Текст книги "Нью-Йорк"

Автор книги: Эдвард Резерфорд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 59 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]

– Они говорят, он изменник.

– Нет. Твой отец честно не соглашается с некоторыми вещами, но он не изменник.

– Но лоялисты же правы?

– Они так думают. Но это сложная распря.

– Как же так? Один должен быть прав, а другой – нет, – недоуменно сказал Уэстон.

Мастер вздохнул. Как объяснить несмышленышу?

– Ведь я же лоялист, дедушка? – не унимался Уэстон. – Ты сам сказал.

– Да, – улыбнулся Мастер. – Ты очень верный.

– Ты ведь тоже лоялист? – спросил тот, требуя подтверждения.

– Конечно, – ответил Мастер. – Я лоялист.

Но он не смог сказать правду. То, что он был лоялистом, который пал духом.

Но он оставался бизнесменом. Ему симпатизировал генерал Клинтон. В сентябре, когда Мастер предложил снарядить очередной приватир, тот пришел в восторг.

– Возьмите у французов и патриотов сколько сумеете, и я буду в неоплатном долгу, – призвал его генерал.

Подготовка к рейду шла полным ходом, но вдруг произошел небольшой инцидент, заставший Мастера врасплох. Однажды утром он спокойно работал в своей скромной библиотеке, когда вошел Гудзон, испросивший беседу по личному делу.

– Босс, я хочу потолковать о Соломоне, – заговорил он. – Ему уже давно двадцать пять.

Ну конечно. Мастер испытал укол совести. Он всегда обещал дать вольную Соломону, когда тому исполнится двадцать пять, но отвлекся на войну, хотя это не было оправданием.

– Сегодня же будет свободным, – мгновенно ответил он.

Но Гудзон, к его изумлению, помотал головой:

– Я надеялся, Босс, что вы еще подержите его в рабах.

– Да полно! – Мастер диковато взглянул на него.

– Дело в том, – признался Гудзон, – что он угодил в дурную компанию.

Гудзон рассудил, что Мастеру незачем знать об их с Соломонах спорах. И всяко не следовало возбуждать его подозрения тем, чем занимался его сын с Сэмом и Чарли Уайтами. Соломон был обычным молодым парнем, жаждущим приключений. Его отец хорошо это понимал. Но не менее отчетливо он сознавал и другое.

Если ты чернокожий, то доверять нельзя никому. Да, британцы предложили рабам волю, но только затем, чтобы ослабить южных рабовладельцев-патриотов. Если британцы победят, то Гудзон сомневался в том, что они будут и впредь помогать черным. А если патриоты их разгромят, то захотят вернуть как можно больше рабов.

Уверенности не было ни в чем, но Гудзону показалось, что для его близких, рабов или вольных, нет места более надежного, чем под опекой Джона Мастера. А потому его привела в ужас последняя угроза, которую изрыгнул Соломон.

– Теперь мне пора стать вольным, – заявил он, – а как только это случится, я уйду к капитану Мастеру.

– А если не станешь, – саркастически осведомился Гудзон, – то что тогда?

– Тогда я, пожалуй, сбегу, поступлю в британскую армию и попаду к нему другим путем.

Какое бы сумасбродство из двух ни выбрал сын, Гудзон видел в этом сплошное горе.

– Соломон никому не желает зла, – сказал он Мастеру, – но он непоседа, и я боюсь, что вольным он наломает дров. Беда в том, – признался он скорбно, – что я не знаю, как с ним быть.

– В таком случае, – улыбнулся Мастер, – у меня есть предложение. Пусть послужит на новом приватире. И приключения найдутся, и от греха подальше! Как член экипажа, он будет иметь долю в добыче. А как только конец войне – сразу получит вольную.

– А что? – ответил Гудзон. – Думаю, Босс, это удачная мысль.

В скором времени, когда Соломон отбыл на величественном корабле, купец повернулся к Гудзону и с ухмылкой сказал:

– Я совершенно уверен, что из него выйдет превосходный нью-йоркский пират!

В октябре Джон Мастер получил из Лондона очередное письмо от Ванессы. Он прочел его несколько раз, желая убедиться, что правильно понял смысл.

Мастер счел, что вопреки словам ее поступки наглядно показывают, что жене Джеймса нет дела ни до мужа, ни до сына. У него это не укладывалось в голове, но доказательства были наглядными.

– Ванесса уже была бы здесь, если бы любила малыша, – сказал он Абигейл.

В ее последнем письме выражались прежние ханжеские надежды на благополучие Уэстона, с болью спрашивалось, не возымел ли ее супруг достаточный вкус, чтобы распрощаться с бунтовщиками, и собирается ли Мастер остаться в Нью-Йорке или, как доложил кузен Риверс, не исключает возможности вернуться с семейством и ее сыном в лоно цивилизации? Короче говоря – вернется ли в Лондон маленький Уэстон? Вчитавшись между строк, Мастер смекнул, что у нее на уме.

Она хотела выяснить, придется ли ей заниматься сыном, или можно и дальше жить, не зная забот. А вызвано это желание было, по мнению Мастера, тем, что она сошлась с другим мужчиной. С любовником в доме малыш будет решительно неудобен, подумал Мастер. Немногим лучше мужа.

Поэтому он с известной оглядкой ответил письмом, выдержанным в духе равной неискренности. Он, дескать, знает, как она тоскует по сыну, но сейчас, пока в морях рыскают пираты патриотов, мальчику лучше остаться в Нью-Йорке.

Он прикинул, не ознакомить ли с письмом Джеймса, но счел это бессмысленным. Он даже не сообщил ему об излияниях Ванессы в адрес Уэстона. Мальчик уже редко вспоминал мать, – наверное, оно и к лучшему.

Последующие месяцы выдались довольно спокойными для Абигейл. У нее было много дел по хозяйству. Она присматривала за Уэстоном, когда он бывал не в школе, и каждые несколько недель составляла подробный отчет о его жизни. Добавив немного домашних новостей, она пересылала его Джеймсу через Сьюзен. И хотя эти письма не сразу достигали Вест-Пойнта, она знала, что он получал их с благодарностью.

Грей Альбион и его товарищи вернулись в дом. Короткое время казалось, что Грея направят в Джорджию, но генерал Клинтон передумал и оставил его в Нью-Йорке. Правда, Грей был так занят, что виделись они меньше. С приближением зимы Клинтон назначил его ответственным за обогрев войск.

– Боюсь, – сказал однажды в декабре Альбион, – что нам придется вырубить красивые рощи на севере города. Мне очень не хочется, но выхода нет.

Он часто отсутствовал по нескольку дней. Абигейл не особо следила за его приходами и уходами, но обратила внимание на несомненную перемену в его поведении. Непринужденное высокомерие, порой раздражавшее ее раньше, сошло на нет. Короткая весенняя стычка с патриотами по пути из Филадельфии заставила его проникнуться бо́льшим уважением к неприятелю.

– Теперь они похожи на настоящих солдат, – признал он. – В другой раз нам обязательно накостыляют.

Она заметила, что изменился и его тон. Если раньше он относился к ней как к младшей сестре, то теперь говорил о более серьезных вещах: ходе войны, шансах на заключение мира и будущем колоний. Мало того, он интересовался ее мнением и ценил его не меньше своего.

– Вот бы мне показать вам Лондон, мисс Абигейл! – обронил он однажды.

Для поддержания разговора она спросила, чем ему дорог Лондон. О величественных лондонских видах ей было известно от отца, но Альбион заговорил о местах поскромнее: о чудесных старых парках у реки, о церквях, где молились крестоносцы, об узких улочках с деревянными домами и навязчивым эхо. Его красивое лицо смягчалось по мере воспоминаний.

В другой раз он завел речь о своей родне:

– Я думаю, мисс Абигейл, они вам понравятся. Мой отец – аристократ до мозга костей. Я по сравнению с ним деревенский увалень.

А однажды он вспомнил няню:

– Она так и живет с нами, хотя ей почти восемьдесят. Я люблю, когда удается, посидеть с ней.

Абигейл было приятно услышать о таком внимании.

В начале весны 1779 года пришли ободряющие новости с Юга. Британские «красные мундиры», действовавшие в Джорджии, взяли сперва Саванну, а потом Огасту. Вскоре британская власть восстановилась во всей Джорджии. В Нью-Йорке поговаривали об экспедиции вверх по Гудзону. Альбион мимоходом обмолвился об этих планах, но отец сказал Абигейл:

– Он умоляет Клинтона отпустить его. Ему хочется размяться. – А чуть позже сообщил, что Альбион добился своего.

Не успел закончиться май, а небольшая флотилия уже приготовилась выступить. Абигейл с отцом пришли на пристань. Бойцы в красных мундирах с перекрещенными перевязями выглядели очень элегантно. Альбион возбужденно говорил о своем задании, и Абигейл осознала, что никогда не видела его таким – суровым, со строгим взором, раздающим отрывистые приказы. И слишком, конечно, занятым, чтобы обращать внимание на нее.

Когда суда вышли на середину реки и устремились вверх по течению, она повернулась к отцу:

– Папа, там же Джеймс. А вдруг они с Греем…

– Я знаю, Эбби, – тихо ответил тот. – Давай не будем об этом думать.

Прошло какое-то время, и прибыли новости. Красномундирникам сопутствовал успех: Вашингтон удерживал Вест-Пойнт, но два меньших форта они взяли. Говорили и о потерях.

Грея Альбиона доставили днем позже. Абигейл велели отвести Уэстона к другу дома на время, пока будет трудиться врач.

– Тревожиться не о чем, – уверенно изрек ее отец. – Мушкетная пуля в ноге. Врач вынет ее в считаные секунды.

Но когда они вернулись ближе к вечеру, Джон успел посерьезнеть.

– Все в порядке. Он спит, – так он сказал Уэстону. Но Абигейл признался: – Он потерял много крови.

Когда она увидела Грея утром, его глаза были полузакрыты, но он узнал ее и слабо улыбнулся. На следующий день она заходила к нему несколько раз. Вечером заметила, что его трясет. Ближе к ночи начался жар.

Рана была заражена. Врач, хорошо с ними знакомый, был лаконичен.

– Ухаживайте за ним, мисс Абигейл, – сказал он после чистки раны. – Вы ничем не хуже моих сиделок. Будем молиться, чтобы зараза не распространилась и не пришлось отнимать ногу. Постарайтесь унять лихорадку – это главный враг.

В последующие дни состояние Альбиона колебалось. Иногда он метался в жару и бреду, и Абигейл оставалось лишь остужать его тело и лоб мокрыми полотенцами. Иногда бывал в сознании, но боялся.

– Что, ногу отрежут? – спрашивал он.

– Нет, – солгала она, – об этом и речи нет.

И слава богу, инфекция не разошлась, хотя на поправку он пошел только через десять дней. Миновал месяц, когда он начал ковылять с костылем и стал снова похож на себя.

За день до того, как он встал, случилась мелкая странность. Да и случилась ли? Грей спал. Абигейл сидела подле него в английском кресле. Дневное солнце, проникавшее в окно, приятно согревало. В комнате царила тишина. И Абигейл, должно быть, задремала. Ей пригрезилось, будто они идут по берегу и вдруг он поворачивается и тихо, но с чувством произносит: «Вы еще так молоды. Но где мне найти такую, как вы?»

Тут она проснулась и обнаружила, что Грей не спит и задумчиво ее рассматривает. Ей осталось гадать, сном или явью были его слова.

Примечательной особенностью бизнеса Мастера в тот период стали наезды Сьюзен из графства Датчесс. Время от времени она появлялась с двумя-тремя подводами с товаром. Мастер организовывал торговлю, а британцы знай радовались покупать. В последние месяцы этот бизнес сделался еще выгоднее, так как раньше зерно поставляли по реке с севера и занимались этим ирокезы. Но патриоты перегородили этот ручеек. В прошлый раз Сьюзен доставила два фургона зерна, и Мастер продал его в пять раз дороже, чем до войны.

Насчет этического аспекта этих сделок Сьюзен, когда Абигейл спросила однажды, на чьей та стороне, ответила просто:

– На стороне моих соседей, Эбби. И многих других. Если в графстве Датчесс правят патриоты, то я патриотка. Но если мое зерно купят по хорошей цене британцы, то я, черт возьми, продам. А что касается шелков, и чая, и вина, которые я вывожу из Нью-Йорка, то в моей округе полно патриотов, которые купят их с удовольствием и не спросят, откуда они прибыли.

– А как отнесется Вашингтон к тому, что ты продаешь нам зерно?

– Придет в бешенство. Но он не узнает.

– А Джеймс?

– Думаю, тоже, но и он не узнает.

Британские власти запрещали такую торговлю. Нью-йоркские купцы-лоялисты не имели права снабжать повстанцев чем бы то ни было, но на это смотрели сквозь пальцы. Британские торговцы были рады поставить северным патриотам любые предметы роскоши – лишь бы платили. Это сочли бы незаконным, поймай их кто за руку, а потому попадались немногие. Сьюзен просто платила караульным на выезде из города.

Но в этом деле Мастер продемонстрировал свою старомодную лояльность. Отлично зная, чем занимается Сьюзен, сам он неизменно отказывался участвовать в снабжении патриотов. Поэтому Абигейл была крайне удивлена беседой, которая состоялась в сентябре в отцовской библиотеке.

Грей Альбион был на службе. Накануне в благодарность за уход он преподнес Абигейл два красивых подарка. Одним была шелковая шаль, тщательно подобранная в тон к ее любимому платью, вторым – красиво переплетенное издание «Путешествий Гулливера»: однажды она обмолвилась, что любит эту книгу. И Абигейл была довольна и растрогана его хлопотами. В то утро он отправился в форт к генералу Клинтону, где собирался пробыть допоздна. Уэстон находился в школе, и Абигейл с отцом были одни, когда пришла Сьюзен.

На сей раз она прибыла в город с тремя подводами. Отец сразу же согласился пойти с ней и организовать распродажу. Но затем, к изумлению Абигейл, добавил:

– У меня на складе полным-полно шелка, да есть еще отличное вино и бренди. Не захватишь, когда поедешь обратно?

– Конечно, – рассмеялась Сьюзен.

Но Абигейл была потрясена:

– Отец! Ты ведь не будешь отоваривать патриотов?

Тот пожал плечами:

– Бессмысленно мариновать товар на складе.

– А если узнает генерал Клинтон?

– Будем надеяться, что этого не случится.

И что-то в тоне Мастера указало ей на некую перемену, которая по неизвестной причине произошла в отцовской душе.

Она увидела Грея Альбиона сразу, как только оставила отца и Сьюзен в библиотеке и вышла в холл. Она не слышала, как он вернулся. Он стоял неподвижно и пребывал в задумчивости. Испугавшись, что он мог услышать разговор, она вспыхнула, пролепетала какое-то извинение и метнулась обратно в библиотеку предупредить отца. Когда же снова вышла, Альбион уже исчез.

Весь остаток дня она гадала, что будет, если он слышал их речи. Сочтет своим долгом уведомить генерала Клинтона? Притворится, что ничего не знает? Ей оставалось только ждать.

Вечером она разнервничалась вконец, услышав, как он просит ее отца о беседе наедине. Мужчины удалились в библиотеку, закрыли дверь и какое-то время тихо переговаривались. Когда Альбион вышел, вид у него был серьезный, но он ничего не сказал. Абигейл спросила у отца, коснулся ли Грей темы незаконных поставок, но тот лишь ответил:

– Не спрашивай.

Поскольку в последующие дни отца никто не тронул, она сочла проблему решенной.

В скором времени Альбион вернулся к своим обязанностям. Генерал Клинтон перевел его в штаб, и дел стало вовсе невпроворот. Возможно, причина была исключительно в занятости, но Абигейл казалось, что Альбион, столь изящно отблагодарив ее за заботу, теперь старался чуточку отдалиться. И ей, хотя она понимала, что это несправедливо, поневоле стало досадно.

Атмосфера в доме тоже была немного гнетущей. Пришло известие о том, что губернатор-патриот забрал фермы Мастера. Это было ожидаемо, но все равно явилось ударом.

Из-за океана пришли новости еще худшие.

– Похоже на то, – сказал Альбион, – что вся Европа готова воспользоваться шансом ополчиться на Британскую империю. Франция убедила Испанию вступить в войну. Французский и испанский флоты вошли в Английский канал и вот-вот атакуют Гибралтар. Испанцы обязательно двинутся на нас во Флориде. Голландцы тоже против нас, а немцы и русские встали в сторонке полюбоваться нашим крахом.

Добавочным оскорблением стало то, что американский приватир Джон Пол Джонс возымел наглость напасть на берега самой Британии, применив для этого поставленные Францией корабли.

Прибыл новый контингент британских войск.

– Но половина из них больна, – доложил Альбион. – Теперь их придется изолировать, чтобы не заразили других.

После этого Абигейл почти не видела его в течение двух недель.

В начале октября, застав ее однажды вечером в гостиной, Грей Альбион застенчиво сообщил:

– Мисс Абигейл, несколько офицеров и я идем на бал. Я хочу спросить, не почтите ли вы нас своим присутствием.

Эти собрания, называвшиеся гарнизонными ассамблеями, обычно происходили дважды в месяц в большом зале Городской таверны на Бродвее, и она несколько раз побывала там с отцом. Однако прямое приглашение, сделанное лично Греем, застало ее врасплох, и она заколебалась.

– Наверное, я должен предупредить вас, – поспешно добавил он, – что этот бал может вам не понравиться.

– Неужели? Чем же?

– Это так называемый Эфиопский бал.

И Абигейл удивленно уставилась на него.

За последние полгода в Нью-Йорке укоренилось новшество. Все началось с того, что генерал Клинтон, изыскивая способы подорвать позиции патриотов, объявил, что все негры, которые служат в их армии, получат вольную и право заниматься любой торговлей и промыслом, если дезертируют в Нью-Йорк. Реакция оказалась более бурной, чем он ожидал, – такой, что он признался Мастеру: придется ограничить приток.

Это, естественно, привело патриотов в ярость. Патриоты Лонг-Айленда уже пострадали от своих беглых рабов, которые сообщили британским поисковым отрядам, где спрятаны их ценности. За Стейтен-Айлендом, в графстве Монмут, войска патриотов терроризировала бригада под командованием чернокожего офицера – полковника Тая. «Проклятые британцы опять баламутят рабов!» – негодовали они. Однако в городе последствия были более занятными.

– Я нашел себе и плотника, и управляющего складом, – радовался Мастер.

– А мы – долгожданное пополнение, – вторил ему Альбион.

Для черных бойцов на Бродвее обустроили дополнительные казармы.

Но главная неожиданность произошла в общественной жизни города. Странной особенностью империи было то, что, хотя Британия слыла лидером мировой работорговли и использовала рабов на сахарных плантациях, в самом королевстве их практически не было. Альбиону и другим подобным ему юнцам свободные чернокожие Нью-Йорка казались восхитительной диковиной – вот они и устроили танцы под скрипки и банджо черных. А чтобы добавить перцу, допустили и чернокожих гостей. Они нашли это чрезвычайно забавным и экзотичным.

– Не думаю, что ваш отец одобрит.

Действительно, отдельные лоялисты-тори выразили крайнее неудовольствие притоком вольноотпущенных чернокожих. Но Мастер был членом приходского управления церкви Троицы, а то придерживалось былой традиции в обеспечении школьного образования для черного населения.

– Я с удовольствием приду, – с легчайшим укором сказала Абигейл.

А отец предложил взять с собой Гудзона и его жену. Бал проводился неподалеку, и все решили пойти пешком.

На месте собралась большая толпа. Примерно половина ее были черные, гражданских белых пришло мало, остальные оказались британскими офицерами и их гостями. В зале горели тысячи свечей. Несмотря на перебои с продовольствием, закуски были великолепны. Оркестр был выше всяких похвал, и танцы проходили в обычном порядке, за тем исключением, что отказались от менуэта, поскольку ни у кого не лежала душа к французскому котильону. Взамен перешли сразу к джиге, рилу, кадрили и народным танцам. Мелодии были легкими, из тех, что у каждого на слуху: «Sweet Richard», «Fisher’s Hornpipe», «Derry Down». И Абигейл с удовольствием отметила, что, несмотря на всеобщее оживление, все было выдержано в духе очаровательной благопристойности.

Гудзон очутился в своей стихии. Абигейл поняла, что и не знала за ним таких талантов. Несколько раз она оказывалась с ним в паре, и он кружил ее, сияя любезной улыбкой. Она заметила, что его жена танцует с Альбионом. И он, конечно, не раз приобнимал ее за талию.

Уселись все вместе – Альбион с друзьями, Гудзоны и еще две черные пары, с которыми они сошлись. Беседа вышла очень веселой. Абигейл сделала Гудзону комплимент за его танец, и он серьезно поблагодарил ее в ответ.

– А я как танцую, миссис Гудзон? – бодро осведомился Альбион.

Та замялась, но лишь на секунду:

– Очень даже неплохо… для человека с одной здоровой ногой!

Это было встречено одобрительным гулом и смехом.

– Его нога достаточно хороша, чтобы скоро вернуться в строй, – заметил один офицер.

– Согласен, – улыбнулся Альбион.

– Как! – встрепенулась Абигейл. – Вы уезжаете?

– Да, – кивнул он. – Я узнал только сегодня, но генерал Клинтон собирается присоединиться к войскам на Юге и берет меня с собой. Так что я, наверное, снова побываю в бою.

– Когда же вы уезжаете?

– Думаю, в конце месяца.

– Идемте! – крикнул один из собравшихся. – Пора потанцевать!

Домой они тоже шли вместе. Было за полночь. Хотя в городе действовал комендантский час – на нем зачем-то настоял генерал Клинтон, – для некоторых общественных мероприятий сделали послабление. Уличные фонари там и тут светили достаточно ярко, чтобы идти без помех. Гудзоны шли впереди, Абигейл с Альбионом немного отстали. Она взяла его под руку.

– Постарайтесь на Юге, чтобы вас снова не подстрелили, – сказала она. – Я не смогу с вами снова нянчиться.

– Приложу все усилия, – ответил он. – Наверное, там будет страшная скука. Обойдется вообще без боев.

– Тогда вам придется приударить за какой-нибудь южной красавицей.

– Может быть. – Он немного помолчал. Затем тихо добавил: – Но где мне найти такую, как вы?

У нее екнуло в груди. Те самые слова. Значит, это был вовсе не сон.

Она захотела ответить какой-нибудь пустячной фразой, но в голову ничего не шло. Они продолжили путь.

Дойдя до дому, Гудзон отпер парадную дверь и проводил их в гостиную. Там было тихо. Все домочадцы спали.

– Джентльмену, наверное, угодно пропустить стаканчик бренди перед сном, – шепнул Гудзон. – Минутку, с вашего позволения.

В комнате было тепло. В камине еще тлели угли. Альбион поворошил их кочергой. Абигейл сняла плащ. Он повернулся.

– Не могу поверить, что вы уезжаете, – сказала она.

– Я этого не хочу. – Он смотрел на нее с чувством, в котором не приходилось сомневаться.

Она взглянула на него и разомкнула губы, когда он шагнул вперед и заключил ее в объятия.

Минуты шли, Гудзона все не было. Она слышала лишь вкрадчивое потрескивание огня в камине, пока они целовались – снова и снова, прижимаясь все крепче, и она поняла, что отдастся ему прямо здесь, не сходя с места, но вдруг отворилась дверь, и из коридора донесся голос отца, заставивший их отпрянуть друг от друга.

– А! – непринужденно воскликнул отец, выждав положенное время и войдя в гостиную. – Вы вернулись. Отлично! Надеюсь, праздник удался.

– Да, сэр, полагаю, что так, – ответил Альбион и, обменявшись с Мастером парой учтивых реплик, отправился в постель.

Все время, остававшееся до отъезда, Альбион был очень занят. Генерал Клинтон намеревался отплыть в Джорджию, имея на борту восемь тысяч бойцов. Хлопоча в порту, Альбион дни напролет пропадал на Лонг-Айленде и окраинных аванпостах.

День разлуки наступил слишком скоро. Перед погрузкой он отпросился проститься с приемной семьей, но первым делом вывел Абигейл в гостиную, чтобы побыть с ней наедине. Там он взял ее за руку и с неизбывной любовью посмотрел ей в глаза:

– Дорогая Абигейл! Как мне отблагодарить вас за все, что вы для меня сделали? А также за счастье находиться в вашем обществе? – Он выдержал короткую паузу. – Я отчаянно надеюсь, что мы увидимся. Но война непредсказуема. Поэтому, если волею случая этого не произойдет, я должен сказать, что проведенные с вами дни сохранятся в моей памяти как светлейшее, лучшее время в жизни.

Он нежно поцеловал ее в щеку.

Это было сказано от души, и Абигейл склонила голову, признательная за такой комплимент.

Но она ждала чего-то большего, сама не зная чего.

Позднее они с отцом взяли Уэстона и отправились на причал смотреть, как корабли покидают бухту.

Наступило и прошло Рождество. Сьюзен передала, что Джеймс отбыл с Вашингтоном в зимний лагерь. Пришли суровые холода. Улицы снова и снова заносило снегом. Замерз и стал не только Гудзон, но и бухта. Никто не припоминал подобного, и Абигейл не без тревоги думала о брате. На побережье штормило. О флотилии Клинтона не было никаких известий.

– Не забывай, что им нужно пройти Нью-Джерси, Виргинию и обе Каролины, – утешал ее отец. – Даже вороне лететь восемьсот миль!

Наконец пришли новости: корабли, изрядно потрепанные, достигли устья реки Саванны. Абигейл ждала письма от Альбиона. Оно пришло только в конце февраля и было адресовано ее отцу. В нем сообщалось, что Альбион жив и здоров, а войско под командованием Клинтона и Корнуоллиса готовится выступить против Южной Каролины, где сосредоточились патриоты. «Не приходится сомневаться, что нашей целью будет город Чарлстон». Он передал приветы всей родне; для Уэстона сделал беззаботную приписку – пусть, мол, готовится к крикетному сезону, как только позволит погода. Абигейл он заверил в самых теплых воспоминаниях.

– Я, разумеется, отвечу, – сказал Мастер и написал на следующий день письмо, к которому Абигейл приложила свое.

Оно далось ей нелегко и было коротким. Она поделилась кое-какими городскими новостями и рассказала о прогулках с Уэстоном. Но чем закончить? Можно ли доверить бумаге чувства? Не выдаст ли она себя? И как это будет воспринято? Или лучше написать что-нибудь легкомысленное и пусть он угадывает скрытую нежность? Она никак не могла решить, что выбрать.

В конце концов она просто выразила их с Уэстоном надежду на его благополучное возвращение: «Сыграете с ним в крикет, а мы с вами, может быть, потанцуем». Не верх совершенства, но сойдет.

Весна прошла тихо и мирно. Абигейл занималась Уэстоном и привычно писала отчеты для Джеймса. С Юга время от времени приходили новости. Победами над патриотами прославился доблестный и молодой командир кавалерии Тарлетон. В мае пришла срочная депеша: Чарлстон пал.

Нью-Йорк взорвался от радости. Были парады, банкеты, а вскоре прибыло письмо от Грея Альбиона.

– Это совершенно меняет дело, – сказал Джон Мастер. – Если мы победим на Юге и бросим все силы на Вашингтона, то вряд ли он выстоит даже со своими натасканными войсками. – Он коротко пересказал письмо Альбиона. – Похоже, этот молодчик Тарлетон полностью отрезал Чарлстон от Севера. По словам Альбиона, он действует жестоко, но с толком. Сдаются толпами. Скоро вся Южная Каролина снова окажется в руках у британцев. Плохи дела и у патриотов из Северной. Возможно, наш друг Риверс поторопился. – (Абигейл уже несколько месяцев не видела отца таким довольным.) – Генерал Клинтон настолько удовлетворен, что собирается оставить Корнуоллиса за главного и вернуться в Нью-Йорк.

– Значит, и Альбион вернется?

– Пока нет. Он хочет остаться с Корнуоллисом. Думаю, он ищет славы.

– Понимаю. А мне письма не вложил?

– Нет. Но благодарит за твое и шлет самые добрые пожелания, – улыбнулся отец. – Я дам тебе письмо. Прочти сама.

– Потом, папа, – сказала она и вышла.

Нью-Йорк ликовал несколько дней. Но не Абигейл. Говоря откровенно, она не знала, что и думать. Она обругала себя дурой. Молодой человек поцеловал ее перед уходом на войну. Сказал, что питает к ней нежные чувства. Возможно, так оно и было. Но это могло пройти. А что питает к нему она? Она и сама не понимала.

Ее мир окутался дымкой, в которой не различить ландшафта.

Она не сомневалась: Альбион оправдался с достоинством – так почему он отказался вернуться с генералом Клинтоном? И разве он не мог хотя бы написать лично ей? Неужели не сделал бы этого, питай он к ней чувства? После двух дней такой хандры отец, не выдержав, отвел ее в сторону и откровенно спросил:

– Дитя мое, чем ты так расстроена? Чем я провинился?

– Ничем, папа, честное слово.

Он помолчал, словно что-то обдумывая.

– Это как-нибудь связано с Греем Альбионом?

– Нет, папа. Вовсе нет.

– Мне кажется, Эбби, что все-таки связано. – Он вздохнул. – Жаль, что нет твоей матери. С отцом о таких вещах не поговоришь.

Абигейл сдалась:

– Я думала, что он хотя бы напишет мне. – Она пожала плечами. – Если я ему небезразлична.

Отец кивнул, как будто принял какое-то решение, и обнял ее за плечи.

– Ладно, Эбби, в таком случае я скажу тебе, в чем дело. Помнишь, как приехала Сьюзен и я отправил патриотам товары? Вечером ко мне зашел Альбион. Он говорил о тебе… в самых нежных выражениях.

– Правда?

– Он выразил свои чувства просто. По-настоящему благородно, – кивнул отец, вспоминая. – Но ты еще молода, Эбби, а война продолжается… и ни в чем нет уверенности… Мы решили, что лучше повременить. Дождаться конца войны. Кто знает, чем обернется? А до того считай его другом – ради себя не меньше, чем ради него. Дорогим другом.

Абигейл в упор посмотрела на отца:

– Он просил моей руки?

Тот замялся:

– Может быть, упомянул такую возможность.

– Ох, папа, – укоризненно сказала она.

– Значит, ты к нему неравнодушна?

– Да, папа.

– Что ж, мне он тоже нравится, – решился признать и Мастер.

– Очевидно, он хочет увезти меня в Англию?

– Не сомневаюсь. Я буду скучать, Эбби. Ты хочешь туда?

– А ты не поедешь?

– Может быть, если патриоты выстоят и победят.

– Тогда, папа, – улыбнулась она, – я скажу ему, что если папуля поедет, то поеду и я.

Соломон был счастлив. Стоял погожий июньский день, море искрилось. Под ясным синим небом, овеваемые юго-восточным бризом, они покинули воды Виргинии и направились на север к Нью-Йорку.

Корабль был французским. Они захватили его у берегов Мартиники с немалым грузом французских шелков, вина и бренди; нашелся даже сундучок с золотом. Капитан разделил экипаж и отправил с добычей в Нью-Йорк своего помощника с дюжиной человек из собственной команды, включая четырех рабов, и шестью пленными французами.

Соломон по-прежнему рассчитывал на свободу, но морем наслаждался. Жизнь на борту приватира, особенно принадлежавшего Мастеру, была не так уж плоха. А поскольку он был личной собственностью купца, ни капитан, ни помощник не трогали его, пока он добросовестно исполнял свои обязанности. Да и в любом случае он давно стал ценным членом команды. В последний шторм помощнику понадобилась его помощь, и он поставил Соломона за штурвал, а после сказал: «Я знал, что ты справишься».

Но Соломону не терпелось увидеться с отцом и матерью, вернуться в Нью-Йорк. А добыча была настолько богатой, что он не сомневался: Мастер выделит ему какую-то сумму.

Когда они заметили чужой корабль, тот уже вышел из Чесапикского залива и несся к ним на всех парусах. Помощник капитана взялся за бинокль и выругался:

– Пираты! Подняли звездно-полосатый флаг!

В дальнейшем Соломон счел, что помощник, видимо, спас ему жизнь, вручив пистолет со словами:

– Отведи проклятых французов в трюм. На палубе им веры нет. Если кто дернется – пристрели на месте.

И вот он оказался под палубой, когда наверху затрещали выстрелы, а после ударила пушка, накрывшая корабль картечью. Последовала серия ударов, за ними – громкий стук в крышку люка и грубый голос, приказывающий открыть. Он нехотя подчинился и выбрался наверх.