Текст книги "Нью-Йорк"

Автор книги: Эдвард Резерфорд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 59 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]

Его взору предстала мрачная картина. Бо́льшая часть нью-йоркской команды погибла или была близка к смерти. У помощника залило кровью всю ногу, но он был жив. На борт перешел с десяток патриотов, включая рыжего крепыша с кнутом и парой пистолетов за поясом. Французы же, выйдя и увидев патриотов, разразились многословными приветствиями на родном языке. Рыжий капитан быстро отогнал их в сторону и послал двух парней проверить трюм. Двое чернокожих уже лежали мертвые, но еще один раб, служивший коком, был вскоре обнаружен и поднят наверх.

– Больше никого, кэп, – доложили они.

Капитан повернулся к раненому помощнику:

– Вы, стало быть, французов ограбили? – (Помощник кивнул.) – Сами из Нью-Йорка? – (Тот кивнул снова.) – А это, – он указал на французов, – французский экипаж?

– Точно, – сказал помощник.

– Гм… Ребята, эти французишки наши друзья! – крикнул своим людям капитан. – Будьте с ними полюбезнее. – Он переключился на кока. – Он раб? – (Помощник кивнул.) – Каков на камбузе?

– Готовит хорошо.

– Пригодится. А этот? – Он повернулся к Соломону.

– В команде. Хорош в деле, – ответил помощник. – Очень.

Рыжий капитан вперился в Соломона пронзительными синими глазами.

– Ты кто, парень? – спросил он. – Раб или вольный?

Соломону пришлось соображать быстро.

– Я раб, босс, – сказал он угодливо. – Я, сэр, принадлежу капитану Джеймсу Мастеру, он патриот и служит у генерала Вашингтона.

– Как это так?

– Меня послали сюда силком, сэр, чтобы я не сбежал к капитану Мастеру. Ежели спросите, он замолвит за меня слово.

Это был умный ход, и пират призадумался, но ненадолго.

– Капитан Джеймс Мастер… Не знаю такого. Но это все равно не важно. Если ты его раб, то не мог не сбежать к проклятым британцам и получить вольную. И стать нашим врагом, насколько я понимаю. А теперь, будь я проклят, ты снова раб, парень. Да еще лживый, коварный, которого надо выпороть. – Но прежде чем продолжить разбирательство с Соломоном, он оглядел палубу, показал на трупы и крикнул своим людям: – За борт их! – Затем приблизился к помощнику. – Ты скверно выглядишь, приятель.

– Я выживу, – сказал тот.

– Не думаю, – возразил капитан, вытянул из-за пояса пистолет и выстрелил помощнику в голову. – Его туда же, – скомандовал он.

Покончив с этим делом, он снова занялся Соломоном: встал напротив, широко расставив ноги, и принялся сверлить его взглядом, задумчиво ощупывая кнут.

– Да, порка тебе нужна. – Он помолчал, подумал, потом кивнул. – Но я, пожалуй, не буду тебя пороть. Нет, я вместо этого навру с три короба. Я скажу, что тебя никогда не пороли, потому что ты самый смирный, покорный, трудолюбивый, богобоязненный ниггер, какого видел свет. Вот что я скажу, – кивнул он. – А знаешь почему?

– Нет, босс.

– Потому что ты лживый лоялист и сукин сын, беглец, и я собираюсь тебя продать.

Мастер понял, что лишился добычи, только когда вернулся капитан, который рассчитывал увидеть французское судно в Нью-Йоркском порту. Пришлось сказать Гудзону, что его сын пропал.

– Не думаю, что наш французский корабль затонул, – объявил он домочадцам. – Скорее всего, его захватили. Соломон еще, может быть, обретается где-то, и мы не должны терять надежды.

Если корабль остался на плаву, то рано или поздно о нем сообщат.

Тем временем с Юга продолжали поступать новости о военных успехах британцев. Герои-патриоты – Рутледж, Пикенс и Мэрион, известный как Болотный Лис, – продолжали отчаянные попытки нанести урон красномундирникам и их сторонникам, но армия южных патриотов находилась не в лучшей форме. Конгресс направил в Южную Каролину генерала Гейтса, но Корнуоллис вскоре разбил его в сражении при Камдене.

Желая отвлечь домашних от тайных тревог, Мастер всем нашел дело. У них неоднократно отобедал вернувшийся в Нью-Йорк генерал Клинтон, и Рут с Абигейл пришлось постараться, чтобы обеды получились на славу. Из речей генерала и его офицеров Абигейл поняла, что война представляется им выигранной. Так же думал и ее отец.

– Я твердо уверен, что Клинтон что-то замышляет, – сказал он ей. – Но он помалкивает.

Особенным удовольствием для Абигейл стал обед, на который генерал Клинтон привел двух новых гостей. Одним был губернатор Уильям Франклин, изгнанный патриотами из Нью-Джерси и перебравшийся в город.

За сыном Бена Франклина было интересно понаблюдать вблизи. В его лице угадывались многие отцовские черты. Но если ухоженное лицо отца было веселым и круглым, то у сына оно оказалось более худым, аристократичным и несколько кислым. Что касалось его отношения к патриотам, то он высказался откровенно:

– Мисс Абигейл, я вправе сказать это в вашем доме, поскольку мой отец – патриот, как и ваш брат. Бесспорно, что на стороне патриотов есть люди принципа, но большинство я считаю бунтовщиками и разбойниками. В Нью-Джерси у меня сохранился приличный отряд, который за ними охотится. И лично я буду искренне рад вздернуть каждого, кто попадется.

Она сочла его неприятным.

Совсем другое дело – молодой майор Андре. Он был примерно одних лет с ее братом – швейцарский гугенот с легчайшим французским акцентом, который придавал его речи особый шарм. Но в полный восторг привело ее то, что он, служа в штабе Клинтона, хорошо знал Грея Альбиона. Они проговорили о нем весь вечер.

– Я должен признаться, мисс Абигейл, – сказал Андре, – что слышал о вас от Альбиона и он говорил с восхищением.

– Правда? – Она чуть зарделась от удовольствия и ничего не смогла с этим поделать.

Он любезно улыбнулся:

– Не хочу показаться нескромным, мисс Абигейл, но он отзывался о вас в крайне почтительных выражениях. Опять же не хочу дерзить, но у меня создалось впечатление, что и вы относитесь к нему хорошо.

– Это так, майор Андре, – признала она. – Очень хорошо.

– По моему мнению, это высшая похвала. – Он помедлил. – Еще он сказал, что был очень дружен с вашим братом Джеймсом…

– Надеюсь, что когда-нибудь эта дружба возобновится.

– Мы все на это уповаем, – согласился он.

– Ну как тебе, Эбби, понравился вечер? – спросил отец, когда гости разошлись.

– Он и правда был очень удачным, – ответила счастливая Абигейл.

Тем бо́льшим было потрясение, когда отец сообщил спустя десять дней:

– Майор Андре арестован и, видимо, будет повешен.

– Как? Где?

– В верховьях Гудзона. По пути в Вест-Пойнт.

На другой день Клинтон предоставил Мастеру полный отчет.

– Ну и дела! – сказал тот Абигейл. – Теперь я знаю, что замышлял Клинтон, хотя он и не мог просветить меня раньше. Он планировал это больше года, а молодой Андре выступал посредником.

– Что планировал, папа?

– Взять под контроль Вест-Пойнт. Потому что тот, кто владеет Вест-Пойнтом, владеет и Гудзоном. Заберите у Вашингтона Вест-Пойнт – и он получит смертельный удар. Это могло стать концом войны.

– Мы собирались захватить Вест-Пойнт?

– Нет. Купить. Фортом командовал Бенедикт Арнольд, один из лучших военачальников Вашингтона. Клинтон обрабатывал его больше года – в основном, как он говорит, обсуждали сумму. Арнольд намеревался передать форт нам.

– Предатель!

Отец пожал плечами:

– Человек не знает, кому служить. Недоволен приказами патриотов, разочарован их обращением к французам. Захотел денег для семьи. Но да, предатель.

– По отношению к Вашингтону. Генералу Клинтону он, наверное, мил.

– Вообще-то, Клинтон его презирает. Но он признался, что заплатил бы и дьяволу, только бы заполучить Вест-Пойнт.

– И что же стряслось?

– Наш друг Андре поехал обсудить окончательные условия. Потом его схватили, и патриоты раскрыли план. Так что Вашингтон по-прежнему владеет Вест-Пойнтом, а Арнольд переметнулся к нам.

– А Андре?

– У него дела плохи. Он как дурак снял форму и был причислен к шпионам. По законам военного времени Вашингтон и его люди должны такого повесить. Но им не хочется, – похоже, он им нравится, и они пытаются заключить сделку.

– Интересно, знаком ли он с Джеймсом.

– Может быть. Я не удивлюсь.

Через несколько дней Мастер сообщил о развязке:

– Боюсь, Андре повешен. Клинтон чуть не плакал. Сказал, что его хотели обменять на Арнольда, но он не согласился – иначе впредь к нему не перейдет ни один патриот. Вот его бедного Андре и повесили…

На миг она задалась мыслью, присутствовал ли на казни Джеймс, но решила не думать об этом.

Направляясь к каменному дому, где содержался приговоренный, Джеймс Мастер не собирался там задерживаться. Сделать жест милосердия его послал лично Вашингтон. Он намеревался быстро и вежливо выполнить поручение, а после уйти. Конечно, ему было жаль этого малого – скверная история, – но Джеймсу Мастеру было некогда разводить сантименты.

Любой, кто увидел бы Джеймса Мастера после двухлетней разлуки, остался бы потрясен переменой. Начать с того, что исхудало лицо. Но появилось и нечто другое: плотно сжатые зубы и натянутость щек, выдававшие то боль, то горечь, в зависимости от настроения. Для всех, кто его любил, еще худшим стал взгляд. В нем поселилась решимость, но также – разочарование, гнев и отвращение.

Всему перечисленному не приходилось удивляться. Последние два года были ужасными.

Втягивание в войну французов явилось циничным, хотя и крайне важным актом. Но Вашингтон все же надеялся приобрести чуть больше, чем получил. Адмирал д’Эстен до смерти напугал британцев, но когда Вашингтон попытался уговорить его на крупную совместную операцию по захвату Нью-Йорка, отказался и проводил теперь бо́льшую часть времени в Вест-Индии, где его флот активно мешал британцам отстаивать их многочисленные интересы. В июле в Ньюпорт, что на Род-Айленде, прибыл генерал Рошамбо с шеститысячным войском. Но он настоял на том, чтобы остаться с французскими кораблями, которые были заперты там британским флотом, а потому не трогался с места и мог бы с тем же успехом не появляться. По мнению Джеймса, французы считали американские колонии второстепенной заботой. Если патриоты искали моральной поддержки, то были одиноки почти как в самом начале.

Да и сами британцы вели себя неприглядно. В патриотических газетах поднялся вой из-за жестокого обращения с американскими пленными, и Вашингтон неустанно клеймил британское командование. Но Джеймс, вопреки всему, не вполне был готов поверить в то, что люди, среди которых он жил и которых якобы знал, способны на такие зверства. Его окончательно просветило письмо от отца. Само по себе оно было коротким. В нем сообщалось, что Сэм Флауэр умер от болезни в плавучей тюрьме, могилы нет и в помине, а завершалось письмо следующими словами: «Больше, мой дорогой сын, я ничего не могу и не хочу говорить». Джеймс знал своего отца. То, что было сказано, и то, что не было, уверило его в худшем. Его захлестнула волна ярости и отвращения, которые за долгие месяцы претворились в закоренелую, жгучую ненависть.

Прошлая зима выдалась кошмарной. Лагерь Вашингтона в Морристауне был выстроен на совесть. Стены бревенчатых хижин обмазали глиной, а сам Вашингтон поселился в добротном доме по соседству. Но никто не мог предсказать капризы погоды. Двадцать восемь бурь похоронили бойцов под снегом, который вырастал почти до крыш. Иногда приходилось по нескольку дней голодать. Вашингтон воодушевлял их – он даже организовал в местной таверне танцы для офицеров, хотя добираться туда пришлось на санях. Но к исходу зимы Континентальная армия выдохлась.

Весна и лето ознаменовались лишь новыми поражениями на Юге. Две с половиной тысячи бойцов попали в плен при Чарлстоне, и это не считая местного ополчения. Но патриоты держались и надеялись на лучшее – отчасти потому, что люди, подобные Джеймсу Мастеру, не сомневались ни секунды, что коль скоро прониклись столь сильной ненавистью к врагу, то обратной дороги нет.

И к каменному зданию, где томился и ждал расправы несчастный майор Андре, приблизился человек мрачный и безжалостный.

Лагерь у озера Таппан заливало солнце. До северной оконечности Манхэттена было всего десять миль по Гудзону. Десять миль, но невезучему узнику не удалось их преодолеть. Андре, конечно, не повезло, но он был еще и глуп, коль скоро снял, расставшись с изменником Арнольдом, свою форму и попытался улизнуть неопознанным. Этот поступок превратил его в шпиона. Вашингтон настоял на честном, официальном суде, чтобы он выступил в свою защиту, однако это вряд ли могло повлиять на вердикт, и завтра ему была уготована петля.

Андре тихо сидел в своей комнате-камере. Он писал письма. На буфете стояли остатки еды со стола Вашингтона. В последние дни Джеймс несколько раз видел его издали, но побеседовать не довелось. Когда он вошел, молодой швейцарец учтиво поднялся, и Джеймс сообщил ему о цели своего прихода.

– Генерал поручил мне проверить, что вы ни в чем не нуждаетесь. Если вы хотите отправить письма или чего-то еще, то я могу устроить…

– Пожалуй, у меня есть все, что мне нужно, – со слабой улыбкой ответил Андре. – Вы назвались капитаном Мастером?

– К вашим услугам, сэр.

– Как странно! В таком случае я, похоже, имел удовольствие совсем недавно отобедать с вашим отцом и сестрой. – При виде удивления Джеймса он добавил: – Тогда я не думал, что мне выпадет честь познакомиться и с вами. Наверное, вам интересно узнать, как у них дела.

За десять минут Андре дал ему полный отчет о житье-бытье отца и сестры. Он заверил его, что оба пребывают в добром здравии и хорошем расположении духа. Нет, признал он, малыша Уэстона повидал только мельком, но Абигейл сказала, что с ним все в порядке и он доволен учебой. Новости и впрямь оказались приятными для Джеймса. Зимой все сношения с родными прервались, и за последние месяцы он только раз получил о них сведения, когда сумел навестить Сьюзен. Удовлетворив его интерес и выдержав короткую паузу, Андре негромко произнес:

– Когда я был в Чарлстоне у генерала Клинтона, мне выпало удовольствие познакомиться и с вашим старым другом. Греем Альбионом.

– С Греем Альбионом? – Джеймс уставился на него и чуть не обмолвился, что больше не числит Альбиона в друзьях. Но быстро взял себя в руки и вежливо ответил, что да, у него сохранились самые светлые воспоминания о жизни в лондонском доме Альбионов.

– В Чарлстоне я узнал о глубокой привязанности Альбиона к вашей сестре, – продолжил Андре. – И было очаровательно услышать от нее, что это чувство взаимно.

– Вот как, – произнес Джеймс.

– Будем надеяться, – сказал Андре, – что, когда эта несчастная война так или иначе закончится, эти милые молодые люди обретут желанное счастье. – Он помолчал и пожал плечами. – Быть может, я засвидетельствую это с небес.

Джеймс ничего не ответил. Он уставился в пол, немного подумал и, сделав любезную мину, осведомился:

– Как вам показалось – Грей собирается вернуться в Англию, если они поженятся?

– Несомненно. Насколько я понял, там очень дружная и покладистая семья.

– Это правда, – согласился Джеймс и приготовился уйти.

Тогда Андре решился:

– Друг мой, вы все-таки можете мне пособить. Я уже направил просьбу генералу, но если вы способны на него повлиять, то, может быть, окажете любезность меня поддержать. Шпионов вешают, как преступников. Он совершит доброе дело, если позволит мне быть расстрелянным как джентльмен.

В октябре отец сказал Абигейл, что получил письмо от Грея Альбиона, – тот написал, что армия выступает на север. Похоже, Корнуоллис счел возможным пройти по всему Восточному побережью. Джон Мастер был настроен менее оптимистично.

– Клинтон обеспокоен. Он говорит, что Корнуоллис неплохой полководец – отчаянный, всегда рвется в бой, но в этом и его слабость. В отличие от Вашингтона, Корнуоллис так и не научился терпению. После недавних побед он стал героем на час, пользуется своими аристократическими связями, общается напрямую с правительством и воображает, будто может делать что вздумается. Клинтона вынудили направить ему подкрепление, но он боится, что Корнуоллис переоценивает себя.

Он не развил эту тему, но Абигейл поняла намек:

– Ты хочешь сказать, что Альбиону грозит опасность бо́льшая, чем он думает?

– О нет, я смею надеяться, что с ним ничего не случится, – ответил отец.

В дальнейшем Клинтона заставили отрядить к Корнуоллису новые войска. Он отдал их под командование опытного военного – своего нового подчиненного, предателя Бенедикта Арнольда.

Джеймс Мастер не пошел на казнь Андре. Просьбу Андре о расстреле не удовлетворили, но ему позволили самому надеть на шею петлю, и он сделал это так ловко, что, когда телега отъехала и он повис, смерть наступила почти мгновенно.

Однако в последующие месяцы Джеймс постоянно размышлял над словами Андре, касавшимися Абигейл. Если бы он мог повидать сестру, то сразу бы и заставил ответить. Но он ничего не мог сделать – одна только мысль о его тайном проникновении в город взбесила бы Вашингтона. Он взялся за письмо к отцу, но отложил его по ряду причин. Во-первых, было ясно, что Грея Альбиона в Нью-Йорке нет и вряд ли их отношения развиваются. Во-вторых, он не хотел доверяться бумаге, так как письмо могло оказаться в чужих руках. Но главной была обида на сестру – за то, что поступала против его воли, и на отца – за то, что тот, как и она, ничего ему не сказал. Поэтому он напряженно обдумывал случившееся.

И Бог свидетель, наступившей зимой у него было много времени на размышления.

Свой зимний лагерь Вашингтон снова разбил в Морристауне. Однако на сей раз он рассредоточил свои войска, надеясь на то, что люди и лошади будут питаться получше. Зима выдалась непохожей на прошлую, но горя было хоть отбавляй. Континентальные бумажные деньги, печатавшиеся конгрессом, практически обесценились – они подешевели в три тысячи раз. Считалось, что войска должны получать жалованье из тех провинций, откуда пришли, и пенсильванцам, например, не платили уже три года. Обнаружив, что крупная группа бойцов была на грани мятежа, генерал Клинтон выслал гонцов с предложением полной выплаты жалованья, если солдаты перейдут на его сторону, но пенсильванцы, как бы ни были злы, восприняли этот подкуп с презрением, а после им, слава богу, наконец заплатили. Звучали и другие протесты, но войска патриотов все-таки пережили зиму без серьезных потерь.

Тем не менее силы патриотов были на исходе. Стремясь сплотить остатки войск на Юге, Вашингтон послал к ним неукротимого Натаниэля Грина, но знал, что бойцов там осталось ничтожно мало. При всей своей выдержке и закалке он признался Джеймсу: «Если летом к нам не примкнут французы и не помогут нанести мощный удар, то я не знаю, как продолжать войну». И никому не хотелось думать о последствиях падения патриотов.

Заняться же до тех пор было нечем, и Джеймс, пока тянулись долгие и унылые месяцы, размышлял об Альбионе и сестре. Мало того что окружающий мир был зловещ и полон опасностей – его одолевали фантомы. Он чувствовал себя брошенным родными, беспомощным, никчемным. Его одолевали воспоминания о неудачном браке и мысли о надменности, холодности и жестокости англичан. Порой ему, пусть и вовсе несправедливо, мнилось, что Альбион и сестра действовали с умышленным коварством, и он изнемогал от слепой ярости. В конце концов он решил, что Альбион задумал разрушить его семью, похитить сестру и увезти ее в отныне ненавистную Джеймсу страну. «Да что там говорить, – подумал он даже, – если я не выживу, то они с отцом, чего доброго, вывезут в Англию и Уэстона!»

За всеми этими фантазиями, которыми он мучил себя, скрывалось страстное, раньше неведомое чувство собственной принадлежности. Абигейл и Уэстону, его обожаемой родне, не бывать англичанами. Ему была невыносима сама мысль об этом. Они не англичане, они американцы.

Весной просочились новости с Юга. Патриоты вступили в бой с Корнуоллисом и нанесли ему урон. Даже грозный Тарлетон был тяжело ранен. Но Корнуоллис и Бенедикт Арнольд наступали в Виргинии. Пал Ричмонд, а ныне Арнольд обосновался на побережье.

Вашингтон – и это было для него типично – не мог не заметить, хотя и не знал причины, что Джеймса что-то гложет, и вызвал его к себе.

– Мы не можем позволить Корнуоллису и Арнольду хозяйничать в Виргинии, – заявил Вашингтон. – Я посылаю туда три тысячи человек – посмотрим, что выйдет. Командование поручаю Лафайету, потому что доверяю ему. Думаю, и вы там пригодитесь, Мастер.

Прошел май, за ним июнь. Погода стояла теплая, и Нью-Йорк ненадолго притих. Было известно, что Лафайет выступил на Юг, но большинство продолжало считать, что если Вашингтон заручится достаточной поддержкой французов, то в скором времени непременно возобновит военные действия и на Севере.

О Джеймсе не было вестей, и Абигейл не знала, рядом ли он или уже далеко. Однако в последнее время она начала испытывать неотступный ужас. Недели шли, и эти зловещие предчувствия только усиливались. Она боялась поделиться своими страхами и уже этим навлечь беду – того и гляди сбудутся. Оставалось держать их при себе.

– Я только что был у Клинтона, – сообщил однажды отец. – Он уверен, что Вашингтон собирается атаковать Нью-Йорк. Он хочет вернуть Корнуоллиса, но Лондон ратует за проклятую виргинскую авантюру и не желает об этом слышать. – Мастер пожал плечами. – Корнуоллис сражается с Натаниэлем Грином и побеждает, но каждый раз теряет людей, а Грин перестраивается и лезет снова. Наши командиры все еще ждут большого восстания лоялистов, но его как не было, так и нет, а партизаны-патриоты нападают на все аванпосты подряд. Корнуоллис загоняет себя в угол. Клинтон приказал ему обустроить морскую базу, а войска переправить сюда, но тот, хотя и говорит, что создает эту базу в Йорктауне, не прислал Клинтону ни одного бойца.

В разгар лета пришли новости, которых с нетерпением ждал Вашингтон и боялся Клинтон. Из Франции выступил новый флот под командованием адмирала де Грасса. В скором времени он появился на горизонте. К июлю же Рошамбо, с его пятитысячным обстрелянным войском, покинул Род-Айленд и выдвинулся навстречу Вашингтону за городскую границу в Уайт-Плейнс. Вашингтон подводил и разворачивал отряды все ближе и ближе. Британские разведчики доложили: «Мы видели американцев. Они будут здесь через считаные часы». Улицы города заполнились войсками. Укрепляли северный Палисад. Юный Уэстон пришел в возбуждение.

– А сражение будет? – спросил он.

– Не думаю, – солгала Абигейл.

– А папа придет нас защищать?

– У генерала Клинтона хватит солдат.

– Я все равно хочу, чтобы пришел папа, – ответил Уэстон.

Но странное дело – ничего не произошло. Текли долгие августовские дни. Город напрягся, но французы с американцами не трогались с места. Казалось, они чего-то ждут.

А потом, в конце месяца, они вдруг отошли. Французские войска, основные силы Вашингтона, внушительный французский флот – все они отступили. Очевидно, план изменился.

– Наверное, решили, что взять Нью-Йорк не так-то легко, – предположила Абигейл.

Но отец покачал головой.

– Есть только одно объяснение, – сказал он. – Они готовят ловушку для Корнуоллиса.

Но судьба Британской империи не зависела от армии. Этого не было никогда. И никогда не будет. Ее опорой был британский флот, который повелевал океанами, снабжал необходимым солдат и спасал их в случае нужды.

В конце августа в Нью-Йоркскую бухту прибыла дюжина кораблей. Ими командовал первоклассный моряк – адмирал Родни.

– Но он привел всего двенадцать кораблей, а нам нужен целый флот! – посетовал Мастер.

Узнав об опасном положении Корнуоллиса и добавив к своей флотилии двенадцать нью-йоркских военных кораблей, Родни немедленно взял курс на Чесапикский залив. Но в скором времени в заливе снова нарисовались паруса, и его потрепанные корабли вернулись в бухту.

– Их было слишком мало, Абигейл. Де Грасс побил их, – сказал Мастер. – Родни готов повторить попытку, но ему придется восстановить силы.

Ремонт британских кораблей продвигался медленно. Они серьезно пострадали.

– Клинтону известны слова Корнуоллиса, – доложил Мастер. – Похоже, тот увяз по уши и ему не выбраться.

Но корабельные плотники управились не скоро, и флот выдвинулся лишь в середине октября.

Джеймс Мастер пристально рассматривал Йорктаун. Это был городишко со скромными пристанями на берегу реки Йорк. За рекой, в Глостер-Пойнте, расположился намного меньший лагерь британцев. Французы и патриоты заключили Корнуоллиса в широкое полукольцо. Будь он сильнее, то удержал бы на границах четыре главенствующих наружных редута. Но он решил, что не удержит, и те уже были заняты союзниками.

Настоящими союзниками. При первой встрече с Вашингтоном французский генерал Рошамбо незамедлительно и со всей обходительностью встал под его начало. Вашингтон, в свою очередь, совещался с ним по каждому поводу. Французы в красивых белых мундирах заняли левую часть полукруга; континенталы Вашингтона носили синие мундиры, если имелись, а милиция была одета в простую и грубую одежду. Без подкрепления с Cевера южная армия Корнуоллиса, состоявшая из красномундирников и гессенцев, одетых в синее по прусскому обычаю, теперь насчитывала шесть тысяч бойцов. Число союзников превышало шестнадцать тысяч.

Осада началась в конце сентября и длилась уже две недели. Пять дней назад Вашингтон лично произвел первый выстрел и положил начало штурму. Палили упорно и с толком. Британцы несли потери, но стрельба велась с дальнего расстояния. Теперь пришло время подступить ближе. Для этого предстояло взять штурмом внутренние редуты.

План Вашингтона был отчасти коварен. Обычный обстрел предполагалось продолжать весь день, затем в половине шестого вечера отряду французов надлежало осуществить отвлекающий маневр и выступить против одного из западных редутов. Вскоре после этого армия как бы начнет общее наступление на йорктаунские позиции. А настоящий удар будет нанесен после того, как враг переполошится и придет в окончательное смятение.

На самом деле – два удара. Два отряда по четыреста человек должны были взять штурмом девятый и десятый редуты, которые находились на восточном берегу реки. Девятый редут поручили атаковать французам, десятый – патриотам. Атаку предстояло возглавить Александру Гамильтону в сопровождении, с разрешения Лафайета, Джеймса Мастера.

И вот Джеймс ждал, радуясь возможности перейти к действиям. Он не помнил, когда бывал настолько взволнован. Атака будет, безусловно, кровавой. Бойцы примкнули штыки, а многие вооружились топорами для прорыва через укрепления.

Близился вечер, но было еще вполне светло. Он увидел, как французы приступили к своему отвлекающему маневру за оборонительным рубежом. Взглянул на лица бойцов. Ожидание немного страшило, но когда настанет время идти в атаку, все прочее будет забыто. Остались считаные минуты. Он чувствовал, как пульсирует в жилах кровь.

Джеймс осознал, сколь ужасающими выглядели движущиеся шеренги для измотанных британцев. Он ждал сигнала. Минуты казались вечностью. Он сжимал шпагу. Кроме нее, он был вооружен двумя пистолетами. Он ждал. И вот сигнал был подан.

Они снялись с места. До редута было недалеко, каких-то сто пятьдесят ярдов. Как странно! Они наступали, но все вокруг словно замедлилось. Британцы увидели их. Грянули выстрелы, и он услышал, как мимо виска просвистела мушкетная пуля, но едва ли обратил на это внимание. Перед ним вырастали высокие земляные валы. Бойцы крушили наружные укрепления, рубили изгородь топорами и врывались внутрь. Они перебрались через внушительный ров и начали взбираться на бруствер. Джеймс увидел перед собой британский шлем и ринулся вперед, готовый сразить неприятеля. Но какой-то боец опередил его и сделал выпад штыком.

Джеймс очутился за бруствером, красномундирники были всюду. Они отступали, уворачиваясь от залпового огня. Все решала скорость. Не думая ни о чем, он бросился вперед, краем глаза отметив, что с ним бегут еще трое или четверо. Красномундирник вскинул мушкет, но Джеймс со всей силы вонзил в него свой клинок чуть ниже грудины и ощутил, как сталь прошла сквозь плотный мундир и уткнулась в хребет. Упершись ногой в тело, Джеймс выдернул шпагу до того, как красномундирник упал.

Дальше какое-то время царила такая неразбериха, что Джеймс и сам не помнил, что делал. Редут превратился в куча-мала, и «красные мундиры» откатывались под превосходящими силами противника. Мастер очутился возле палатки и двинулся вокруг нее. Перед ним вырос красномундирник с мушкетом наперевес. Джеймс отбил удар штыком, а самого британца продырявил другой боец. Странно: палатка выглядела заколдованным препятствием посреди хаоса. Полог был откинут. Внутрь ввалился раненый британский офицер, теперь лежавший на земле. Из ноги текла кровь. Шлем отсутствовал, и Джеймс увидел копну всклокоченных волос. Он вынул пистолет, и офицер повернулся, считая смерть неизбежной.

Это был Грей Альбион. Он ошеломленно уставился на Джеймса, но не улыбнулся. Шел как-никак бой.

– Ну что же, Джеймс, – произнес он ровно, – если меня убьют, то пусть лучше ты.

Джеймс помедлил.

– Если ты сдашься, то будешь моим пленником, – сказал он холодно. – Если нет, я стреляю. Таковы правила.

Альбион огляделся. Британцы отступали, и бой, похоже, удалился от палатки. Ждать помощи было неоткуда. Его шпага лежала рядом, но нога пострадала, а Джеймс был вооружен. Если пистолет не даст осечку, ему конец. Он вздохнул.

И тогда Джеймс заговорил снова:

– Еще одно. Ты оставишь в покое мою сестру. Ты прекратишь с ней всякую переписку и никогда не попадешься ей на глаза. Тебе понятно?

– Я люблю ее, Джеймс.

– Выбирай.

– А если я откажусь?

– Я выстрелю. Никто не узнает.

– Не похоже на речь джентльмена.

– Нет. – Джеймс прицелился ему в голову. – Выбирай. Мне нужно обещание.

Альбион поколебался.

– Как пожелаешь, – наконец произнес он. – Обещаю.

С падением редутов лагерь Корнуоллиса оказался открыт для обстрела. Спустя два дня тот попытался прорваться и переправить войска через реку, но ему помешало ненастье. Спустя три дня, 19 октября, он сдался, не видя другого выхода. Его войска промаршировали с песенкой «Derry Down».

19 ноября 1781 года в Нью-Йорк пришел корабль из Виргинии. На борту был сам лорд Корнуоллис. Его войска содержались на транспортных судах, но он выхлопотал себе освобождение под честное слово, чтобы вернуться в Лондон и там объясниться.

В ожидании корабля лорд Корнуоллис поселился в городе и занялся письмами. Он прибыл в Нью-Йорк никак не с целью насладиться обществом. Говорили, что лорд Корнуоллис находится в напряженных отношениях с генералом Клинтоном. Клинтон считал Корнуоллиса безрассудным, а тот мог напомнить, что следовал приказам из Лондона. Клинтон, по его мнению, оказал ему недостаточную поддержку. Предвидя катастрофу, оба готовили оправдания.

Тот же корабль доставил письмо от Джеймса. Оно было пылким и полным новостей. Все указывало на то, что после победы в Йорктауне Вашингтон вознамерился нанести удар по Нью-Йорку и закончить войну. Но адмирал де Грасс горел желанием нанести британцам дополнительный удар на Карибах. «Поэтому осмелюсь сообщить, – писал Джеймс, – что мне придется еще несколько недель протомиться у врат Нью-Йорка с мыслями о доме и дорогих близких». Однако Джеймс верил, что окончание войны не за горами.