянет преодолеть этот барьер.

Если попросить, Рената разрешит ей взять кубки в руки.

Рената ведет ее дальше, к стене, увешанной оружием.

– Это уже отцовское. И дядюшкино. Они у меня из военных. О, вам, наверное, сложно представить себе, до чего тяжело быть дочерью военного. Постоянные переезды… никакой стабильности!

Изогнутые клинки и золоченые рукояти. Китайский шелк. Вязь дамаска на синей стали.

Сабли. Ятаганы. Ножи. Кинжалы. И резные уродливые маски-демоны, охраняющие клад.

– Где мы только не побывали… А это – матушкины ковры.

И вновь шелк, потускневший от возраста. Сложнейшие узоры, которые можно читать, как книгу, но Рената не позволяет ей долго глядеть на эти сокровища.

– Когда-то их попросту выбрасывали. Или выменивали на всякую ерунду…

В доме полно драгоценностей, от которых кругом идет голова. И Саломея забывает о том, зачем пришла сюда. Ее неудержимо тянет к этим вещам.

– Второй мой дед собирал картины. Он не любил масло, но вот акварель… бабушкина коллекция офортов. И прабабушкин фарфор. Знаете, я впервые показываю это кому-то, кому действительно все эти вещи интересны, – Рената говорит это с удивлением, словно ждала чего-то иного.

Разве возможно остаться равнодушным ко всему этому?

– Теперь вы видите, что я – из рода собирателей. Коллекционерами нас нельзя назвать, поскольку любая коллекция имеет какой-то принцип в своей основе, а мы просто берем то, что видим. И сохраняем это. Или, правильнее было бы сказать, – сохраняли. Вы-то должны меня понять! Вы сами из такой же семьи… мне доводилось встречаться с вашими родителями. И не только с вашими. У меня остались самые приятные воспоминания. Очень жаль, что все так вышло…

Она вывела Саломею в просторную комнату, обставленную на редкость скупо. Серые стены здесь плохо сочетались с синими шторами, белый прямоугольник стола притягивал взгляд. Ряд прямоугольных мониторов транслировал одну картинку – лепестки рыжего палящего огня, – создавая иллюзию многих каминов, вмонтированных прямо в стены.

Высокие барные стулья. И хромированные светильники, опускавшиеся к самой столешнице. Потолок зеркальный, и комната дробится в этих зеркалах.

– Мне здесь неуютно, – пожаловалась Рената, занимая кресло во главе стола. – Здесь все слишком… странное.

– Современное, дорогая. – Аполлон, потерявшийся было во время экскурсии, появился вновь. Он успел сменить рубашку и галстук, а вот булавка с камнем осталась прежней – яркий топазовый глаз, следивший за Саломеей.

– О да, пожалуй, я совершенно не вписываюсь в современную обстановку.

– Прекрати.

Милая дружеская перепалка в мягких тонах. Но почему Саломее видится во всем этом… спектакль?

– Как бы там ни было, – Рената повернулась к Саломее, которой отвели почетное место по левую руку от хозяйки дома, – но я не представляю, что со всем этим станет после моей смерти. Вещи живут дольше людей.

Повисла пауза, натужная и неприятная, как жесткий белый свет, который отражался в лакированной поверхности стола, в хромированных бокалах и столовых приборах, выполненных не то из стекла, не то из пластика. Рената, взяв вилку с неудобной вывернутой ручкой, поднесла ее к глазам.

– Вот разве это – искусство? – спросила она, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Ох, мамочка, прекрати. – Евдокия вошла в столовую неторопливым шагом. Колыхались просторные льняные одежды, звенели браслеты, и ожерелье в три ряда жемчужных бусин тускло мерцало на бледной коже. – Это тоже искусство. Просто другое. Вечер добрый. Полечка, мог бы и уделить даме внимание!

Дуся сама отодвинула стул и, усевшись, заерзала, рывками придвигая его к столу. Аполлон и не подумал ей помочь, не то не считал ее дамой, достойной внимания, не то просто привык к Дусиным выходкам.

– А братец наш где? Опять опаздывать изволят? Галка, вели подавать! А то просто невыносимо хочется есть. Я бы даже сказала, что – жрать.

– Евдокия, веди себя прилично! У нас гости.

Евдокия повернулась к Саломее, сощурилась, разглядывая ее пристально, внимательно, словно увидела впервые.

– Очередная Поленькина пассия? Вот скажи, мамуль, какого… он их сюда таскает? Что за извращение такое? Или ему и в койке твое одобрение нужно?

– Простите мою дочь, она сегодня груба.

Рената улыбалась. Уголками губ, морщинками, разбегавшимися от глаз. Тенью улыбки. И это извинение – тоже не более чем дань привычке.

А и действительно, зачем Саломея – здесь?

Подали ужин. Блюда – странных очертаний, словно вырванные из единой массы и скомканные кем-то куски пластика. И кролик с базиликом. Пироги с ягненком. Морковное пюре. Сельдерей. Артишоки. Эхо скрипки в спрятанных колонках. Ощущение нереальности происходящего, которое лишь усиливается, потому что люди, собравшиеся за столом, молчат. Они сосредоточенно поглощают пищу, к счастью, вполне съедобную и даже вкусную, не глядя друг на друга, не замечая друг друга. И лишь Павел, появившийся где-то в середине ужина, удостаивается неодобрительного взгляда Ренаты.

Скрипки сменяются альтом. Гулкий звук наполняет стены, и оцифрованное пламя растекается в рамках экранов.

– Спасибо, – говорит Рената, когда домработница приносит кофе. – Вы уж извините, но так сложилось, что за столом у нас не принято разговаривать.

Саломея кивнула: в каждом монастыре – свой устав. И вспомнилось, что у них дома всегда говорили. За столом. И возле стола. И на кухне, и потом – еще в саду, за чаем с пирогами. Обсуждали. Делились. Ругались, чтобы тут же помириться. И Саломея долго потом не могла привыкнуть к тому, что она – одна.

– Ох, кажется, я переела. – Евдокия провела по выпуклому животу ладонью.

– Тоже мне новость, – фыркнул Павел.

К счастью, к ужину он вышел без обычного черепа, да и макияж смыл, отчего лицо его стало еще более блеклым и невыразительным.

– Что ж, я предлагаю всем пройти в салон. Милая, вы играете в бридж?

– Нет, – ответила Саломея, которой стало стыдно, что она не играет в бридж. Вот в «Монополию» – это с удовольствием.

– Ничего. Думаю, мы найдем, чем развлечься.

Обещание? Или предупреждение? Павел сделал вид, что увлечен шоколадными трюфелями, которые и вправду были очень вкусными.

– …этот столик привезли из Франции моей бабушке в качестве свадебного подарка. А это – точная копия знаменитого гарнитура…

– Маменька, ты сейчас ее уморишь…

– …вот табакерка, по слухам, подаренная Екатериной Великой…

– …меня угнетают эти вещи. У них тяжелая аура!

– Ты как? – шепотом поинтересовался Аполлон. Верный страж, он держался возле Ренаты и оставил ее всего на мгновенье, лишь затем, чтобы предупредить Саломею. – Ты ей нравишься! Пожалуйста, подыграй ей.

– В чем?

– Подыграй! Ради меня.

Он вновь исчез, а Саломею закружило в хороводе слов. Вялый спор, привычный, с аргументами, которые проговаривались не раз и не два.

– …ты просто бесчувственная! И не слышишь, как они… – Евдокия вскидывала руки ко лбу, театральным жестом заслоняясь от тяжелой ауры древностей.

– …это твое искусство лишено души! – Рената нежно покачивала на руке фарфоровую куклу в пропыленном бархатном платьице. – А в твоем возрасте подобные фантазии, Дусенька, неуместны.

– Фантазии? Ты не веришь мне!

– Скорее, я верю, что ты склонна к преувеличениям.

– Если не веришь, – продолжила гнуть свою линию Дуся, – то проверь. Пусть тебе Саломея скажет!

– Что сказать? – Саломея вдруг оказалась под перекрестьем взглядов.

– Что-нибудь. Ты же у нас по вещам спец, верно? – Дуся помогла матушке усесться в низкое кресло с резными подлокотниками и когтистыми лапами – оно на них опиралось. – Вот и расскажи нам про… вещь.

– Я не уверена, что это удобно.

Отказаться не получится. Аполлон просил ее подыграть, а Павел предупредил, что эти игры опасны.

– Удобно, – поспешила отмести ее сомнения Рената. – Окажите нам любезность. Разрешите наш давний с Дусенькой спор… – Рената протянула ей крохотную шкатулку. – Венеция. Слоновая кость. Перламутр. И полудрагоценные камни. Очаровательная безделушка, не правда ли?

Шкатулка была прохладной на ощупь.

– По слухам, она принадлежала одной даме, которая…

Уже не прохлада – тепло, даже жар проникал сквозь кожу. Сладкий яд растворялся в крови…

…в кубке.

Тяжелый серебряный кубок. Темное вино – почти как кровь. Оно слишком сладкое, чтобы можно было уловить все оттенки вкуса. И белые песчинки яда падают в эту красноту…

– Вот, дорогой. – Женщина берет кубок – осторожно, не желая расплескать ни капли. И темная поверхность вина вздрагивает. – Ты сегодня устал.

Мужчина лежит на кровати. Ждет.

Хищник. И он заслужил смерть.

Все заслужили!

Женщину это радует, и она дарит возлюбленному – сейчас она и правда почти любит его – улыбку.

– Ты прекрасна, – говорит он, и его узкие губы касаются винной глади.

Яд действует не сразу. Он окрашивает его кожу в бледно-лиловые тона и разрывает ему легкие, в которых вдруг появляется вода. И человек тонет – вдали от моря, от канала, с которого несет вонью, – он тонет. Женщина любуется его смертью…