Текст книги "Нью-Йорк"

Автор книги: Эдвард Резерфорд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 59 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]

Он дал короткий отчет о событиях в Йорктауне и штурме редутов. Следующий лист его отец без слов протянул Абигейл.

Теперь я должен сообщить печальные новости. При штурме редутов британцы дрались отважно, особенно один офицер, в котором я только к концу сражения, когда он упал, признал Грея Альбиона. Он был жив, хотя и тяжело ранен, и его отнесли к нашим вместе с другими пленными. За ним был хороший уход. Но, увы, его состояние было настолько скверным, что надежды на выздоровление не было. Я только что вернулся в лагерь, где мне, к моей великой скорби, доложили, что он скончался два дня назад.

Перечитав это дважды, Абигейл выбежала из комнаты.

В начале 1882 года в Нью-Йорке восстановилось былое спокойствие. Корнуоллис был уже в Лондоне. Генерал Клинтон опасался массового вторжения американской милиции, но вот наступила весна, а патриоты вели себя тихо. Правда, никто не мог угадать, был ли прав Джеймс, предрекший скорый конец войны, или Лондон готовил некие новые, смелые инициативы.

– Осталось ждать королевской милости, – устало сказал Мастер.

Или, как оказалось, немилости.

На последних выборах, несмотря на оппозиционный настрой многих парламентариев, недовольных ходом войны, король Георг традиционно сумел путем покровительства, раздачи чинов и откровенного подкупа обеспечить себе солидное большинство. Это обошлось ему в сто тысяч фунтов.

Но даже в лучших легислатурах наступает момент, когда голоса уже не удается купить. И как только парламент услышал о падении Йорктауна и захвате всей армии Корнуоллиса, королевское большинство рухнуло как карточный домик. Сдался даже лорд Норт, всецело преданный своему августейшему брату. Правительство пало. Оппозиция победила. Той же весной патриоты отправили четырех многомудрых мужей – Бена Франклина, Джона Джея, Джона Адамса и Генри Лоуренса – на мирные переговоры с властями Франции, Испании, Голландии и Британии, чьи представители собирались в Париже.

Для Абигейл это время осталось скорбным. Она часто думала об Альбионе. Счастье, что рядом находился Уэстон – подлинное благословение. Отец тоже старался ее отвлечь. Генерал Клинтон вернулся в Лондон, его сменил приличный человек, и жизнь британского гарнизона текла более или менее заведенным порядком. В городе стояли молодые офицеры, особенно флотские, и отец внушал Абигейл, что будет невежливо пренебрегать их вечеринками. Но их общество не доставляло ей удовольствия.

Случалось, что новые знакомства возбуждали в ней любопытство. На одном из базировавшихся в Нью-Йорке кораблей служил гардемарин – один из королевских сыновей, почти еще мальчик. Он был живой, приятный малый, и она проявляла к нему определенный интерес. Но он едва ли годился ей в компанию. Ее вкусам больше соответствовал морской офицер, который был всего на несколько лет старше, но уже капитан; его заслуги, как и семейные связи, сулили ему стремительное продвижение по службе. Не скорби она по Альбиону, ее могло бы порадовать внимание капитана Горацио Нельсона.

Мастер тоже пытался ее занять. Летом подвернулся новый и интересный бизнес. Среди торговцев тори росла уверенность, что будущего у них в Нью-Йорке нет. Один за другим они готовились к отплытию и выставляли на продажу все движимое имущество. Не проходило и недели, чтобы Джон Мастер не попросил Абигейл присмотреть для него какие-нибудь вещи. Она находила фарфоровую и стеклянную посуду, красивую мебель, занавеси, ковры, которые продавали по бросовым ценам. Дав отцу кое-какие советы, она услышала в ответ: «Занимайся этим сама, Абигейл. Покупай, как сочтешь правильным, а я буду вести бухгалтерию». За месяцы она накупила столько, что осталось понять, где все это хранить. Цены были смехотворными, и Абигейл начала мучить совесть.

К осени многие патриоты вернулись в город и предъявили права на свою собственность. Нередко звучала брань, когда они заставали в своих домах солдат. Но до драк доходило редко. Зима прошла вполне мирно, а весной поступили новости об устранении всяких трений между патриотами и британцами. Патриоты все прибывали, и лоялисты приготовились покинуть город. Абигейл знала пару десятков домов, где озлобленные патриоты поселились без церемоний – просто вошли и заняли. Тем временем Клинтон, губернатор-патриот провинции Нью-Йорк, трудился не покладая рук, выселяя и обирая лоялистов.

Тут-то и объявился Джеймс. Он объяснил, что все еще числится на службе у Вашингтона, но может провести дома два дня. Уэстон не помнил себя от радости, и воссоединившаяся семья провела несколько счастливых часов. Джеймс и отец быстро договорились о том, чтобы Мастер передал ему дом и прочее городское имущество, дабы их не конфисковали как собственность лоялиста, и сделку спешно оформили в конторе стряпчего.

На второй день все семейство отправилось на Бродвей и повстречалось с Чарли Уайтом. Они поздоровались вполне дружески, хотя Чарли выглядел приунывшим.

– Может быть, Чарли, тебе нужна помощь? – спросил Мастер.

– Разве что дом найдется, – печально ответил Чарли. – Мой-то сгорел.

– Приходи завтра, – спокойно предложил ему Мастер. – Попробуем что-нибудь придумать.

На следующий день Чарли стал владельцем дома на Мейден-лейн. И Абигейл постаралась, чтобы дом хорошо обставили, принесла фарфоровую и стеклянную посуду, какие Чарли и не снились.

Абигейл молча горевала по Грею Альбиону, но прошло много месяцев, и боль начала отступать. Ей пришлось осознать, что мужей и отцов лишились многие. Незначительный эпизод показал ей, что рана затягивается. Дело было летом, в очередной приезд Джеймса. На этот раз он привел товарища:

– Позвольте представить графа де Шабли, моего собрата по оружию из французской армии.

Молодой француз, аккуратный, одетый с иголочки, был очень приятным. Он приходил в восторг не только от Нью-Йорка, но и от всего мира вокруг. Его английский хромал, но объясниться он мог. И к концу дня Абигейл была вынуждена признать, что совершенно им очарована.

– Твой товарищ так мил, что трудно представить его в бою, – заметила она Джеймсу, когда они остались наедине.

– Это просто аристократические манеры, – ответил тот. – Лафайет такой же. Шабли отважен как лев.

Они остались на два дня, и к концу этого времени Абигейл поймала себя на том, что сожалеет о скором отплытии графа во Францию.

Однако во время этого визита она оценила и деловую хватку отца. В первый же день после обеда, когда граф удалился к себе и они остались в гостиной, Джеймс вынул какую-то бумагу и протянул отцу:

– Я решил, что ты заинтересуешься.

Это было письмо Вашингтона патриоту-губернатору провинции Нью-Йорк.

Мой дорогой сэр, насколько я понял, Вы конфисковали угодья Джона Мастера, тори из Нью-Йорка. Я буду крайне обязан, если Вы передадите эти земли полковнику Джеймсу Мастеру, которому они причитаются по наследству и который все эти долгие годы с самого начала и до конца верой и правдой служил нашему общему делу.

Отец улыбнулся:

– Я вижу, ты уже полковник. Мои поздравления.

– Спасибо, отец. Но боюсь, от письма Вашингтона мало толку. Фермы уже проданы, и мне придется чертовски потрудиться, чтобы их вернуть.

– В таком случае я тебе кое-что покажу.

Он встал из-за стола, вышел и через пару минут вернулся с пачкой бумаг, которые вручил сыну. Джеймс удивленно уставился на них:

– Отец, это же деньги патриотов.

– Точнее, векселя, выданные вашим конгрессом. Для выкупа по номинальной стоимости, то есть если конгресс сумеет их выкупить. Ты и сам знаешь, что эти бумаги обесценивались на протяжении нескольких лет. Я начал скупать их вскоре после Йорктауна – по пенсу. Правда, думаю, конгресс не примет их по полной стоимости в уплату за землю, конфискованную у лоялиста.

– Да тут небольшое состояние! – воскликнул Джеймс.

– Похоже, мы закончим войну, имея намного больше земли, чем в ее начале, – сказал довольный Мастер и повернулся к Абигейл. – Эбби, ты скупала фарфоровую и стеклянную посуду. Я – долговые обязательства. Это одна и та же игра. Риск был велик, а цена соответственно невысока. И у меня, разумеется, были отложены на это средства.

Но купец было доволен собой не только в связи с этими сделками. На следующий день после отъезда Джеймса и его друга он негромко сказал Абигейл:

– Я обратил внимание, Эбби, что граф де Шабли был весьма любезен с тобой.

– Неужели это было так заметно, папа? Надеюсь, я не опозорилась.

– Вовсе нет. Но отец-то поймет, сама знаешь. И я был очень рад, Эбби.

– Чему, папа?

– Скоро будет два года, как умер Альбион, – сказал он мягко. – Ты, как положено, оплакала его. Но пора начать новую жизнь.

И она поняла, что это правда.

Лето 1883 года повернуло на осень, и стало ясно, что британцам придется покинуть город. Но британский главнокомандующий уперся: «Мы уйдем только после отъезда всех лоялистов, которые хотят уехать».

А те уезжали тысячами. Ньюйоркцы в том числе, но большинство было из лоялистов, которые находились в городе проездом из других краев. Кто-то плыл в Англию, основная масса – в Канаду. Проезд оплачивало британское правительство.

И были еще недавние рабы, которых освободили британцы. Они тоже уезжали, хотя и по иной причине: бежали от своих хозяев-патриотов. Не проходило и дня, чтобы Абигейл не услышала о том, что некий патриот вернулся в город и рыщет по улицам и причалам в поисках своих невольников.

– Вашингтон выразился об этом предельно ясно, – заметил Мастер. – Он говорит, что каждый имеет право притязать на свое имущество, но британцы считают, что это несправедливо. Так или иначе, бедолаги скорее замерзнут в Новой Шотландии, чем снова станут рабами.

Однако об одном рабе так и не было никаких известий. Понадобилось время, но Мастер наконец узнал о судьбе своих исчезнувших французских трофеев.

– Корабль снова принадлежит Франции и обретается на Карибах. Но о Соломоне ничего не известно. Понятно только, что его нет на борту. – Гудзону он пообещал: – Я все еще продолжаю поиски. Его запросто могли продать, но мы не должны терять надежду. – Абигейл он признался: – Если найду его, то выкуплю ради Гудзона и дам ему вольную. Но похоже, шансы невелики.

В начале октября пришло письмо от Ванессы. Оно, как обычно, адресовалось Джону Мастеру. В своей решительной манере она сообщила, что покидает Лондон и уезжает во Францию. Причин не указала. Она выразила сожаление, что не сумела выбраться в Нью-Йорк и повидаться с Уэстоном, а также традиционную благодарность за то, что он находится в надежных руках. Но был еще постскриптум, от которого Мастер издал удивленный возглас.

Последняя лондонская новость: на прошлой неделе женился Грей Альбион.

Абигейл разыскала брата в Вест-Пойнте, куда ее отвез Гудзон. Она направилась прямиком к укреплениям, где обнаружила Джеймса и протянула ему письмо.

Читая о намерениях жены покинуть Лондон и ее слова о сыне, Джеймс оставался серьезным, но бесстрастным. Когда он дошел до постскриптума, Абигейл вперилась в него взглядом. Он вздрогнул. Затем нахмурился и перечитал. Но он не взглянул на нее. Он упрямо смотрел за Гудзон.

– Мне доложили, что он мертв, – безжизненным тоном произнес Джеймс.

– И ты не убедился?

– Мне было не до того. Вашингтон послал меня за реку, где тоже были британцы – солдаты Тарлтона. Они сдались в тот же день. Когда я вернулся, мне сказали, что нескольких пленных похоронили. Я и решил… – Он пожал плечами.

– Но ты же не мог не услышать, что он жив!

– Не обязательно. После этого я мало соприкасался с пленными. – Джеймс продолжал всматриваться в даль. – Должно быть, он выздоровел и вернулся в Лондон – возможно, под честное слово о неучастии. Это не исключено. – Джеймс снова нахмурился. – Значит, в письмах его отца об этом не говорилось?

– Нет. Еще одна загадка.

Джеймс поджал губы:

– Очевидно, по настоянию сына. Кто может знать?

– Мне все это кажется очень странным, – сказала Абигейл.

– Мне тоже. – Джеймс посмотрел на нее и отвернулся в глубокой задумчивости. – На войне случается что угодно, Эбби, – медленно произнес он. – На войне, как в делах сердечных, никто не ведает, что совершит в следующий миг. Мы не знаем ни себя, ни вещей, на которые способны. – Джеймс перевел на нее тяжелый взгляд. – Но что бы ни заставило Грея Альбиона уехать и не сказать ни слова, будем надеяться, что он обрел свое счастье. – Джеймс помолчал. – На этой войне, Эбби, произошло столько неожиданного, что я перестал спрашивать, почему вышло так или иначе. Бесполезно. Это судьба. Вот и все. Не думаю, что мы с ним увидимся.

– Да, – согласилась она. – Это навряд ли.

25 ноября 1783 года Континентальная армия численностью восемьсот человек под командованием генерала Джорджа Вашингтона мирно проследовала по старой индейской тропе из селения Гарлем и вступила в Нью-Йорк. Медленно проезжая по Бауэри и Куин-стрит мимо ликующей толпы, Вашингтон свернул на Уолл-стрит и выехал на Бродвей, где в его честь были произнесены хвалебные речи.

Мастер и домочадцы отправились на Уолл-стрит смотреть, как входят войска патриотов. Джеймс ехал в каких-то двадцати футах позади Вашингтона. Абигейл отметила, что отец весьма доволен происходящим.

– Сразу видно государственного человека, – бросил он одобрительно.

Но еще большее удовольствие доставил ему мелкий эпизод, разыгравшийся позднее. В честь генерала устроили банкет – в таверне Фронса, до которой от дома Мастера было рукой подать, и Джеймс заранее пришел переодеться. Когда он уходил, цокот копыт возвестил прибытие Вашингтона и его офицеров, направлявшихся к месту сбора. Джеймс приветствовал их на улице, Абигейл и отец наблюдали с порога.

И вот, взглянув на них, высокий и важный джентльмен любезно поклонился Абигейл и, как уже было однажды, но теперь с кивком признания и даже намеком на улыбку, прикоснулся к шляпе, здороваясь с ее отцом, который низко склонился в ответ.

Чуть погодя, за обедом в обществе Абигейл и Уэстона, Мастер велел Гудзону откупорить бутылку лучшего красного вина и предложил тост.

– Итак, Эбби, – произнес он бодро, как никогда, – и ты, Уэстон, мой обожаемый внук, хочу сказать вам, что мир, который я знал, перевернулся. Давайте же выпьем за новый!

Столица

1790 год

Джон Мастер яростно уставился на собравшихся. От летней жары в доме стояла духота. Наверное, он выпил лишнего. Жаль, что нет Абигейл, – она всегда держала его в рамках. Но роды могли начаться в любую минуту, а потому она осталась у себя в доме в графстве Датчесс. Джон Мастер сверлил взглядом всех: сына Джеймса, выпускника Оксфорда, внука Уэстона, готовившегося поступать в Гарвард, и их почтенного гостя, чье возмутительное заявление Джеймс и Уэстон одобрили целиком и без единого звука протеста.

– Что касается моего мнения, – сказал Джон Томасу Джефферсону, – то можете отправляться в ад!

Правда, Мастер догадывался, что Томас Джефферсон не верил ни в ад, ни в рай.

До этого дня Мастер сам удивлялся, до чего ему нравится быть гражданином Соединенных Штатов Америки. Лично Вашингтона он глубоко уважал. Во время его инаугурации в столичном городе Нью-Йорке Мастер стоял в толпе на Уолл-стрит, тогда как великий муж присягал на балконе Федерал-Холла; и Мастер с гордостью проходил по улицам с Джеймсом, где его сына приветствовали как почитаемого друга великие люди нового государства – Адамс, Гамильтон, Мэдисон.

На него произвела сильное впечатление новая Конституция, подготовленная в Филадельфии лучшими умами страны. Система сдержек и противовесов показалась ему такой замечательной, что лучше документа не придумать. Он встал на сторону федералистов, когда они с Мэдисоном выступили против тех, кто полагал, что штаты пожертвуют толикой независимости ради сильной центральной власти.

– Мы должны принять Конституцию такой, какая она есть, – заявил он.

Но в этом пункте его врожденный консерватизм вступил в конфликт с мнением сына.

– Я за Джефферсона, – возразил Джеймс.

Джефферсон представлял новое государство в Париже, одобрил Конституцию, но сделал одно замечание. «Конституция пока не гарантирует свободу индивидуума. Без поправки наша республика придет к такой же тирании, как старые монархии наподобие Англии». Это сильно преувеличено, возразил отец, но Джеймс уперся. Он заявил, что нет гарантии свободы ни вероисповедания, ни печати. Насчет последнего он даже взялся читать родителю лекцию о процессе Зенгера, и Мастеру пришлось напомнить:

– Я знаю о Зенгере, Джеймс. Это было при мне.

– Но ты же был за него?

Припомнив с усмешкой свою дурную мальчишескую выходку во время визита бостонских родственников, Джон Мастер сказал только:

– Я слушал речи моего кузена Элиота Мастера, который горячо ратовал за Зенгера. И у него, черт возьми, это получалось лучше, чем у тебя! – добавил он, желая поставить Джеймса на место.

– В семьдесят седьмом, – продолжил Джеймс, – Джефферсон предложил билль о свободе вероисповедания в Виргинии. И нам нужна поправка по этому пункту. Иначе Конституцию не ратифицируют ни Нью-Йорк, ни Виргиния.

И когда Первую поправку внесли, Джеймс расценил ее как личную победу Джефферсона.

Не приходилось сомневаться, что дело было в прирожденном консерватизме, но Мастер при всем уважении к новой республике не мог вполне примириться с глубочайшей светской веротерпимостью.

Провинился даже Вашингтон. Конечно, президент всегда соблюдал приличия. Церковь Троицы еще отстраивали после пожара. Мастер посещал красивую часовню Святого Павла, что находилась по соседству, и с неизменным удовольствием наблюдал на тамошней скамье президента с супругой, пусть даже Вашингтон уходил, не дождавшись причастия. Но Вашингтон дал понять, после чего в этом не осталось ни малейшего сомнения, что ему решительно безразлично, какую веру исповедуют его граждане. Протестанты они, католики, иудеи, атеисты или даже последователи пророка Магомета – Вашингтон заявил, что все едино, пока они соблюдают новую Конституцию.

Другие, казалось Мастеру, вели себя не столь честно. Скончавшийся весной Бен Франклин объявил перед смертью, что является членом всех церквей и молился со всеми. Хитрый старый лис.

Но Джефферсон, этот красавец-аристократ с Юга, с блестящим образованием и модными парижскими друзьями, который вернулся в Америку для руководства ее внешней политикой, – кто он такой? Возможно, деист. Один из тех, кто говорит о наличии некоего высшего существа, но ни черта из этого не выводит. Удобная религия для самодовольного хлыща.

А нынче он, подумал Мастер, читает мне, члену приходского управления церкви Троицы, лекции о безнравственности Нью-Йорка и его непригодности к роли столицы Америки. И это, вообразите, говорит человек, который не вылезал из парижских борделей!

Такого он не потерпит.

– Нравится вам или нет, – с жаром продолжил Мастер, – но столицей Америки, сэр, является Нью-Йорк! Он ею и останется.

Город и правда начинал выглядеть по-столичному. С тех пор как Америка превратилась в отдельное государство, жизнь не баловала. Многие штаты, страдавшие от ограничения торговли с Британией и остальной Европой, не говоря уже о военных долгах, еще не оправились от депрессии. Но Нью-Йорк восстанавливался быстрее. Предприимчивые купцы изыскали способы наладить торговлю. В город постоянно прибывали новые люди.

Да, местами еще сохранились руины, оставленные пожаром. Но город возрождался. Открылись театры. Над горизонтом вознеслись блистательные колокольня и шпиль новой церкви Троицы. И когда конгресс постановил сделать Нью-Йорк столицей нового государства, горожане отреагировали немедленно. Сити-Холл на Уолл-стрит – теперь он назывался Федерал-Холлом – отремонтировали и превратили в отличное временное здание легислатуры, а старый форт в нижней части Манхэттена успели снести и превратить в свалку, расчищая на берегу место для великолепного комплекса, в котором расположатся сенат, палата представителей и многочисленные государственные учреждения. А где же это строить, как не в Нью-Йорке?

Вмешался Джеймс, захотевший снизить накал страстей:

– Видишь ли, в чем дело, отец, многие говорят, что ньюйоркцы поклоняются только деньгам и слишком любят роскошь.

– Непохоже, чтобы это тревожило Вашингтона, – парировал отец.

Великолепная карета президента с шестеркой лошадей не имела себе равных в городе. Джордж и Марта Вашингтон уже переехали в отличный новый особняк на Бродвее, где развлекались на широкую ногу не хуже любого местного «денежного мешка». Да и что в этом плохого?

Но Мастер вздумал напасть на Джефферсона, а этот джентльмен умел дать сдачи. Его красивое, чеканное лицо закаменело, и он ответил суровым взглядом.

– В Нью-Йорке, сэр, мне не нравится то, – произнес он холодно, – что мы воевали за независимость, а в нем живут главным образом тори.

Тут он был прав. Война вывела в дамки патриотов и бедноту всех мастей, но старая городская гвардия – среди которой действительно было много тори – ухитрилась сохраниться на удивление хорошо. Если взглянуть на людей, покупавших дома и земли уехавших или репрессированных крупных землевладельцев, то имена говорили сами за себя: Бикман, Говернер, Рузвельт, Ливингстон – такие же зажиточные джентльмены из купечества, каким был и сам Мастер.

Но почему же городу не быть из-за этого столицей Америки?

Нет, решил Мастер, все дело в зависти. В чистой и незатейливой зависти. Одно дело, если на статус столицы претендовала Филадельфия, – это он мог понять. Каждый город искал свою выгоду, и Мастер теперь, когда Бен Франклин был мертв, подозревал, что Филадельфия утратила толику яркости. Однако нажим исходил вовсе не из Филадельфии.

Напирали с Юга. Пусть его называют проклятым янки, но Мастер считал, что достаточно наслышан о южных штатах. По его мнению, Югу следовало быть довольным Конституцией. Если северные патриоты и начали сомневаться в этичности рабовладения, они все-таки гарантировали институт рабства для нового поколения. А когда Юг предложил при подсчете своего населения считать трех рабов за двух белых, то разве этот трюк не увеличил число представителей южных штатов в конгрессе?

Их последняя жалоба была типичной.

Молодой Александр Гамильтон нравился Мастеру. В этом отец был согласен с Джеймсом, который служил с ним в армии Вашингтона. Гамильтон был толковый малый с большим будущим – конечно, незаконнорожденный, хотя и сын джентльмена. Но незаконнорожденность часто подвигает на великие свершения. И теперь, когда его сделали секретарем казначейства, молодой Гамильтон внес чрезвычайно разумное предложение. Он захотел преобразовать огромный военный долг – никчемные континентальные бумаги – в новый, государственный, подкрепленный налоговыми поступлениями, который стабилизирует финансовую систему.

Разумеется, при этом не достигалась полная справедливость. Некоторые южные штаты уже расплатились по долгам. Зачем нам платить налоги и выручать других? – возмутились они. Но истинным камнем преткновения, приведшим Юг в бешенство, была роль Нью-Йорка.

До оглашения плана Гамильтону пришлось обдумать серьезный вопрос. К концу войны те долговые обязательства, что были выпущены конгрессом и отдельными штатами, практически обесценились. Какими же сделать новые бумаги? По десять фунтов за каждую сотню по старым? По двадцать? Насколько расщедриться правительству?

Нашлись отважные спекулянты, которые в точности так же, как поступил годами раньше Мастер, задешево скупили много старых векселей у людей, нуждавшихся в наличности и мечтавших выручить хоть что-нибудь за бесполезные бумажки. На Юге было много таких продавцов. Конечно, разживись спекулянты инсайдерской информацией о грядущей конверсии, это было бы смерти подобно. Гамильтон повел себя совершенно правильно и до публичного заявления не проронил ни слова.

Не то что его помощник. Житель Нью-Йорка, естественно. Он рассказал друзьям.

И пролетел слух, что бумаги – поразительно! – будут выкуплены по номиналу. За полную стоимость. Любой владевший ими спекулянт мог сколотить состояние.

А потому удачливых нью-йоркских купцов охватил хищный ажиотаж. Не посвященные в происходящее южные джентльмены были рады найти покупателей на любые бумаги, какие хотели продать. Пока не узнали правду. После этого поднялся крик: «Проклятые нью-йоркские янки – жируете на го́ре южан!»

Нью-йоркские инсайдеры отвечали безжалостно: «У вас в карманах дыра, да в рынке не смыслите – иначе были бы в игре!»

Такая инсайдерская операция все же могла быть законной, но одно было ясно: Нью-Йорк ненавидели. И не только на Юге. Озлились все, кто продал свои бумаги за бесценок. Что касалось Джефферсона, то у него самого была плантация в Виргинии, а потому не приходилось сомневаться в его симпатиях. Он с омерзением взирал на новоявленных нью-йоркских барышников.

Джон Мастер уже приготовился сказать Джефферсону пару метких словечек о недостатках близоруких джентльменов-южан, но при виде растерянности Джеймса и Уэстона помедлил и взял себя в руки.

О чем он думает? Внук скоро уедет в Гарвард. Джеймс тоже отбудет в Англию бог знает на сколько месяцев. Неужели он и правда хочет навлечь на себя гнев Джеймса и оставить юного Уэстона с воспоминаниями о сцене, которую закатил его дед великому Томасу Джефферсону?

В поездке Джеймса не было необходимости. С тех пор как Альбион отошел от дел, прошло несколько лет. Считая поведение Грея недостойным, Джон Мастер, однако, продолжал вести дела с Альбионом-старшим, но после его ухода нашел другого агента, который оказался несостоятельным. Джеймс ехал в Лондон на поиски нового. Мастер отчасти жалел, что сын едет именно теперь.

– Ты посетишь Европу в интересное время, – заметил он. Но и в опасное по его мнению.

Когда осенью 1789-го до Нью-Йорка дошли вести о революции во Франции, то многие возликовали, и Джеймс в том числе. Вскоре он получил письмо от своего друга графа де Шабли. «Он пишет, что Лафайет с друзьями поддерживают революцию. Им хочется новой республики. Америка – образец». И в скором времени даже юный Уэстон заговорил о благе Свободы, Равенства и Братства. Все это звучало очень красиво, но только не для Джона Мастера.

– Это закончится кровавой баней, – предупредил он. – Пусть Лафайет мечтает об Америке – охотно верю, что это так, но эта французская заваруха – совсем другая история. Она перерастет в гражданскую войну, а гражданские войны принимают безобразный оборот.

Джеймс не согласился. Он заявил отцу, что Шабли уверен в возможности компромисса, французы заживут при конституционной монархии под властью парламента – примерно как в Англии. Однако Джон Мастер тусклым голосом напомнил Джеймсу и Уэстону:

– Вы забываете о могуществе черни. Когда гражданская война была в Англии, королю отрубили голову.

– Ты просто закоренелый тори, дедушка, – рассмеялся Уэстон.

– Все равно будь осторожен, – посоветовал тот Джеймсу. – И чем бы ни занимался, держись подальше от Парижа.

Правда, в связи с этой поездкой Джон лелеял одну надежду. От Ванессы давно не приходило ни слова. Мастер не исключал, что она в Лондоне. Хотя у Джеймса уже пару лет длился тайный роман с очаровательной нью-йоркской вдовой, Мастер надеялся, что тот когда-нибудь остепенится и женится снова, но для этого придется официально расторгнуть несуществующий брак с Ванессой. Он деликатно намекнул Джеймсу, что будет полезно заняться этим делом, раз он окажется там.

И вот, желая восстановить мир и гармонию, Джон деревянно поклонился Джефферсону.

– Прошу прощения, сэр, за мою несдержанность, – сказал он учтиво. – И простите за то, что я выступил в защиту родного города. Я как верный супруг, который охраняет жену от нападок, даже зная ее недостатки.

Сказано было изысканно, и Джеймс перевел дух. Уэстон с надеждой смотрел на Джефферсона.

Но рослый и прямой как палка Джефферсон был не лишен тщеславия и не хотел примириться так быстро. Его лицо, отличавшееся утонченностью черт, выражало неприязнь. И Мастер, воспользовавшись короткой паузой, подстраховался еще одним соображением:

– Должен заметить, сэр, что при всех изъянах Нью-Йорка достаточно взглянуть на его расположение, огромную бухту и прочие естественные достоинства, чтобы понять: лучшей столицы не найти.

И тут глаза великого человека сверкнули торжеством.

– Полагаю, вопрос о столице Америки скоро будет улажен. И не по вашему вкусу, – добавил он жестко.

– Как это? – нахмурился Мастер. – Неужели конгрессу так хочется вернуться в Филадельфию?

– Филадельфия – красивый город, и я скорее остался бы там, чем здесь. Но я считаю, что нам нужно построить новую столицу – южнее.

– Построить новую столицу?

– Именно так.

– Это обойдется конгрессу в немалую сумму, – сухо заметил Мастер. – Надеюсь, она ему по карману. А можно узнать где?

– На реке Потомак.

– Потомак? – изумился Мастер. – Но там сплошные болота!

– Откровенно говоря, мне милее болото, чем Нью-Йорк, – не без удовольствия ответил Джефферсон.

Неужели виргинец говорит правду и от Нью-Йорка откажутся ради болота? Абсурд! Мастер посмотрел на сына, но Джеймс только кивнул.

– Это последние сведения, отец, – сказал он. – Я сам услышал только сегодня. Временной столицей будет Филадельфия, а потом все учреждения переедут на новое место.

Какое-то время Мастер переводил взгляд с одного на другого, не веря своим ушам.

– Это шутка? – воскликнул он.

– Нет, отец, – ответил Джеймс.

Джефферсон слегка улыбнулся из-за его спины.

И тогда несчастный Мастер пришел в неистовство, позабыв о всяких добрых намерениях.

– В таком случае, сэр, – проорал он Джефферсону, – будь оно проклято, ваше потомакское болото! И вы вместе с ним!

– Думаю, мне пора, – с достоинством обратился Джефферсон к Джеймсу.

И собрался уйти, но последнее слово осталось за Мастером.

– Делайте, сэр, что хотите, – крикнул он, – но вот что я вам скажу! Настоящая столица Америки – Нью-Йорк! Об этом знает и, клянусь Богом, будет помнить каждый его житель!